Коллекция бабочек(старая версия) незакончен!

В первый день после своего пробуждения я чувствовала только то, как неистово ломит кости и болит голова. В глазах стояла какая-то муть, будто они гноятся. Слух так и вовсе был по какой-то причине заблокирован. Большую часть всего времени я просто спала и ждала, ждала, ждала. Вот только ничего не происходило. Полное отсутствие информации вгоняло в ужас. В том, что я нахожусь в больнице, сомнений не было. Меня кормили каким-то сладковатым молочным супом, иногда обтирали влажными тряпками, кутали в простыни. Я думала, что это либо очень ответственная сиделка, либо всё-таки Камилла, навещающая меня. Но постепенно во мне начали пробиваться ростки сомнений. Руки человека, ухаживающего за мной, были будто гигантскими, с поразительной лёгкостью поднимали над кроватью моё безвольное тело. Найти этому разумное объяснение я не могла. В какой-то момент ко мне вернулся слух, но от этого картина не стала яснее. Голос человека, крутившегося вокруг, был мягким, совсем не грубым — явно женским, — только вот слова, которые она произносила, звучали не по-русски. Это были просто несвязные наборы звука, которые она произносила с определённой тональностью. Быть может, у меня какая-то травма головы в совокупности с ожогами второй, а то и третьей степени. Нет, глупости, рубцовая ткань не имеет нервных окончаний, я бы просто не чувствовала прикосновения больших, тёплых рук. Может, от скуки, а может, от ощущения безвыходности я начала пробовать говорить со своей сиделкой, вот только из глотки вырывались одни только невнятные стоны, мычания и непонятный лепет. На мои неудачные попытки завести разговор и всё-таки узнать, что происходит она отвечала мне тихим смехом и всё прежним набором звуков, распознать который точно было не в моих силах. Несмотря на регулярное присутствие няньки рядом, мне было чертовски одиноко, так сильно, что хотелось лезть на стену. Время было непонятным, странным, точнее, его ощущение. Я не знала, когда день, а когда ночь, не знала, сколько уже недель или месяцев торчу здесь. Я была заперта в этом немощном теле, как уголовник в карцере, без возможности связаться с окружающим миром, наедине со своими безрадостными мыслями, пугающими теориями. Было так невыносимо скучно, что я научилась говорить сама с собой, придумала себе вторую личность. Только вот даже она не всегда была готова к диалогу со мной. Кроме того, я скучала по Камилле, своей квартире, любимому коту, работе, засыхающему фикусу на подоконнике и даже немного по зятю. Как они там без меня обходятся, даже представить страшно. По ощущениям, с момента первого пробуждения прошло причинное количество времени, и я внезапно начала замечать мизерные изменения, происходящие с отсутствующим зрением. Вечно мутный взгляд постепенно приобретал какую-то чёткость. Сначала я видела какие-то цветные бесформенные пятна, которые постепенно превратились в нечто правильной формы. Так, оглянувшись одним утром по сторонам, я поняла, что нахожусь отнюдь не в палате — это была какая-то деревянная кровать с вертикальными решётками, сквозь которые я могла видеть комнату. Напольное покрытие, стены, оконные рамы, сквозь которые в помещение проникал тёплый солнечный свет, были деревянными. На полу поверх досок был расстелен ковёр с причудливыми узорами, на стене висела картина с живописным пейзажем. Потолок над головой тоже был деревянным, с большими балками, с которых свисали какие-то странные оригами. Понять, что это, было сложно, и я решила не утруждаться. Так же я наконец-то узнала, кто всё это время за мной смотрел — это была молодая женщина с красивыми чертами лица, карими глазами, светло-пшеничными волосами, собранными в два хвоста. Это придавало её образу какую-то легкость, детскую невинность. На её розовых губах всегда цвела мягкая, снисходительная улыбка. Только вот было одно но: эта женщина была раз в 7 больше меня, словно какой-то великан. Я долго старалась отрицать самое логичное объяснение всем странностям, творящимся вокруг, — очень долго. Но, похоже, пришло время признать: я всё же погибла в той злополучной аварии. Поверить в собственную смерть было в квадриллион раз проще, чем принять то, что по какой-то неведомой причине я заняла это крохотное тельце и теперь вправе им распоряжаться как мне вздумается. Всё это было так странно, что голова шла кругом, но постепенно, шаг за шагом, я свыклась с этим. У меня просто не было иного выбора. Мать, или кем она мне вообще приходилась, часто выносила меня на улицу, предварительно укутывая в толстый кокон из одеял. Всему виной было время года — колючая зима. Живописные сугробы, завалившие весь двор, голые ветви деревьев, припорошенные сверху снегом, и сосульки, свисающие с крыши и подоконников, прямо как новогодние игрушки с елки. Дом, в котором мы жили, судя по всему, был расположен в чаще какого-то густого леса, будто вдали от цивилизации. Но что странно, он был хорошо обустроен: плита на газу, нормальное освещение, ванная с горячей водой. Ах да, мы жили не вдвоем. Кроме меня и женщины с нами был еще один ребёнок — девочка, смоляные волосы, и два, нет, не глаза, — две черных пропасти. Такие глубокие, как будто даже не пропускающие в себя свет. Она показывала язык всякий раз, как подходила к моей кровати в надежде получить на свои кривляния положительную реакцию с моей стороны. Сначала мне совсем не хотелось смеяться: за эти долгие месяцы я с головой погрязла в тотальной апатии и безрадостности, всё еще пыталась развидеть открывшуюся мне картину. Я совсем не хотела здесь быть, не хотела быть с этими абсолютно незнакомыми, чужими людьми, совершенно не хотела терпеть унизительные для взрослого, зрелого и самостоятельного человека вещи. Но от меня, ожидаемо, ничего не зависело. Все, что я могла, — это только радовать этих двоих своим безмолвным присутствием и периодически смерять оценивающем взглядом. Не больше. Но постепенно я начала забываться, начала привыкать к заботе, к играм, странной овощной каше, которой меня кормили. Я начала улыбаться беззубым ртом в ответ на кривляния этой девочки, старалась найти хоть что-то, что в теории сможет помочь справится со страшной ситуацией, в которой я оказалась. Вскоре меня начали отпускать ползать по полу. Я внимательно изучила тот самый ковер и каждый причудливый завиток, переплетающийся с другими такими же причудливыми завитками. Я водила по ним крошечными пальцами, наблюдала за тем, как черные полоски и завитки сплетаются в какие-то рисунки — это действительно успокаивало, прямо как медитация. На ковре я не остановилась, продолжая упрямо исследовать комнаты в доме. Так сложилось, что в спальне, куда я заползла, было длинное зеркало в пол. В отражении была маленькая смешная малышка в белом подгузнике на булавке. У меня были просто огромные щеки, прямо как у хомяка, набившего рот разного рода семенами. Глаза были большие, напуганные. Кофейная радужка красиво подсвечивалась проникающим в комнату холодным дневным светом. Волосы были светлые, с голубоватым отливом, как будто их так специально покрасили. Очень скоро наступила весна, а за ней и лето. На улице светило палящие солнце, в лучах которого в последнее время я так любила купаться, пока ползала по зелёной травке перед домом. Так же я начала понемногу распознавать неразборчивые звуки и даже кое как отделяла одно слово от другого, а еще начала догадываться, как меня зовут — Ми-то. Девочка и женщина звали меня так, а друг друга — Шизуне и Цунаде-сама. Звучало довольно знакомо — эти имена... я точно их слышала раньше, когда-то давно.