Московский гость

— Куда теперь? Песок больше не хрустел под ногами, шум моря стал почти неслышным, а стук шагов по асфальту и привычные звуки города сразу охладили бушующие эмоции и погасили воспоминания. Самообладание взяло верх. Дима говорил спокойно, но каждое слово всё равно давалось с трудом. Артур не повернулся. Спрятав руки в карманы, он шёл, глядя куда-то вперёд, но едва ли разбирая дорогу. Он ещё не отошёл от влияния моря. Или жизнь ещё не заставила его спрятаться за ледяной маской. В любом случае голос Артура подрагивал, а вопрос Димы вызвал удивление. — Уезжаю. Сегодня поезд. Юрков так и думал. Если у Артура новая жизнь, семья, не будет он задерживаться там, где вспоминаешь прошлое. Так уж свойственно человеку. И Дима ничего не сказал до самого участка. В тишине он поднялся по ступеням крыльца. Артур стоял внизу, не решался нарушить молчание. Дима поднял ладонь в знак прощания, и Калинин повторил этот жест с грустной улыбкой. Почти как Витя, когда Юрков уезжал из Москвы… В отделе держать себя в руках было проще. Дима точно знал, что не может проявлять слабость, не перед ребятами — перед Сашей. Он ловил на себе её взгляды, задумчивые, сочувственные. Саша догадывалась. Но догадываться и знать не одно и то же. Дима старался казаться невозмутимым. Может, на других его игра подействовала бы, но не на Сашу. Юрков чувствовал, как нелепо, искусственно выглядит в её глазах. Только что он мог поделать? Рассказать правду не хватило бы сил. Да и не смог бы. С Саши достаточно его страданий. А лгать правдоподобно Дима просто разучился. Его, наверное, выдавали глаза. Можно заставить голос звучать как обычно, можно не выдавать себя в движениях и разговорах. Но нельзя взять и заполнить пустоту во взгляде. Дима искренне старался погрузиться в дело. Он вслушивался в слова Вали, а они пролетали мимо. Они не имели значения. Ничего не имело значения. Дима закрылся не от мира, а от самого себя. Он говорил, действовал неосознанно, как заведённый механизм. Голова работала чисто, чётко. Ничего не ускользало от внимания Юркова-полицейского, роли, которую Дима играл полжизни, которая настолько вросла в него, что стала сильнее его настоящего. У Саши была такая же роль, и исполняла она её не менее искусно. Дело продвигалось. Диме было всё равно. С полным безразличием он смотрел на бумаги и на экран компьютера. И между тем Дима чувствовал, как в груди разгорается прежний огонь. Ещё немного — и он прорвётся сквозь маску. Саша ушла на допрос Заплетина, и Дима не стал её останавливать. Он прекрасно знал, как парой фраз заставить обвиняемого действовать в соответствии с планом, не вызвав у того и малейших подозрений. Но говорить с живым человеком не хотелось. Любое прикосновение жизни отдавалось болезненной вспышкой. Дима воспользовался моментом. Когда Саша вышла, он поднялся на ноги и молча вышел. Никто не остановил его. Беспрепятственно Дима покинул отдел и сел в машину. Строить из себя идеального полицейского он больше не мог. Одиночество было упоительно после пристального внимания и необходимости отвечать и слушать. После душного отдела свежий воздух ударил в голову сильнее, чем хотелось бы. Он освободил рвущиеся наружу эмоции. Дима, закусив губу, закрыв глаза, ударил по рулю, вкладывая в этот удар всю вернувшуюся злость. Смутно Юрков понимал, что ехать в таком состоянии рискованно. Но идти на глазах людей было ещё хуже. И, дав себе минуту перерыва, Дима завёл мотор. Он заехал в магазин, подошёл сразу к кассе и взял пачку сигарет. Дима не курил из принципа. Только тогда, после смерти Крис, он сделал для себя исключение. Теперь был второй раз. До квартиры он добрался без происшествий, остановил машину. Во дворе бегали с футбольным мячом мальчишки. Дима не раз видел их у дома. Ребята, увлечённые игрой, не замечали наблюдателя, который молча следил за ними через окно машины. А если бы заметили, удивлённо переглянулись бы и, наверное, убежали продолжать матч на ближайшую площадку в соседнем дворе. С улыбкой, никак не сочетающейся с потускневшими, блестящими от слёз глазами Дима следил за наивной игрой. Он видел всё, и эта картинка отпечаталась в его памяти в мельчайших деталях. Дима запомнил детский смех, шутки, в которых ещё не было намёка на грубость, весёлые крики, растрёпанные волосы, грязные футболки, изорванные на коленях штаны одного из мальчишек и разбитую губу другого. Нет, что-то неизменно. Ведь так же лет в семь сам он бегал с мячом по двору, а потом прятал в карманах конфеты и приносил Насте. И Настя смотрела с осуждением и радостью, а от радости она становилась особенно хорошенькой. Так же с мячом когда-то носился Витька. Да и не когда-то, а год назад. Дима помнил, как он подавал во дворе мяч незнакомым мальчишкам и влился в игру. Тогда и сам Юрков впервые лет за десять снова коснулся мяча. Ребята всё-таки перенесли футбольное поле на более просторную площадку. Дима вышел из машины и быстро поднялся в квартиру. Одиночество стало абсолютным. Оно уже не расслабляло, не освобождало, а давило. Дима опустился на диван. Его взгляд блуждал по стенам. За окном раздавались голоса тех же мальчишек. Дима не стал закрывать форточку. Она последняя связывала его с внешним миром. Дима достал сигарету, зажёг. И откуда взялась в кармане зажигалка? Струйка дыма поползла вверх. Она тоже вызывала воспоминания. В те дни дым, заполняющий всю комнату, сковывал лёгкие, щипал в глазах, пропитывал противным сигаретным запахом одежду. Ни одна сигарета не приносила удовольствия, как и ни одна рюмка алкоголя, но без этого он не мог. Это за какие-то дни стало привычкой, которая хоть немного отвлекала. За дымом не так чётко была видна ужасная правда. Дима полулежал на диване, покручивая в пальцах сигарету. Почти так же неосознанно он играл с ключами от машины, с кием в бильярде, да, чёрт возьми, этот лёгкий жест не подходил для тяжёлого момента. Дым почти добрался до потолка. Он извивался, подобно длинному тонкому змею. Дима различал раздвоенный язык. Вот странно. Нормальные люди видят силуэты в плывущих по небу облаках. Он — в сигаретном дыме. Неужели жизнь сломалась окончательно? Дима быстро привык к горьковатому никотиновому привкусу в горле. От него как будто и вспоминать было легче. Щелчок зажигалки, затяжка, дым… Он больше не похож на змея. Он ещё более серый и густой. Он клубится под потолком. А за окном ещё кричат мальчишки. Все это проносилось в голове и смешивалось с творящимся там хаосом, вливалось в него, ещё сильнее всё запутывая. И чем больше запутывалось, тем легче становилось. Хаос заглушал боль. Дима затушил очередную сигарету. Третью? Четвёртую? Он и не считал. Пошатываясь, Дима поднялся на ноги, разогнал руками дым. И струна лопнула, неосознанно сдерживаемые эмоции вырвались на свободу. Пачка полетела на пол, руки дрожали, дыхание сбилось, щёки горели. Отчаяние и вина, сговорившись, напали одновременно, вцепились когтями, разрывая кровоточащие раны. Удар, боль, приглушённая, другая. Дима опёрся на стену. Ноги не держали. — Чёрт! Собственный крик донёсся до воспалённого сознания тихим эхом. От этого становилось жутко. А потом почти всё равно. Голос пропал. Удар, снова. Дима прислонился к стене. Руки горели от жестокого столкновения с камнем. Кровь выступила на костяшках пальцев, яркими пятнами она выделялась на белых манжетах рубашки. Голова коснулась жёсткой стены. Дима не двигался, тяжело дыша, вперив невидящий взгляд в бесконечно высокий потолок, под которым ещё плёлся дым. — Что ты наделал, дурак… — шёпот. Пересохшие губы едва шевелились. Дима схватился за волосы, спрятал лицо в ладонях, закрыл глаза. В темноте ещё ярче проступали воспоминания. Но даже они были лучше однотонного серого потолка или следов алого на белом. В темноте Дима видел то, что хотел видеть. И потихоньку зарастали кривыми рубцами вскрытые раны. Секунды превратились в вечность, или вечность снизошла до секунд, но все они переплавились, смешались. Время исчезло, пространство сузилось до комнатки и расширилось до небытия. Перепуталось настоящее с прошлым, реальность с иллюзиями. Дима видел море и тут же Витьку, кафе с Сашей и Крис, потом снова Витю в тире, Валю в бильярдной. И ни одного жгучего, больного воспоминания. Витька везде улыбался. Он, наверное, и смерть встретил улыбкой… А время всё-таки было неумолимо. Дима поднял голову и взглянул на часы. Следовало вернуться в отдел, чтобы не вызывать подозрений. Да и не мог Дима оставаться в стороне, когда другие заняты делом. Он поднялся на ноги, ещё не до конца придя в себя. Холодная вода смыла последние следы бури. Дима уложил волосы, зарыл эмоции поглубже и нацепил маску. Только забыл о рубашке, о сигаретах, да вообще обо всём. Дима вышел из подъезда, сел в машину и медленно выехал со двора. Мальчишки ещё играли в футбол… В отделе ничего не изменилось. Дима словно и не уходил. А для него этот час превратился в вечность. Весь оставшийся вечер Дима избегал взглядов Саши, она одна могла решиться задавать вопросы. Ехать куда бы то ни было Юрков не хотел. Он снова влился в расследование, однообразная рабочая атмосфера помогала не думать о постороннем и особенно не вспоминать. — Я не верю. Витька не мог, он обещал. Шёпот девушки, сломленной страданием, раздавленной тяжестью потери, надрывный крик души, срывавшийся с бледных губ, разбил иллюзии Димы. Не зря он не хотел ехать, как чувствовал, что не сможет долго оставаться в стороне. Легко врать окружающим, гораздо сложнее — себе. Почему именно Витька? Судьба та ещё сволочь. Ведь столько имён, нет, именно Витя, именно этот тихий голос, именно эти слова, которые так кстати и некстати одновременно подходили под состояние Димы. А как хотелось не верить, отрицать всё, как эта девушка, сойти с ума, чтобы не чувствовать. Иногда быть сильным слишком сложно. Дима разглядывал фотографии. Они были здесь повсюду. Так странно видеть снимки, простые, напечатанные, в рамках на стенах. Такой галереи воспоминаний Дима ещё не встречал. Он вглядывался в лица с фотографий, совершенно незнакомые, и видел другие, близкие. И в ушах звенел голос, и тихое, умоляющее Витька не мог, он обещал. Морозов, его Витька, ничего не обещал. Зато Дима наобещал ему слишком много. Саша снова заметила. Юрков видел невысказанные вопросы и странное сочувствие в её глазах, а голос её был твёрдый, ледяной. Лучше так. Дима рад был уйти из квартиры. Саша ничего не говорила. Дима тоже молчал. А потом Валя и Олег, словно сговорившись, сели в одну машину, оставив Юркова и Кушнир наедине друг с другом. Более напряжённого расклада Дима не мог и представить. После всего, что произошло в квартире, что творилось в душе, находиться в машине наедине с Сашей под её пристальным взглядом было невыносимо. Но Дима держался с прежней невозмутимой холодностью. Так же вела себя и Саша. Лишь пару раз она предложила повести, боялась, значит, разгадала состояние Юркова. Почему-то Диму это не беспокоило. Заяви ему Саша в лицо о Витьке, и Юрков не стал бы ничего отрицать. Одно он знал точно: сам, первым, не расскажет, если Саша не догадается. Молчанием Дима только оттягивал неизбежное. Он понимал, что от Саши не укроется убийство спецназом набросившегося на гражданского сотрудника уголовного розыска в Москве. Наверное, так это представят в газетах. Тогда Дима объяснит всё. Заходить в кафе после печального опыта квартиры Юрков не стал. Он подошёл к забору, остановился, вглядываясь в бесконечную даль тёмного моря. Оно сливалось с небом, хоть и ещё жило, пело, играло бликами волн в свете луны. Дима смотрел, как прыгают по воде звёздочки света, и, как тогда на пляже, тяжёлые мысли становились легче. В эту идиллию ворвался телефонный звонок. Раздражённо Дима выхватил гаджет из кармана и замер, как поражённый. На экране светилось имя Толика. Со второй попытки Дима принял вызов. Медленно, словно сомневаясь, он прижал телефон к уху. С той стороны раздавались тихие шорохи. Но для Димы они были громче музыки из кафе. — Привет, прости, что так поздно. Неуверенно, так непохоже на Толика. Он извинялся только в шутку. Он никогда не медлил. Дима ответил на приветствие друга и резко замолчал, неожиданно и для самого себя. Он хотел начать разговор просто, как всегда начинают его старые товарищи, которые давно уже не виделись. Не смог. Это было бы слишком искусственно. Диме надоело лгать. — Ты всё знаешь, — выдохнул Толик. Дима опустил голову, словно кто-то мог его видеть, вслух не ответил. Голос опять подводил. — Я должен рассказать. В новостях опять напишут бред. Да этот Таранов купил все новости. Дима узнавал Толика в возбуждённом голосе, резкости, перескакивании с мысли на мысль. На секунду он вернулся в прошлое. И вот парадокс: слушать спокойный голос было сложнее, чем взволнованный. — Витя нашёл Таранова, угрожал ему. Эта тварь, спасая свою шкуру, наняла спецназ. Витя просто попался в его ловушку. Он подошёл к Таранову, и со всех сторон выскочили эти вооружённые. Сразу «Бросай оружие», «На пол», «Руки вверх» и… У них был приказ стрелять на поражение. Дима еле удерживал телефон, руки предательски дрожали. Он видел, словно сам был свидетелем, последние минуты жизни Вити. Они оживали в словах Анатолия и представлялись во всех красках возбуждённому сознанию. — Витя улыбался. Знаешь, в его улыбке было что-то безумное. Я тогда сразу понял, что он хочет сделать. Серёга пытался остановить его, только было уже поздно. Это хорошо, что тебя там не было. Я… чёрт! Я вижу его лицо, как тогда. Это была секунда. Он выстрелил, и выстрелил спецназовец. Они одновременно упали, — тихий всхлип оборвал сбивчатый рассказ. Дима молчал, потрясённый открывшимися подробностями. Он должен был знать их, не успокоился бы, если бы не узнал. Но слишком они были болезненны. Дима вернулся к началу. Он стоял, как перед Артуром, беззащитный, пытаясь осознать, что весь этот кошмар — правда. И ветер взъерошил его волосы и остудил пылающие щёки. А Дима не чувствовал его прикосновений, как и застывшей на глазах влаги. Он ждал, пока снова зазвучит голос. — Тебе место в аду, тварь. Последнее, что он сказал. Он отомстил, Дим. Это был его выбор. Ты только себя не смей винить. Да скажи уже что-нибудь. Слышишь? — Слышу, — глухо отозвался Юрков. И собственный голос прозвучал, как чужой. — Выяснения обстоятельства не будет. Денис убедил ребят выше, чтобы дело закрыли. Похороны послезавтра. Послезавтра. Так скоро. Особенно когда время превратилось в ничто. Разве могут быть похороны Вити? И тем более послезавтра? Дима чувствовал, что Толик сдерживается, только бы не грузить его ещё и своими эмоциями. И Юрков был благодарен за эту самоотверженную попытку. И за звонок. Ему нужно было хотя бы просто услышать голос того, кто всё понимает. — Мы всегда будем тебя ждать. Приезжай, звони в любое время. Ты там держись, Дим. Не только Толик. Денис, Паша, Серёга. Они все, бывшие коллеги и совсем не бывшие товарищи, были там. Дима вымученно улыбнулся. Он снова забыл, что никто не видит. — Спасибо, ребят. Я приеду. Дима не мог заметить, как открылась дверь кафе за его спиной. Да разверзнись пропасть под ногами, он не заметил бы. Телефон со стуком упал на асфальт. Тихие гудки казались непривычно громкими. Дима поднял голову к небу. Ещё темнее, чем море, оно оставалось неподвижно в своём величии, бесконечное, пустое, если бы не одинокая луна. Её бледноватый свет дарил жизнь в чертогах смерти. И последние слова, знакомые голоса для Димы стали этим светом. Он был уверен, что никто не видит. Он ударил по каменному заборчику, и рука бессильно опустилась. Не будь этого заборчика, он не удержался бы на ногах. И в эту секунду проклятой слабости, как гром с неба, раздался вполне реальный голос Саши. Она подошла со спины так тихо, что Дима заметил её только по тени. Слов он не расслышал, но обернулся и прочитал эти слова во взгляде. Между ними был шаг, единственный короткий шаг. Саша сократила расстояние до непозволительно близкого. Конечно, это не шло ни в какие сравнения с пляжем. Но не счастье — горе по-настоящему сближает. И, вопреки своим опасениям, Дима чувствовал жгучую необходимость в том, чтобы Саша стояла вот так, в шаге от него, и смотрела с сочувствием и страхом. — Расскажи, — одна короткая просьба, но столько в ней было искренности и силы. — Лучше не стоит, — увернулся Дима. Может, он и хотел рассказать, но только не Саше после всего, что она уже знает. — Я всё равно пойму, — ни доли шутки не было в голосе Кушнир. Серьёзность, с которой она говорила, пробивала до дрожи. И Дима сдался. Утром во всех сетях будет необычайное московское происшествие. Так пусть Саша узнает от него, а не от дикторов в новостях. Он рассказал, не скрывая. Саша слушала, как и всегда, с одной ей присущим вниманием. И борьба отражалась на её побледневшем лице. Саша молчала и когда Дима закончил. А Юрков уже снова смотрел на море. За несколько минут оно разыгралось, и волны с силой били в прибрежный песок и разлетались брызгами на камнях. Саша встала рядом. Она тоже смотрела на море. И в лунном свете поблёскивали её глаза. Их глубина затягивала. И будь другой момент, Дима потерял бы голову. Саша повернулась первой, аккуратно коснулась ладони Димы. Её руки были холодными и обжигали этим холодом. Мягко она сжала его запястье. И ничего запретного не было в этом наивном жесте поддержки. И всё-таки за него Дима отдал бы всё. Ради этого стоило рассказать. — Езжай в Москву, — прошептала Саша, и ветер унёс её слова. — Поеду. Когда закончим. — Тогда закончим скорее, — заключила Кушнир. Она не стала спорить. Казалось, в эту секунду она примет всё. Саша разделила груз нового потрясения с Димой, иначе почему тогда стало не просто легче, а почти не больно? Они вдвоём стояли, держась за руки, глядя друг другу в глаза, и находили в них отражение бесконечного понимания. Они всецело доверились друг другу, хоть никогда и не признались бы в этом. И предложи Дима Саше ехать с ним, и она сорвалась бы и поехала. Её ничего не держало. Только Дима не мог предложить. И ещё больше, если можно отдать больше, чем всё, он отдал бы, чтобы вернуть минуты на пляже, когда не боль, а надежда соединили его с Сашей. Они ходили по набережной бессмысленно, бесцельно, не наслаждались красотой вечера, не ждали и не верили. Просто возвращаться домой они не хотели. Это означало бы остаться в одиночестве, а одиночество — самая благодатная почва для запретных мыслей. Саша заговорила о деле, потому что о самом важном заговорить они всё равно не решились бы. — Заплетин забронировал столик на восемь утра на двоих. Осталось записать их разговор, и Лисенко у нас в руках. — Остаются убийства, — задумчиво пробормотал Дима. Он удивился собственным ощущениям. Всё было как обычно. — Точно, — рассеянно отозвалась Саша. Она уже о чём-то думала. Несколько шагов прошли в тишине, пока Кушнир не вернулась к разговору. — Агапова убил Смирнов по наводке Заплетина. — Ты в это веришь? Саша кивнула со всей возможной уверенностью. И эта уверенность совпадала с мнением самого Димы. — Остаётся убийство Смирнова… И разговор оборвался. Просто слова были лишними, да и говорить было больше не о чем. Всё, что можно сказать, они знали сами. Дима подвёз Сашу до квартиры, также молча, и, только подавая ей руку, чтобы помочь выйти из машины, тихо поблагодарил. Взглядом он проводил Кушнир до подъезда и отъехал, но не к себе и не в отдел. Дима катался по ночному городу. В окнах мелькали горящие витрины магазинов и пустые тёмные улицы, редкие светлые окна и целые мозаики — тёмных, спящих. Дима и сам едва не засыпал. Всё-таки никакой организм не вечен. А завтра предстояло завершить дело и выехать в Москву. Сложный день. Дима завернул в аптеку и купил снотворного, хоть никогда его не принимал. Всё бывает впервые. Сон был необходим, ни Дима понимал, что сам уснуть не сможет. По тем же тёмным улицам он доехал до дома, припарковался, тихо взбежал по лестнице и вошёл в квартиру. Дима не дал себе времени на размышления. Снотворное сработало безукоризненно. Только у Саши снотворного не было.