Принц и разбойник: укради меня, если посмеешь

Гарри честно действовал так, как наказал ему Джордж. Не от страха ослушаться, а оттого, что своего плана не имел совсем. Телега, хоть и легкая, ехала не слишком быстро и маневрено. Колеса подскакивали на камнях, вязли на поворотах, оглобли натужно скрипели, лошадь тяжело дышала. На прямой дороге среди полей им негде было укрыться. Гарри снова обернулся — за ними еще не выслали погоню, но этого ждать недолго. Сверток пахучего одеяла, что отдал Хагрид со словами «вот это не жалко», покачивался в такт стуку копыт и подпрыгивал на ухабах. — Хорошо его Джинни приложила, да? — зачем-то спросил Гарри у лошади. Она фырчала и похрипывала. — Тяжело тебе небось тащить телегу рысью, — снова риторически произнес Гарри. Привычка разговаривать с животиной у него от Хагрида и Чарли, да и Сириус уж очень часто вполне осознанно воет с собаками в их лагере. Ну и пусть Джинни с Роном ржут — с кем еще общаться теперь, когда он наедине с бессознательным принцем и этой лошадью? Они съехали с небольшого холма. Дорога уходила далеко вперед. Гарри натянул вожжи. — Стой, хорошая, давай хоть телегу с тебя снимем, не так тяжко будет. За холмом со стороны города их не должно быть видно сейчас. От погони не спасет, но от взора стражников со стен — вполне. До лесу эта лошадь с телегой совсем загнется. Гарри спрыгнул на землю и принялся отцеплять упряжь. — Как тебя звать-то, хорошая? — как мог ласково он провел руками по левому боку. Не привязанная, не стреноженная, она вполне могла убежать, но у Гарри не было времени на это, он просто надеялся, что она не захочет убегать от него. — Ты вообще точно кобыла, кстати? Хагрид не сказал ничего, — снимая хомут и отбрасывая его на землю, Гарри мельком заглянул вниз. — Точно. Хорошо, я тебя тогда сам назову, идет? — шустро почесывая меж ушами, он убрал шоры с ее глаз. Лошадь поглядела в ответ умными черными глазами и фыркнула. — Верхом поедем. Без седла и без поводьев. Справимся, как думаешь? — дрожащим голосом бесполезно спросил Гарри, поправляя узду. Поглаживая круп с левой стороны, он обошел ее и наклонился над оставленной на земле телегой. Скинув пахучее одеяло, Гарри оглядел такую неуместную на фоне грязного льна, дорожной пыли и скрипучих досок атласную ткань, разметавшуюся лазурной кляксой по телеге; тонкую, гибкую фигуру, беззащитно сжавшуюся в комок, и искаженное лицо. Такая белая кожа, почти прозрачная на полуденном солнце — Гарри никогда такой не видел. Как будто этот принц никогда не подставлял лицо под теплые лучи, не бывал вне укрытия высоких стен и густых, идеально высаженных яблонь. Изогнутые брови будто болезненно хмурились — оказывается, они существуют, просто такие светлые, что на белоснежной коже и не видно. На плотно сомкнутых ресницах плясали солнечные зайчики… Гарри внезапно прилетело по лицу жестким хвостом. Отплевавшись, он возмущенно уставился на лошадь, но та отвернулась и наклонила шею, словно пощипывала травку. Гарри выразительно посмотрел на каменистую дорогу без проблеска растительности и вдруг спохватился. — Ты права, я снова засмотрелся! Чудо просто, что за нами до сих пор не выслали целую гвардию. Не знаю, может, это Билл так постарался… Изо всех сил стараясь не смотреть на его лицо, Гарри подхватил принца на руки и тяжело водрузил на спину лошади. — Ни твоей клички, ни его имени не знаю. Так и звать вас что-ли: «принц» да «лошадь»? Не, так не пойдет, я соображу тебе имечко… — бормоча и успокаивая то ли ее, то ли себя, Гарри сдвинул телегу так, чтоб не мешалась, мстительно подумал, что мчащейся за ними гвардии она как раз встанет поперек дороги, и наконец забрался на спину. — Меня, знаешь ли, учили ездить лучшие в этом деле: Джинни да Чарли, — сердце упоминании подруги чуть сжало, но Гарри преувеличенно бодро заговаривал зубы гарцующей под ней лошади. — Но вот так: без седла, без стремян, без поводьев, да еще с таким грузом… — кряхтя, он перевалил вялое тело себе на колени и крепко обхватил руками. Голова принца бессильно свесилась вниз, хрупкая шея изогнулась, обнажая обтянутое тонкой кожей адамово яблоко. Гарри сглотнул и перехватил его за затылок, попутно отметив невольно, как мягко сминаются волосы под его пальцами, и какая теплая, нежная кожа там. Белоснежные пряди защекотали нос, но Гарри не отпустил его голову, ухватываясь за наспех переделанный повод. Уздечка натянулась, лошадь всхрапнула и пошла. — Давай, хорошая, нам надо споро, очень споро добраться до лагеря и передать вот этого красавца с рук на руки. Справимся, фыркалка? Лошадь фыркнула и послушно перешла на рысь, а затем и на галоп. Они понеслись вперед, к темнеющему лесу, дорожная пыль забивалась в ноздри, августовское солнце жарило макушку. Гарри чувствовал перестук копыт своими самыми нежными местами, бедра болели от бесконечных толчков, икры натужно ныли, вынужденные сжимать бока лошади со всей силой, на которую способны. Пот струился по его вискам, дублет натирал сквозь котту, слишком короткий повод норовил выскользнуть из рук, но и его хорошей лошади было не легче. Гарри видел пену у ее удил, слышал, как тяжело она дышит, чувствовал взмыленные бока ногами. Они были вынуждены сбавить темп. Подскакивая на ее спине, Гарри попытался размять затекшие мышцы — а это были абсолютно все мышцы в его теле, но ни деть куда-то по-прежнему бессознательного принца, ни отпустить лошадиные бока он не мог — сверзились бы оба. — Тяжело, знаю, хорошая моя. Зато вот этому, — он кивнул в сторону висящей головы, зная, что лошадь все равно этого не увидит, — ему никакой разницы. Лежит себе на солнышке, ветерок его обдувает. Неплохо устроился, а? Лошадь ответила фырчанием. — Чудодейственная сила тяжелой джинниной руки. Ну, и ударной дозы невиллского снотворного. — Гарри шмыгнул носом, — Как думаешь, живы они? Лошадь издала короткое ржание. Гарри принял это за утвердительный ответ. — Тогда едем дальше, моя хорошая. До лесу бы к вечеру дотянуть, а там скроемся и заночуем. Гарри, конечно, знал, что по завету Джорджа надо было гнать ее, пока не загнется, а там в ближайшей деревне взять другую, да и Сириус внутренним голосом подсказывал, что цацек с одной запонки этого принца на двадцать скаковых лошадей хватит. А меняя коней, можно и миль 300 проехать за день, а на одной — 30 едва ли. Разница большая? В одном нуле разница. А нуль — это же немного, верно? Гарри не знал арифметику, у них в лагере не было учителей, только вот Римус — человек образованный, городской, хоть и простых кровей, а писать умеет, и даже читать Гарри научил. Со счетом у них пока туговато, но это и не беда, остальные дети разбойников ни букв ни цифр не знают. Невилл только умеет еще в грамматику — но это потому, что у него бабушка — ведьма. Мудрая-премудрая, и самая старая среди них. Гарри не заметил, как начал все это рассказывать лошади, неразборчиво, загнанно бормоча. Должно быть, ему напекло голову. И все-таки, он решил, что не станет ее менять на другую. Доберутся, если надо, и шагом. Они скакали несколько часов, поперемеременно меняя аллюры. Гарри чувствовал, насколько тяжелее с каждой милей лошади дается галоп, и все чаще сменял его на тихую рысь, постоянно оборачиваясь. За топотом копыт под собой и шумом ветра было сложно услышать, как далеко погоня. Стены города давно пропали из виду. Принц на его руках не очнулся, и только по бьющейся жилке, легко различимой за тонкой кожей, Гарри мог знать, что он жив. «В самом деле голубая» — с непонятным чувством провел он пальцем по выделяющейся синевой вене. Солнце ушло из зенита, но пекло все так же неистово. Гарри начал явственно различать хрипы в тяжелом дыхании лошади, стоило им разгоняться до размашистой рыси. Сбавив ход до шага, он перехватил принца одной рукой и провел второй по шее лошади, ощущая, насколько она горячая и мокрая. — Устала, да? — едва выговорил он запекшимися губами. Еле хватая пыльный, вязкий от жары воздух, оглянулся. — Там река, фыркалка, давай передохнем оба. Черт с ним, с лесом, не дотянешь ты до него без воды. Спешившись, Гарри стянул принца со спины лошади, и та тут же склонилась к кромке воды, жадно глотая. Подыскав место с травой помягче, он осторожно положил дофина и укрыл рукавами его же разметавшегося уппеланда. Едва переставляя гудящие ноги, добрался до воды, и, превозмогая желание плюхнуться туда целиком, стянул дублет и котту и обмылся по пояс. Лошадь рядом обмахивалась хвостом и довольно фырчала, солнце поигрывало на водяной глади. Со вздохом облегчения поднявшись на ноги, Гарри забрался на покатый берег, оглядывая дорогу. Вроде бы погони не видать. На взгляд определив направление течения, он отправился вдоль реки искать подходящее место. Возвращаясь через всего через пару минут с набранной флягой, он издали расслышал крик. Высокий и дребезжащий, наверняка девичий. Так и не озаботившись верхней одеждой, Гарри понесся туда, где оставил своих невольных попутчиков. Вернувшись на место, он оторопело замер. Очнувшийся принц, сидя на земле, изрыгал какие-то проклятия в сторону лошади, вполне спокойно стоящей двумя копытами на его уппеланде. Злобно дергая ткань, Его Высочество звал на помощь и в какой-то момент, кажется, вознамерился просто снять верхнее одеяние, но заметил подошедшего Гарри и испуганно замолк, а в следующее мгновение задрал подбородок и важно проговорил: — Назови свое имя, крестьянин, и уважительную причину, по которой ты демонстрируешь свой срам, а затем отзови свою кобылу и кликни королевскую стражу, что доставит меня во дворец. Гарри мельком покосился на свой мокрый торс, мысленно похвалил себя за то, что не оголил и нижнюю часть тела, и с хитрой улыбкой уставился на самоуверенного королевича, и не подозревающего, что его похититель стоит перед ним. А затем спохватился и вспомнил, что на эти крики наверняка сбежится вся округа в ближайшее время. — Как долго мне ждать возвращения во дворец, крестьянин? — недовольным повелевающим тоном осведомился принц. — Долговато придется тебе подождать, — подсказал Гарри, подходя к оставленным вещам и выуживая мешочек со снотворным. Начинающий подозревать неладное принц выпрямился еще сильнее, что выглядело комично, учитывая, что сидел он на земле под ногами кобылы, и на повышенных тонах начал вновь разгонять свою, наверняка, очень важную высокопарную речь: — Именем твоего повелителя Его Высочества короля Люциуса Второго я, его дофин Драко Первый, требую, чтобы меня немедленно доставили… — но у Гарри не было времени это выслушивать. Подойдя вплотную, он поднес к его лицу мешочек и спросил тем самым тоном, которым Сириус разговаривал самых упертых пленников: — Сам проглотишь или мне тебя заставить? Он откровенно блефовал, ведь на самом деле не представлял, как сможет проявить жестокость к живому существу, тем более настолько прекрасному, но заставил себя источать взглядом ту же жесткую уверенность в своих силах, что показывал своим примером его крестный, наставник и почти отец. Его Высочество поднял голову, в его невыносимо гордых глазах темными всполохами в серости высокомерия мелькнула обида или раненная гордость. Но все же затем, слегка прикрыв веки, словно делал одолжение, он грациозным жестом взмахнул рукой, повернув кверху белую ладонь без единой мозоли. Гарри, ощущая себя неясно виноватым, положил в его руку мешочек и наблюдал, как невероятно неспешно принц открывает его, у его носа изящно искажается лишь крохотная складочка от запаха, и проглатывает содержимое, не запрокидывая голову и не опуская шею, а держась так прямо, словно пробует заморское яство, не слишком приятное, но требующее снисхождения. После он лениво бросил опустошенный до половины мешочек на землю, вынуждая Гарри наклониться за ним, и отвернулся, будто любуясь камышовыми зарослями. В его профиле читалась и что-то обреченно-смиренное, и нечто несломаемо-гордое. Гарри смутно ощутил какое-то чувство вроде уважения, но не к его силе, а кто тому, насколько он старается сохранить себя, не обладая никакой силой. — Открой рот, — произнес он низко и будто бы зло от напряжения. Его Высочество медленно повернул в его сторону голову, и выгнул бровь, снисходительно возмущаясь наглостью. Гарри продолжал смотреть, тяжело и смурно. Не делая из этого представления, но и не помогая ничуть, принц едва приоткрыл губы. Гарри пришлось самому присесть и наклониться, чтобы изучить взглядом розовый рот и убедиться, что он все проглотил. Почему-то взять его за челюсть и раскрыть силой он не решился. Сглотнув, Гарри поднялся на ноги. Умная лошадь продолжала стоять на уппеланде. Потрепав ее по холке, он услышал шелест ткани и тихий вздох. Проследив, как принц оседает на землю и смежает веки, напоследок кидая те взгляды, от которых становилось стыдно, Гарри обернулся к Фыркалке и отчего-то нежно сказал: — Значит, его зовут Драко.