Десять поворотов направо, один налево

— Профессор Нам сказал, что пересдачи будут уже после праздников, — Феликс морщится своему отражению и оттягивает нижнее веко, зажимая между пальцев карандаш для глаз. — Три попытки. Провалим эту – будет ещё две. Ну он, конечно, так, с подтекстом это озвучил. Типа, ну вы, разумеется, смо-о-ожете пересдать, но я бы на вашем месте попробовал всё-таки с первого раза. — Да мудак он, — безразлично отмахивается Джисон и кидает в мишень для дартс очередное крохотное заострённое лезвие размером с указательный палец. Дюжина таких же валяется рядом на рабочем столе. — Ну не скажи, — Феликс похож на лупоглазую рыбу, но ему это крайне подходит – кажется, что он вот-вот хлестнёт кого-нибудь золотистым хвостом и примется исполнять желания. — Остальные грозились вообще без пересдач числануть. Блефуют, конечно, но зато не упускают возможности потрепать нервы. Нам хотя бы не хочет, чтобы мы вздёрнулись на карнизе до самогó экзамена. Джисон зажимает в зубах три лезвия и целится. Что-то задумчиво мычит. Мишень искалечена ножами, как драгоценная игольница, которую терзают всем, что ни попадётся под руку. На ней нет живого и целого места, но Джисон упорно метит её своим жестокосердным вниманием и новыми лезвиями. Непонятно, что хуже. — А по-моему, они один хрен все будут на экзамене ебать по самые гланды. Остальные хотя бы не прикидываются, что это не так, — острие цепляется за соседнее лезвие и с радостным звоном падает на пол, втыкаясь в обложку учебника по загробным формам жизни. — Вот блять. Феликс разворачивается на стуле. В одной руке у него кисть для теней, на запястье другой болтаются многочисленные браслеты-талисманы, а сам Феликс напоминает счастливого кролика, которому самое милое дело отодрать заднюю лапу и повесить её на шею. — Не помню, чтобы ты когда-то имел претензии к профессору Наму. Он же тебе даже прогулы прощал, — отмечает Феликс, сияя единственным накрашенным глазом. — Что случилось? Джисон пожимает плечами, целясь следующим лезвием. — Да ничего. Не то чтобы я относился к нему хуже, чем к остальным. Феликс непонятно для кого закатывает глаза – Джисон этого явно не видит. — Я не о преподавателях. Что у тебя случилось? Джисон косится через плечо. Выщёлкивает изо рта ещё один импровизированный дротик, небрежно целится, и протыкает стену рядом с мишенью. — С чего ты взял, что у меня что-то случилось? Всё окей. Феликс вешает взгляд на торчащее из стены лезвие: — Ага. Я вижу. Хрустит, проламываясь, Джисонова напускная небрежность. Он ещё клеит её на кожу, как папье-маше, но уже видно, как там всё трескается и сыплется под затвердевшей бумагой. Джисон пилит мрачным взглядом мишень, надеясь одним своим настроением выскоблить оттуда все лезвия и снова пустить их в дело. В зубах сверкает ещё три таких же металлических снаряда, Джисон запускает все по очереди, но в цель попадает лишь один. — Не хочу на зимний бал, — констатирует Джисон. Феликс роняет челюсть. — Повтори? — Я не хочу на зимний бал! — произносит Джисон чуть громче и разворачивается к Феликсу с таким лицом, словно готовится защищаться от толпы разъярённых рогатых зайцев. — Не хочу идти. Совсем. Феликс откладывает кисть, прежде чем встать. Из него несмело выползает удивление – выдирается наружу прямо через накрашенный глаз, потому что через чистый пробираться кажется постыдным. Феликс ещё не определился, стоит ли оставить Джисона в покое или покопаться кистями для макияжа в душе. Кисти не такие уж чистые, Феликс моет их не так регулярно, как стоило бы – вряд ли они подходят для того, чтобы елозить по душе. Даже если душа уже, в сущности, продана. Авансом. — Ты же всегда любил зимний бал, — осторожничает он. — Даже когда тебя родители из Академии на каникулы забирали. Приезжал хотя бы на пару дней. Джисон супится. — Я знаю. Феликс елозит неуверенностью. Она царапается о запястья и пытается вгрызться в рёбра. — И... в чём дело? Джисон молчит и обдирает взглядом стену. В заледеневшее окно дышит декабрь, в этот раз особенно шипастый и голодный. Он объедает до костей, стоит высунуться на улицу, и преследует даже в домах, подвывая по ночам в трубы и свистя в приоткрытых форточках. Порой кажется, что если его всласть не накормить, он рассвирепеет и раздерёт до костей и мяса первого встречного. На Новогодней Ёлке будут чьи-то сверкающие косточки вперемешку с шарами. — Ни в чём, — бурчит Джисон. Феликс подтягивает мыском пухляш-пуфик и присаживается рядом, плечом к плечу. Джисон не любит, когда на сложных разговорах ему смотрят в глаза. Это нервирует. Отвлекает. Чужие сердца слишком откровенны. — Окей, я понял, — кивает Феликс, стараясь не давить голосом и сердцем. — Как именно с этим связан Минхо? Джисон выпрямляется, не пряча хмурости в бровях. — С чего ты взял, что Минхо вообще имеет к этому отношение? — Потому что есть только одна вещь, о которой ты не умеешь нормально разговаривать. Во всём остальном – тебя не заткнёшь, пока тебе в рот не вставить... э-э-э, половую тряпку, — Феликс неловко ёрзает. — Твоя влюблённость у тебя на лбу написана. — Я не влюблён в него, — закатывает глаза Джисон. — Мы просто... встречаемся. — Разумеется. Так как именно с этим связан Минхо, в которого ты совершенно точно не влюблён? Джисон простреливает Феликсу висок. Взглядом, к счастью. В противном случае с Феликсом было бы слишком много мороки; хотя кто знает – учитывая Джисонов характер, это вполне может быть отсроченная порча. В чём Джисон действительно хорош, так это в отменных острозубых заговорах. Оно хрипит у него в горле – беспокойство это. Елозит и вздувается. Вспухает. Давит на кости, так что становится трудно сглотнуть. Это видно. — Я просто... Я не знаю. Пригласить Минхо на зимний бал – это же глупо? В смысле – на кой оно ему надо? Он Розье, у него наверняка куча намного более важных дел, и уж точно он видел вечеринки покруче школьной дискотеки, где толпа осоловевших подростков будет изображать, что чему-то научилась за год. Да и в целом... Ну хорошо, предположим даже, он будет не против! И чего? Серьёзно заявляться с ним на бал? Феликс задумчиво прикусывает мизинец, подперев ладонью подбородок. Кончики светлых волос царапаются ему о переносицу. — Половина Академии и так в курсе, что у тебя кто-то есть. Просто спорят, студент это или препод. Джисон морщится. — Фу, блять. — Да ладно. Как будто ты не ждал, что они будут перетирать косточки твоей личной жизни. Никто не удивится тому, что у тебя есть парень. Минхо нужно будет просто... перекинуться? Чтобы никто не заметил. И можно попросить Хёнджина заговорить его сверху, чтобы в Минхо точно не вышло бы распознать демона на первый взгляд. Ловушек в городе не слишком много. А докапываться никто не будет – в Глацебере слишком много всякого народа, чтобы кто-то удивился отсутствию у Минхо знакомых в Академии. Джисон мнётся. Ломает пальцы, тревоги и размышления. Хрустит ими, как подмёрзшими веточками – сладко. Выходит яркий звенящий звук, который никто не слышит. — Сложно всё это будет провернуть. — Но не невозможно же. Бал-то не в Академии – риски в половину ниже. Давно ты боишься диких авантюр? И ногти тянутся, чтобы раскромсать кожу до венозной пряжи. Вот-вот из расчёсанного полупрозрачного запястья хлынет. Кровь и сомнения. Джисон кусает губы. Чудаковатое зрелище. И хмурится – вот это уже больше в его духе. — Не думаю, что он согласится. Скорее рассмеётся. Это всё глупая затея, и уж точно развлечение не для кого-то типа Минхо. Заставлять контрактом я его не стану – это унизительно. Феликс кивает – одноглазый эльф. Он ниже Джисона и, в сущности, в два раза храбрее – все думают наоборот, но все путают храбрость с бесшабашностью, а Джисон мастак главным образом в последней. С первой у него намного хуже, чем сам он готов признать. — Ну вот и разобрались, — тянет Феликс (задумчиво и нервно). — Дело всё-таки в Минхо. Джисон закатывает глаза и злится: — Да ну Ликс, твою мать. — Нет, ну давай честно, — Феликс впивается Джисону пальцами в колено так, что не сбежать. — Если бы ты знал наверняка, что Минхо не будет против или даже за – у тебя были бы сомнения? Джисон мнётся, хмурится и не отвечает. Это самый понятный ответ. — Вот и я об этом. А чего ты боишься? Что тусовка недостаточно помпезная? А по чердаку шляться – это достаточно помпезно? В пыли, паутине и мусоре? Джисон подталкивает своим коленом чужое. Дуется. Ребёнок. — Это даже не было свиданием. Мы просто решили посмотреть, вдруг там есть что-то полезное. Пока ловушки не работали. — А есть разница? — упорствует Феликс. — Ну в смысле – свидание обязательно должно быть с претензией? Или дело именно в бале? Или в других студентах? — Причём здесь другие студенты! — Джисон вздыхает. Он ничего больше не говорит. Долго собирается с мыслями – это видно, – но в результате все их рассыпает, как кубики. В нём всё бурлит (в нём всегда всё бурлит), и вспененная душа, не найдя способов выплеснуть смятения, приобретает мутный оттенок. Это с самого дна поднимается всякая дрянь и чувства. Феликс кладёт свой висок Джисону на плечо. Чтобы не давить. И чтобы не давило. — Давай я сам с ним поговорю? Или мы просто пойдём на бал. С ним или без него. Хочешь, я пойду без Хёнджина? Джисон странно вздрагивает: — Это ещё зачем? — Не знаю, просто так, чтобы мы оба были без пары... Или я могу пойти твоей парой. Ни у кого даже не возникнет вопросов. Джисон хохочет. Смеётся, раскалываясь на искристый смех, запрокидывает вверх голову, и у него клокочет в глотке. Со стены наблюдает изувеченная мишень. Феликс разворачивает лицо и теперь укладывается подбородком – размазывает по лицу лёгкую улыбку, смотря на бестолковую Джисонову радость. — План обалденный – представляю лица дирекции на входе. Спасибо, Ликс. — Так ты согласен? — Нет, — Джисон прыскает, снимая с ресниц выступившую слезу костяшкой пальца, оглядывается на Феликса так, что будто гладит взглядом. — Идея крутая, но лучше всё-таки в другой раз. Феликс надувает щёки в фальшивой досаде. Он состоит из декоративных блёсток и сострадания. Не ко всем, но к Джисону – обязательно. — Почему? Джисон пожимает плечами. Не потому, что не знает – потому, что не знает, как объяснить. А Феликс ловит его ладонь – невзначай – и принимается теребить пальцы. Они не росли вместе и не знали друг друга до Академии; но порой кажется, что какие-то привычки у них с детства. Порой кажется, что они договорились о чём-то много лет назад. Джисон не любит, когда Феликс проявляет к нему излишнюю нежность на людях – боится, что в нём разглядят человека. Феликс никогда не разрешит себе выставлять на публику Джисоновы рёбра и сердце. Они ни разу не обсуждали это – но соблюдали всегда. — Я очень люблю этот бал, — честно признаётся Джисон, и всё становится ясно. Джисон – потешный шут, и как любому порядочному шуту, ему полагается смеяться над собственными чувствами, и никогда – позволять смеяться над ними другим. Других он развлекает забавными лицами, чудны́м поведением, собственным легкомыслием. Его защищает лишь запертая на замок искренность. Как любой порядочный шут, Джисон не умеет прятать её, когда дело доходит до того, что он любит. Феликс прикусывает изнутри щёку. Сколько они знали друг друга, Джисон никогда не был из тех, кто отчаянно стремится быть в отношениях. Феликс почти уверен, что пожелай Джисон спутаться с кем-то из однокурсников – он ещё на первом году обучения стал бы участником такого количества сплетен, что на все не хватило бы и десятка Джисонов. Он и без того стал их участником. Джисон ни с кем не спал, не встречался и даже не целовался, и этот факт не давал никому покоя. Вероятно потому, что не вписывался в образ. Вероятно, потому в учебной летописи Джисонова личная жизнь полнилась бесконечным количеством сказаний. Феликс уверен, что Джисон не знал и половины их. Феликс уверен, что это было осознанное решение. Феликс боится думать, как поздно Джисон сообразит, что его отношения с Минхо – далеко не цирковое выступление. Даже для самого себя. Джисон уже начинает соображать. — Почему ты не хочешь пойти один? Всегда же ходили. Джисон вздыхает. Джисон закидывает вверх голову. Джисон расстреливает в себе распутную честность. И не хочет отвечать, разумеется. Поэтому приходится руками задушить детскую обиду на самого себя. Аж слышно, как хрустят позвонки в её шее. — Потому что я хочу пойти с Минхо. — Но? — понимающе уточняет Феликс. — Но я хочу, чтобы он сам тоже этого хотел, — и Джисон добавляет, выпотрошив минуту на размышления. — А ещё я не хочу, чтобы из-за сиюминутной прихоти всё рухнуло. В смысле – я понимаю, что можно наложить на него кучу заговоров и правда постараться сделать так, что никто не заметит. Если не будут приглядываться и проверять... Но всё-таки. Это даже не свидание где-то в потёмках непонятного бара, где всем плевать. Куча народа будет пялиться. Преподы. Кто-то может заметить, или... Он прикусывает язык и возводит очи горе. То ли стонет, то ли рычит. Феликс бодает его подбородком: — Или? Джисон обкусывает хвост невидимому беспокойству. Его волнение всегда граничит с раздражением. Возможно, это одно и то же – просто преломлённое разными лучами. Вопрос в том, откуда смотреть. Вопрос в том, что ты хочешь увидеть. — Минхо же так и не рассказал, откуда его яд в Академии. — Ты и не спрашивал, — аккуратно вставляет Феликс, уже догадываясь, куда тот клонит. — Ага. Но ты же понимаешь: раз яд был в запасниках, значит кто-то среди преподавателей – легально или нелегально – его добыл. Это же яд не просто какого-то дурака с дороги. А если Минхо в лицо узнают? Конечно, они оба думали об этом. Конечно, никто из них не нашёл в себе достаточной храбрости, чтобы спросить. Феликс отлипает от чужого плеча, следом – от стула. Отлипает от своих страхов и сомнений, хотя они-то как раз клеятся к коже лучше всего. Феликс звенит пальцами по полочке над столом, где, будто яркие безделицы-стекляшки, прячутся бутыльки, вазочки, коробочки и шкатулки. Ни одна не подписана – их не дóлжно видеть никому, кроме владельца, а владелец и без лишних бирок знает, какое содержимое отравляет чрево какой из склянок. Из глубины полки, спрятанный за десятком полупрозрачных бочков, кажется маленький стеклянный сосуд – плотно закупоренный, наполовину пустой, запылённый больше прочих. Феликс несмело вытягивает его с затворок. — Чего это? — Джисон моргает. Феликс сжимает гладкие бока в ладони, пряча между пальцев. — Не узнаёшь? Он возвращается к пуфу и протягивает руку. Джисон принимает пузырёк, подносит к глазам и, будто сомневаясь, просматривает на свет. Но ошибиться тут невозможно – мягкий, густой и вязкий шиммер, сверкающий и чуть золотистый, оседающий на стенках, словно жидкий крем. Не больше... пятнадцати? Двадцати миллилитров? Сущие капли. За такие капли убивают и умирают. — Яд Минхо? Феликс кивает: — Яд Минхо. Осталось немного с того раза. Я забрал совсем чуть-чуть, чтобы не было сильно заметно, но сливал на глаз, так что кое-что ещё есть. Джисон не задаёт вопроса, который и так очевидно царапается о глотку. В Академии есть больше яда? Сколько? Откуда? И как-то холодно в груди. И как-то узко. Язык невольно лижется о зубы. Минхо кусал его несколько раз – Джисон знает, какой эффект бывает при попадании в кровь. — Ты читал когда-нибудь, чтобы демоны добровольно отдавали свой яд? Феликс приземляется на пол и скрещивает ноги. Его накрашенный глаз глядит в два раза пристальнее второго. — «Добровольно» понятие относительное. Я читал, что лет триста назад некоторых демонов соглашались отпускать, если они позволяли нацедить с себя пару фляг. — Пару фляг, — нервно хохочет Джисон. — Пара фляг – это короткая дорожка на тот свет. Это же как человеку предложить сдать пару литров крови. — Я в курсе, — мрачно подтверждает Феликс. — Но вообще-то некоторые выживали. — И что, их действительно отпускали? — Так написано, — Феликс пожимает плечами. — Я свечку не держал, меня там не было. Джисон прикусывает язык. На шее мнятся клыки, прокусывающие кожу – Джисон помнит немеющее ощущение, ползущее по венам вместе с ядом. И прохладу, целующую место укуса. Интересно, сколько яда Минхо способен..? — Ты думаешь, Минхо мог бы быть одним из тех, кого отпустили? Феликс неопределённо покачивает головой. Не хочет давать ложных надежд. — Понятия не имею. Но это было бы неплохое объяснение. Мы же проходили на зельях, как добывают яд демонов... Джисон морщится. Мерзость. Непонятно, что хуже – картинки из учебников, или тот факт, что однажды экзорцисты додумались до такого способа. — Я помню, не надо, — обрывает Джисон. — Но он же Розье. В смысле... разве можно принудить кого-то вроде Минхо?... — Это всего лишь статус, — Феликс глядит с сомнением, но твёрдым. — Он переходит от демона к демону вместе с... ну ты понял. Джисон кивает: — С головой предыдущего обладателя. — Ага. Минхо же не всегда был Розье. Ты ведь даже не уточнял, как давно он получил титул. — Лет двести уже точно, — Джисон глядит на пузырёк, словно тот способен давать ответы вперёд самого Минхо. — Ну это я так, косвенно прикинул. А яду сколько? Феликс хмурится: — Он не хранится больше тридцати лет. Ну сорок иногда, если очень повезёт. — То есть Минхо отдал его уже в лике? — Выходит, что так. Они как-то оба разом замолкают, и совершенно очевидно, что делят одну мысль на двоих. Все остальные беспокойства мигом уходят на второй план. Джисон грызёт костяшку пальца, хотя хотелось бы сгрызть чью-то шею, а вместе с ней – все сомнения. Джисон не знает, почему до сих пор не отважился спросить прямо. Боялся, что Минхо не ответит? Или что Минхо ответит? Феликс не настаивал. Ни разу. Видно было, что любопытствует (порой – почти до хруста), но тактично молчит. Джисонова нерасторопность мнится чем-то постыдным. — Я не пойду на зимний бал. Феликс пытается не рассыпаться на откровенное удивление, и у него не выходит. Лицо, похожее на кукольное, рассекает трещиной. Это растерянность. Феликс всегда очаровательно искренен. — Почему? Пыльное стекло ощущается тёплым и скользким. Джисон поплотнее сжимает пальцы и протягивает ладонь к Феликсу. Содержимое пузырька натекает на стенки и льнёт к ним, словно полупрозрачный мёд. Горький и сладкий. Жгучий и нежный. — В канцелярии ведь ведут учёт? Всего, что закупают. Феликс вздыхает. Недоволен. — Ты собрался найти записи тридцатилетней давности? Ты прикалываешься? Это одна сраная бутылка, вероятность, что о ней сохранилась какая-то информация – что-то около нуля. Это если они вообще были когда-то, эти записи. Ты не знаешь, что ли, как у нас опись проводится? Половина на глаз, половину забыли. Ты там в жизни ничего не найдёшь. — Это яд демона, — Джисон подаётся вперёд, глядит Феликсу в глаза и в душу. — Это же офигеть какая ценная штука. Его пойди собери. Не может такого быть, чтобы не осталось никакой информации. — Я из этой бесценной бутылки слил. Ночью. И никто не заметил, — цедит Феликс. — Ты о нашей Академии слишком хорошего мнения – рано или поздно у нас пропадёт студент, и никто не заметит. Не то что какие-то бумажки. Джисон прячет лицо в ладонях и воет. Спорить с Феликсом – безнадёжное дело, легче руками поймать вопящую банши. Феликсово упорство – милость, пока они на одной стороне. Феликсово упорство – кара, когда у них расходятся мнения. — Просто спроси у Минхо сам. В чём проблема? Джисон кусает себя за ребро ладони. Честность у него выходит только с болью. — В том, что я не хочу. Вдруг он не захочет рассказывать? Демоны же не отдают яд просто так. Вряд ли там нежная и милая история. А если он потом разозлится на меня? Или обидится? Или вообще откажется разговаривать? Феликс пихает его в колено: — Джисон, ты дурак? Что это за детский сад? Просто поговори с ним словами через рот. Это не так сложно. Знаешь, откуда берутся все проблемы? От недомолвок. Зачем ты сам себе это устраиваешь? Минхо же не маленькая девочка – что он может не так понять? Джисон скулит. В нём намного больше от щенка, чем от человека – заразное юношеское бешенство напополам со счастьем – и диковатый пёсий дух. И звуки. Очень много разнообразных звуков. — С чего ты вообще взял, что он разозлится? Или откажется идти с тобой на бал? У вас что-то случилось? Джисон мнёт себе складку между бровей основанием ладони. — Нет. Правда, нет. Я не знаю... Может, я просто из-за экзаменов нервничаю. Или.. Я не знаю! У нас правда всё хорошо. Неужели я не могу иногда делать глупости? Не рефлексировать, не анализировать и не все остальные «ировать»? Просто делать... что-то? — «Иногда»? — Феликс изламывает бровь. — Феликс! Тот только пожимает плечами. Накрашенный глаз впивается прямо в душу. — Хочу посмотреть документы, если они есть. Сам. Давай договоримся: если в архивах ничего не будет – я поговорю с Минхо прямо. Ладно? — Да это в общем-то твоё дело, — пожимает плечами Феликс; маскируется безразличием. — И отношения тоже твои. Ты не обязан мне отвечать, просто не ври, что причин нет. Вот так Феликс хорош. Маленький большеглазый колдун, у которого по венам пущена опасная отрава. Джисон боится его иногда, если совсем уж честно. Слишком хорошо знает. Про Феликса прочие думают, что он у Джисона на подхвате. Что он, в общем-то, милый парень, и что если бы не Джисон, Феликс бы пошёл по стопам своего возлюбленного – был бы, как Хёнджин, одним из лучших студентов, нарасхват ещё до выпуска. Прочие не знают, что Феликсу хватает жестокосердности там, где Джисон порой готов дать заднюю. Что Джисон шаловлив и скалозуб, но в той же мере чувствителен. Что это Феликс – тот, под чьими пальцами высекаются несчастья. Помнится, им было всего только по двенадцать, когда они влезли в первую свою крупную авантюру – решили ко Дню Мёртвых навести в классе истории иллюзий, наскоблив со стен воспоминания об умерших студентах. Безобидная забава, жуткая на вид. Жутче было только её колдовать. Джисон почти отказался от затеи, когда узнал, скольким мышам придётся выпустить кровь на живую, пока они не издохнут. Феликс сказал – не проблема. Феликс сказал – лучше иди спать. Мешать сыворотку всё равно будет он. На утро Джисон застал Феликса у большого холщового мешка – тот складывал обескровленные мышиные тельца, оставшиеся после процедуры – с распоротыми глотками и прорезанными спинками, все в сукровице и сухой бордовой корке. Ничего в выражении Феликсового лица не выражало сожаления или жалости. Тогда Джисон впервые сообразил, что железной несгибаемости в Феликсе в десяток раз больше, чем в самом Джисоне. Поэтому и честность его всегда отдавала металлом. Поэтому Феликсу никогда не хотелось лгать. Джисон мнётся взглядом о расчленённую мишень – многорукое чудовище, милосердно предлагающее выдрать из своего живота рукояти. Он не хочет признаваться самому себе, и уж тем более не хочет признаваться другим. Феликс никогда не осудит – от этого только хуже. Если бы осудил, можно было бы огрызнуться. И ответить, что он ничего не понимает. И ещё много всяких других вещей, которые обычно становятся многорукими чудовищами с рукоятями в животах. — Он мне нравится, знаешь. Минхо. Феликс вздёргивает бровь – не впечатлён. — Спасибо за сообщение. Ты думал, я не заметил? Джисон клацает зубами: — Да ну хватит издеваться! Я серьёзно. Я просто... Он же демон. У демонов нет чувств. — Человеческих? — переспрашивает Феликс. — Разумеется нет. А ты на что рассчитывал? Джисон скоблит глазами стену, чтобы не Феликса. Распухшая душа слишком сильно давит на рёбра. Это похоже на тахикардию. Это похоже на любовь. — Я всё думаю – он меня, наверное, терпит? В смысле – он не может ничего ко мне испытывать. По-настоящему. Демоны не любят. Они и остальные вещи не ощущают – сострадание там, сожаление, вину. У нас с ним контракт, я... блядство, я же ему душу продал. Родители меня убьют, если узнают. За свиданки. Представляешь? Это же безумие. — Ты поэтому переживаешь? — и Феликс снова подхватывает его руку своей. — Из-за родителей? И из-за души? Джисон мотает головой. И молчит. Давится мыслями, так что не получается выплюнуть и слова. Нужно откашлять чувства. — Я... Нет. Честно говоря, нет. Я всё думал... Знаешь, мне было бы вообще всё равно, если бы я знал, что Минхо правда хочет со мной быть. Ну... как-то по-своему, может быть. Я не знаю. Но он же не может... Опять-таки, контракт. Он не станет этого показывать, если я не попрошу. У нас такие условия – отношения и вся фигня. Целый огромный список. Мы потом сидели, составляли. Феликс поджимает уголок рта, поджимает краешек своей совести. Пальцы Джисона намного холоднее. Там нет крови и смелости. — Ты можешь просто спросить у него сам. Он же не соврёт, если ты попросишь. — Ага, — кивает Джисон; выходит как-то надрывно. — Я знаю. Если попрошу – то не соврёт. Поэтому и не спрашиваю. Он, наконец, наскребает в себе храбрости посмотреть на Феликса. Тот глядит без осуждения. Как и ожидалось. Там в Феликсе столько сострадания, что в нём можно утопить пару городов, как котят в речке. Чуднóй колдун. Это жутко. — Мне с этим жить потом, — едва слышно сипит Джисон. — С этим знанием. А я не хочу. Он мне нравится. Кажется, что рука Феликса в Джисоновых пальцах может треснуть – так крепко он сжимает. Это непроизвольное, разумеется. Это такая искренность. И дыхание разрезает Джисону горло, оно скатывается вниз до желудка, пухнет в животе, от озвученной правды ломаются рёбра, идя паутиной стеклянных трещин, словно декоративным узором. Это всё глупая затея. Не сказать, что становится легче. Феликс выдыхает. — Полезай в архив. В зимний бал в администрации никого не будет, я попрошу у Хёнджина достать расписание охранных заклятий. Пролезешь, когда всё будет тихо. Может, там действительно остались какие-то записи. Джисон чувствует, какой кислой ощущается улыбка на его губах. Странная конфета. Очевидно, что дело не в том, лежат ли в архивах отчёты канцелярии или нет. Дело в том, что Джисону нужно куда-то спрятаться. В какие-то авантюры. В какие-то нарушения, из которых нельзя вынимать головы, пока не закончишь, если не хочется получить очередной выговор, исправительные работы и парочку каких-нибудь запретов. В конце концов, у них обоих не слишком много опыта. Феликс тоже не знает способа лучше, чем организовать себе приключение опротив всего школьного устава. — А на балу что скажем? Наверняка же будут задавать вопросы. — Будут, — кивает Феликс; и хмыкает. — Я передам, что ты решил забраться в студотдел за своим личным делом. Никто в жизни не поверит, что мы говорим правду. А если пойдут проверять – ну, от студотдела до канцелярии несколько пролётов, успеешь смотаться. Джисон смеётся. Немного нервно, но, в общем, искренне. Грудью. Лающим смехом. Что-то принимается точить зубы о рёбра – предвкушение, наверное. Джисон любит это ощущение: трепет, ёрзающий в грудине перед каждой новой задачей, и та свежесть в голове, которая возникает, когда ни о чём другом думать уже нельзя. — Спасибо, Ликс. Феликс улыбается. — Только учти – мы с Джином будем на балу. Поэтому рассчитывать придётся только на себя. Джисон кивает. Это, конечно, не в первый раз. С другой стороны – Феликс почти всегда был где-то рядом, хотя бы формально. Торчал в комнате и ждал, даже если Джисон просил расслабиться. В этот раз, похоже, ему и правда придётся лезть одному. — Никто ни о чём не узнает. Даже жаль. Феликс хмыкает: — Давай выпендриваться ты будешь в другой раз? Тебе просто нужно поискать записи. В свободной руке Феликса сверкает пузырёк. Много лет назад Минхо слил часть своего яда прямо кому-то из экзорцистов в заговоренную флягу, и теперь капли этого наследия бликуют в пальцах у пронырливого студента. Как это произошло? Неужели Минхо правда сделал всё добровольно? — Договорились. На утро после Зимнего бала в канцелярии не будет ни одного моего следа. *** Это действительно странное ощущение – такая вот гробовая тишина в Академии. Джисон видел нечто подобное раньше, но не в таких масштабах. Обычно, тише всего здесь в каникулы. Когда большинство студентов разъезжаются по домам, и остаётся лишь жалкая горстка. Не больше сотни человек на всю территорию, включая преподавателей. В основном старшекурсники. Они слоняются по территории или призраками воют между книжных рядов библиотеки. Так зевают. Хронически невысыпающиеся, даже на отдыхе. Но всё равно, сколько бы раз Джисон ни оставался в общежитии между семестров, он никогда прежде не заставал здание настолько опустошённым. Опустошённым и выпотрошенным. Выскобленным по внутренностям. Уснувшим почти до мертвенности. Обычно здесь так или иначе мелькают чьи-то глаза и души – по одной-двум на коридор, на пролёт. Здесь плавится отзвук чьих-то шагов. Чьего-то дыхания. Даже если редкого, даже если далеко. В день зимнего бала Академия превращается в застывшего заспиртованного зверя. На всю территорию – четверо живых, из которых двое – преподавательский состав (профессор Ю, ведущая изучение природных духов, и старшая медсестра), один неожиданно отравившийся второкурсник, и вот – Джисон. Вся остальная Академия – в Глацебере. Большая часть на балу, все прочие – свистят смехом по городским улицам. Зимнее солнцестояние всегда особенное – самая длинная ночь в году. Джисону даже не пришлось ничего никому объяснять – он просто не сел ни в одну из машин, присланных для студентов. Никому в голову не пришло проверить. В Академии следили преимущественно за младшекурсниками – старшие неплохо справлялись самостоятельно, или обращались за помощью к профессорам. За последние годы никто сам не изъявлял желания остаться в общежитии в ночь зимнего бала. Только заболевшие – а этих и без того знали по именам. Джисон не сомневается, что рано или поздно его отсутствие заметят – он слишком приметная фигура, чтобы не обратить внимание на удивительное спокойствие, царящее без него – но несколько часов, может, три или пять, у него точно есть. В любом случае, действовать нужно быстро. Когда в Академии всё окончательно стихает, и успокаиваются даже местные псины, Джисон выбирается из общежития, чтобы через проглоченный сумерками двор проскользнуть к Главному зданию. Россыпь едва различимых звёзд исплёвывает самую небесную маковку. В неестественной тишине вязнет лес, присыпленный сугробами. Там слышны только шорохи духов и редкое фырканье диомедовых лошадей в школьных конюшнях. Центральный вход, слава богу, получается минуть – он неестественно и неприятно огромный, когда входишь в него в одиночку. Он готов навалиться на тебя и растолочь плечевые кости в муку. Словно откуда-то вот-вот должно появиться трёхметровое божество и осудить тебя за то, что ты посмел, глупый юродивый, подумать, будто достоин входить в эти двери. Джисон оставляет ряд колонн позади, двигаясь по направлению к западному крылу – там нет учебных классов, только помещения для администрации и персонала. Три этажа хранилищ, подсобок, преподавательских курилок и, в основном, рабочих кабинетов. Вход туда разрешён только профессорам и сотрудникам, что, разумеется, совершенно никого не волнует. Джисон доходит до угла здания, где, выскобленная в стене, укромно ютится одна из относительно небольших дверей – всего лишь два метра. В двери есть другая дверь поменьше – её вырезали и нанизали на петли для удобства. К хрусту снега добавляется звон металла – Джисон вытаскивает из рюкзака связку ключей, стащенную с охранничьего поста. Замóк поддаётся легко, а вот заговор – труднее. Приходится аккуратно прощупать дерево, чтобы понять, где сильнее жжёт; на пальцах остаются пятнистые красноватые следы. Джисон обнаруживает центр заговора внизу, почти на уровне коленей, и присаживается у двери, чтобы распотрошить заготовленное содержимое рюкзака. Из зубастой пасти-молнии возникает мешочек с расковником. Засушенная разрыв-трава клеится к пальцам, но охотнее всего – к порогу. Клеится на мелкие иглы и предвосхищение. Джисон насыпает с осторожностью, экономя драгоценные листья, и вытягивает из рюкзака баночку разведённого угольного порошка – чтобы пальцами нанести открывающие руны. Эффективнее было бы угольным карандашом, но тот оставляет слишком много следов; энергетических, в первую очередь. А руны слишком базовые, чтобы тратить на них лишние силы. — In nomine domini, — шепчет Джисон, будто его есть, кому услышать. — Aperiam. В замке раздаётся сладкий щелчок. Дело не в словах, разумеется – дело в том, кто их произносит. Но преподаватели, надо полагать, сильно недооценивают наглость студентов. Наглость одного конкретного студента. Остатки тлеющей от заклятия разрыв-травы подошвой смахиваются в сторону от входа – в сугроб. Джисон смачивает руны водой из бутылки и смазывает ладонью – чтобы не осталось следов. Прислушивается на мгновение на случай, если внутри кто-то есть. Разумеется, там никого. Откуда там кому-то взяться в ночь зимнего солнцестояния? Джисона напрасно считают бестолковым. Предосторожность – его второе имя. Он создаёт так много проблем исключительно потому, что не допускает излишней небрежности. В преподавательской, куда ведёт угловая дверь, темно и холодно. Почти жутко, но в то же время – восхитительно. Высокий потолок нависает исчезающим небом, и множащиеся столы с приткнутыми к ним стульями безжизненно молчаливы. Джисон проходит между рядов, рассматривая книги, записи, бесконечные учебные пособия, которые, словно избитые дублирующим заклятием, разбросаны по столешницам. В шкафах, примыкающих к каменным стенам, виднеются аккуратные ряды кожаных корешков – это научные книги из тех, что разрешается держать вне библиотеки. Ни одна из закреплённых на стенах ламп не горит. Джисон пересекает преподавательскую без особой спешки, но и не затягивает: это любопытное зрелище (когда ещё выпадет шанс пробраться сюда, не боясь быть застуканным), но на экскурсии нет времени. Внутренние двери закрыты преимущественно на замки – никто не рассчитывает, что студенты будут ломиться через рабочие помещения. Из преподавательской Джисон выходит в общий коридор, оттуда – к одной из винтовых лестниц. Декабрь прячется в этих стенах, пока никто не торопится его выгнать – и с неохотой двигается, освобождая немного места Джисону. Камни сверкают мнимым инеем, и в трещинах искрятся остатки магии. Из стыков между плит глядят чьи-то несуществующие глаза. По винтовой лестнице – наверх, наощупь, на свой страх и риск. Железных ступеней и выплавленных перил почти не видно; здесь лучше ходить, прикрыв глаза, чтобы не отвлекаться на многолапые обманы зрения. Здесь больше магии, чем реальности, и значительно больше воспоминаний, чем их вещественных свидетельств. Джисон выбирается на втором этаже, трижды споткнувшись по пути. Тут ещё темнее, чем внизу – узкие окна жмутся к самому потолку. Джисон вынимает из бокового кармана на рюкзаке тусклый фонарик, у которого барахлят батарейки – единственное, что нашлось у них с Феликсом в комнате за несколько дней до зимнего бала. Новый пришлось бы искать у других студентов или каким-то образом заказывать в городе – и то, и другое вызвало бы ненужные вопросы. Стены коридора неприятно давят. Подползают с обеих сторон и, кажется, подбираются совсем близко, стоит от них отвернуться. Резво отпрыгивают, когда к ним поворачиваешься. Джисон светит в одну сторону, а смотрит – в другую, чтобы обе стены держались от него подальше. В Академии Макария Великого происходят разные вещи. Дверь в архив со старыми записями прячется ближе к концу коридора. Она дрожит на сквозняке, колотит петлями, как зубами, и наверняка мечтает откусить чью-то руку. Джисон на ходу вытягивает наружу небольшую заговоренную лампадку, ссыпает в неё драгоценную пыль и поджигает. Та принимается плеваться искрами. Шипит, но не загорается – надёжный признак того, что охранные заклятия не работают. Как и на всей территории, заклятия-ловушки, отслеживающие чужое движение, работают по графику, известному исключительно преподавателям – попеременно включаясь и выключаясь там и тут, чтобы успевать перезарядиться. Как и всё, что должно быть известно исключительно преподавателям, график этот неплохо изучен некоторыми студентами-старшекурсниками. Если Джисон с Феликсом всё правильно посчитали, то у Джисона на всё про всё два или два с половиной часа, пока ловушка на втором этаже администрации не заработает. Он не гасит лампадку – пускай горит на случай, если что-то где-то заработает раньше срока. Архив закрыт всего на два замка и ни на одно заклятие – видимо, слишком очевидно, что никто в здравом уме не полезет сюда без предупреждения, чтобы утонуть в бесконечности записей и бумаг, рассортированных по алфавиту, но в первую очередь, конечно, по человеческой прихоти. Джисон несколько раз перебирает длинные ключи на металлическом кольце, прежде чем находит нужные – и дверь без сопротивления отворяется, милостиво приглашая пройти внутрь. Архив канцелярии – это сущее проклятие, и Джисон знает, о чём говорит. Двухуровневое помещение, всё до последнего метра забитое шкафами и ящиками с документами. Узкие окошки под потолком почти не дают никакого света, загороженные у краёв полками. Немногочисленные столы забиты, заполнены, завалены выписками, подшивками и справками всех размеров и объёмов. Узкие тропинки проходов бессистемно вьются там, где пухнущие от записей шкафы милосердно отступают на шаг в сторону. Здесь невозможно наступить, чтобы не придавить подошвой какой-нибудь лист. Здесь невозможно вдохнуть, чтобы не набить лёгкие бумажной пылью. Да, Феликс был прав – даже если Джисону повезёт, и какие-то ведомости ещё сохранились, отыскать их будет очень непросто. Последнее, что здесь стоит делать – следить в больших количествах различными чарами. Но совсем без чар, вероятно, не выйдет. Джисон смиряется с этим, отставляя на один из столов, поверх подвязанной стопки, лампаду и фонарик, чтобы тот лизал лучом света проход. Гладкие рунические камни звенят в мешочке, прицепленном у Джисона к ремню джинсов. Заговоренное стекло никогда не нагревается, сколько его ни держи в руках. Джисон достаёт – очень аккуратно! – несколько камней, следя, чтобы они не выскользнули из пальцев, потому что каждый – размером с ноготь, и так и норовит куда-нибудь ускакать. Они совсем новые, ни разу никем не пользованные – и ими самое милое дело маскировать собственные отпечатки. Джисон нашёптывает каждому по заклятию, дожидается, чтобы все загорелись, и откладывает на полку – разжигаться. Выходит в самый центр, оглядывается и понимает, что работы тут, по хорошему, на пару дней – никак не часов. Шкафы рассортированы по годам – и это настоящая катастрофа, учитывая, что Джисон не имеет ни малейшего представления, когда хотя бы примерно в Академии оказался яд. Смотреть все шкафы за последние сорок лет невозможно – они находятся частично на втором ярусе и занимают сразу несколько пролётов пространства что на первом, что на втором этаже. После беглого просмотра первого шкафа становится понятно – там целая тьма совершенно разных бумаг, начиная с важных новостных передовиц, заканчивая заявлениями об увольнении бывших преподавателей. Тут Феликс оказывается прав во второй раз – учёт вели, глядя одним глазом. Джисон чертыхается и возвращается к рюкзаку – другого варианта, кроме как попробовать воспользоваться поисковыми чарами, не остаётся. Иначе тут можно остаться до второго пришествия, а Джисон не уверен, что хочет наблюдать это знаменательное событие собственными глазами. Чрево тканевого чудовища плюётся разнообразными толковыми вещицами, припасёнными Джисоном заранее (и частично – подложенными предусмотрительным Феликсом). Джисон вытягивает из внутреннего кармашка маятник и впервые в жизни мысленно благодарит преподавателя по бытовым чарам за то, что он заставлял их дрочить базовые заклинания до уровня автоматизма. — Dimitte me esse perfectus imitator Iesu, qui accepit a Deo specialis virtus restituendo perdidit rebus, — честно говоря, Джисон и не рассчитывал, что будет так хорошо помнить слова. — Da quod ut inveniam, quod habet amissa. Saltem redde mihi pacem et tranquillitatem mentis restitue, cuius amissio me... Насколько это вообще глупо? За все годы обучения Джисон никогда так отчётливо не ценил важность обучения, как в ситуациях, связанных с Минхо. С другой стороны – Минхо ведь демон, верно? А Джисон – экзорцист. Получается, всё верно? Ну кроме того пункта, по которому Джисон совершенно не собирается изгонять Минхо ни из школы, ни вообще. Маятник начинает греться и покачиваться. Отсутствие потребности вспоминать слова, которые срываются с языка одно за другим, цепляясь друг за друга, словно цепь, позволяет лучше направить энергию – единственное, в чём Джисон действительно хорош. Магического потенциала в нём – хоть отбавляй. Вот бы не оставить здесь такую тележку этого магического потенциала, что его присутствие можно будет определить без всяких проверок – по одному только следу ауры. Маятник начинает покачиваться сильнее, и Джисон внимательнее следит за тем, куда тяготеет грузик на его конце. Заклинание уже начинает подходить к концу, и Джисон надеется только, что сумеет без разрывов перейти из конца снова в начало – трюк, который он последний раз тренировал на экзамене по отчитке в прошлом году. Груз тянет его на второй ярус. Тепло от него начинает распространяться вверх по нити – как бы Джисон ни хотел, использовать этот заговор до бесконечности не выйдет. Да и не то чтобы он рассчитывал – поисковые чары указывают весьма примерный предел нахождения, в зависимости от размера предмета. Слава богу, что даже папка с записями – не настолько большого размера, чтобы её диапазон расширялся дальше нескольких метров. Маятник неохотно тянет дальше, в глубь архива, Джисон пересекает пролёт и останавливается около очередного безликого шкафа, где грузик принимается хаотично вертеться по кругу. — Спасибо, господин навигатор, — Джисон резво прерывает читку и ловит грузик в пальцы. Металл жутко горячий и жжёт пальцы. Джисон шипит, торопится быстрее упрятать маятник обратно в рюкзак и осматривается вокруг, оценивая обстановку. На втором ярусе такая же бесконечность шкафов, с той только разницей, что прямо по центру пол прерывается пустым пространством яруса первого, к которому с каждой стороны ведут лестницы, и который Джисон оставил позади. Около второго прохода, где Джисон бросает на пол рюкзак, готовясь закопаться в поисках, чуть меньше мусора и самую малость больше света – из полукруглого окна в конце прохода, почти у самого верха стены. Если постараться, луны будет даже достаточно, чтобы различить буквы. Джисон подтаскивает к шкафу один из небрежно оставленных невдалеке стульев и оглядывает шкаф – работы предстоит много. Насколько в действительности много работы, он понимает только на пятой подшивке. И это даже не четверть первой полки (господь милосердный, первой из шести!). Это если Джисон вообще не ошибся шкафом. Если очень повезёт – нужная запись будет храниться где-то на первой или второй полке. Джисон очень сомневается, что ему хватит времени на большее. В целом, в этом есть что-то медитативное. В архиве совершенно никого, кроме самого Джисона – здесь нет даже мышей или мокриц, которые нет да нет проскакивают в особо безлюдных помещениях Академии. Тишина ластится к щекам, словно нежный домашний зверь, соскучившийся по мимолётному вниманию. Она подбирается под локти и целует в виски. В полутьме не видно страхов – здесь не мерещатся духи и чьи-то глаза, хотя обычно так и бывает. Здесь пусто. Настолько пусто, что умиротворённо. Здесь славно жить, а ещё славнее – умереть. Среди мёртвых записей и мёртвых воспоминаний. Джисон хрустит орешками из пакетика, перебирая двенадцатую подшивку. Тут всё вперемешку, по неделям и месяцам: выговоры студентам, учебные приказы, графики уборки комнат со штампами. Всё в одну кучу. Двадцать восемь лет назад учёба в Академии, кажется, была намного увлекательнее, чем ныне – студенты вылетали с обучения не только обратно домой, но и на тот свет. Записи о смертях тоже сохранились, небрежно приткнутые где-то между результатами летних промежуточных экзаменов и финансовыми отчётами. Через час – ко второй полке – у Джисона начинает ныть спина. Он всё чаще отвлекается на чтение чьего-нибудь изящного почерка и затёртые фотографии, если такие обнаруживаются. Подсознательно он уже смиряется с тем, что сегодня ничего не выйдет – можно будет попробовать в другой раз, раз уж теперь он знает, как здесь всё устроено, или... Ну или да. Послушать Феликса. В кои-то веки. Тринадцатая папка возвращается на место, и Джисон берёт с полки следующую – в не менее ветхом переплёте. Больше четверти века – чего ещё ждать от этой макулатуры? В четырнадцатой папке сшиты, преимущественно, отчёты по кухне и письменные обращения, которые преподавательский состав направлял в дирекцию. Здесь нуднее, потому что нет ни фото, ни записей о несчастных случаях (разной степени летальности). Джисон откровенно скучает, щёлкая орешки и перекладывая очередной лист. Интересно, он тоже однажды окажется среди таких папок? Кто-нибудь, много десятков лет спустя, заберётся в эти стены, чтобы найти нужный документ, и будет точно так же листать отчёты о тех приключениях, которые Джисон с Феликсом учинили, пока учились здесь. Будут ли о нём ещё помнить? Или он останется бледной строчкой сродни продуктовым ведомостям? Джисон откладывает лист, зевает и... замирает. Застывает прямо так, с открытым ртом и ладонью у губ. Ему требуется секунд пять, чтобы сбросить с себя оцепенение и ещё десять – чтобы угомонить (хотя бы слегка!) вдруг зашедшееся в трепете сердце. Возможно ли?.. Он принимается внимательнее вчитываться в стопку разложенных на своих коленях бумаг, скрепленных степлером, с расплывшимися от воды чернилами, но вполне читаемыми строчками. Усталость моментально выветривается. Джисон скользит глазами по буквам: Адамова голова, сух. – 0,5 кг (10 тыс.), плакун-трава, сух. – 1 кг (15 тыс.), алмазная крошка (заг.) – 0,3 кг... (27 тыс.) Да, это совершенно точно ведомость из класса по зельям! Всё, что попадает в Академию – даже в запасники – сначала проходит через них. Боже, лишь бы это оказался нужный месяц... Джисон не замечает, как откладывает в сторону орешки и плотнее сжимает истончённую бумагу между пальцев. Знакомые названия хороводом мелькают перед глазами. Травы, камни, готовые сыворотки, животные жидкости... большинство они так или иначе использовали при обучении. Некоторые – разрешено выдавать только старшим курсам. Кое-что недоступно студентам вовсе. Буквы мелькают так же быстро, как колотится сердце. Пять страниц перечислений – к третьей Джисон начинает нервничать сильнее, потому что если никаких следов не обнаружится и здесь, то на вторую попытку может не хватить времени. Он откладывает третий лист и... Вот оно. Вот оно. «Яд демонич. неразв. – 0,3 л (получ. в дар)» Получен в дар? Джисон всматривается в строчку какое-то время, а потом принимается резво перетряхивать оставшееся. Там нет больше никаких пояснений? Не может быть, чтобы не было! О таких вещах обязательно остаются записи! Что значит – получен в дар? Демоны не отдают яд в дар. Они вообще ничего не отдают просто так. Тем более яд. Страница с записью спешно исчезает в рюкзаке. Джисон проверяет время – остаётся около сорока минут. Этого хватит, чтобы перелопатить ещё пару полок? Очень бегло? Не может быть, чтобы о «полученном в дар» яде не было никаких документов! Это нонсенс, Джисон никогда не слышал, чтобы о подобном упоминали. Если Минхо действительно отдал яд добровольно – это должны были зафиксировать. Честно говоря, если Минхо отдал яд добровольно – это должны были бы зафиксировать в учебниках. Феликс бы наверняка что-то про это слышал. На худой конец – Хёнджин. Чёрт возьми, разве такое правда бывает? Джисон поднимается со стула и проверяет даты на папках – тридцать три года назад, в феврале. Выходит, до начала учебного года? Выходит, в Академии тогда почти никого не было? Только преподаватели, которые вряд ли согласятся давать какие-либо ответы, да редкие студенты, которых пойди найди, даже если кому-то из них посчастливилось что-то знать. Во всяком случае, это уже зацепка. Джисон вернётся не с пустыми руками. Стоит ли спешно просмотреть остальной архив на наличие других удивительных предметов? Времени ещё хватает, но... Джисон прячет в рюкзак записи, орешки и беспокойство. Особенно сильно сопротивляется последнее – вскрывает грудь, будто консервную банку, со звонким призвуком, отпечатывающимся на сердце. Луна взбирается выше, расцарапывая небо, и в архиве как будто становится больше света. Джисон закидывает рюкзак на плечо и принимается шастать по проходам. Здесь с трудом отличишь один шкаф от другого, а стулья – от тумбочек, настолько всё завалено. Не похоже, чтобы за вторым ярусом хоть сколько-нибудь приглядывали. Если на первом ещё бывают новые разделители для бумаг или чистые скоросшиватели, то здесь – всё покрылось многолетней пылью. Джисон гуляет между рядов, бегло разглядывая указатели на шкафах. В основном – даты, разумеется, но иногда случаются спешные пометки чьим-то небрежным почерком. Иногда на полках валяются коробки или банки. Какие-то амулеты. Позабытые расчёски для волос и кольца. Джисон уже думает разворачиваться обратно (чтобы не заблудиться и не опоздать), когда в одном из ближайших шкафов замечает книгу. Не слишком толстую, но дорогую – кожаная обложка, шитый торчащими нитками переплёт, на корешке – металлические бляшки, самую малость сверкающие, но сильнее всё-таки поржавевшие. Джисон не видел здесь других книг, кроме журналов отчётности, а эта – явно не про документацию. Перекусив горло собственному сомнению, он в несколько шагов приближается к полке. На корешке не видно никаких надписей – ни названия, ни имени автора. Кожа бычья – Джисон уже видел такую на старых мануалах. В такую часто обивали магические справочники или старые книги заклятий, изданные ещё до Реформации. Что-то клеится к животу прямо изнутри, липкое и прохладное, то пухнет, то сжимается. Джисон смачивает языком сухие губы и успокаивает дыхание – от одного взгляда на книгу давит в груди. И пальцы немного немеют, когда он тянет руку к полке. — Не стоит этого делать. Джисон подскакивает вслед за своим подскочившим сердцем. То на секунду останавливается от неожиданности, а потом принимается колотиться в два раза охотнее. С перепугу Джисон чуть не сшибает локтем шкаф, разворачиваясь так быстро, словно боится не успеть на собственные похороны. В абсолютно пустом помещении чужой голос звенит, как лезвие ножа. Джисон прикладывает ладонь в груди, где под дрожащими рёбрами заходится сердце. Тяжело дышит. — Минхо! Чёрт возьми... Откуда ты здесь? Минхо выскальзывает из-за соседнего ряда, подобный тени. Подобный ветру. Своей тёмной рубашкой он сливается с темнотой архива, и только бледное лицо да светлые кисти рук, обнажённые рукавами, явно выделяются на фоне шелковистого мрака. В ушах сверкают драгоценные гранатовые серьги, глотающие отблеск луны-перебежчицы. Ещё жутче смотрится взгляд острогранных глаз с вертикальными зрачками-лезвиями. Такими можно вспороть глотку и не заметить. — Ты меня напугал, — Джисон пытается отдышаться и прислоняется спиной к шкафу. — Давно ты здесь? Минхо хмыкает: — С самого начала, если честно. Приглядывал на всякий случай. Очевидно, не зря. Джисон не знает, что удивляет сильнее – то, что Минхо не предупредил о своём появлении, или что Джисон его не почувствовал. Их связь, завязанная на контракте, была чувствительна, словно раздражённая кожа – трепетала каждый раз, стоило им оказаться рядом. Порой Джисон ощущал, будто она притупляется – как от трения немеет растертое место. И всё-таки это случалось не часто. — Отойди от книжки, — снова просит Минхо. — Её не зря сюда засунули – она не для лишних глаз. Джисон нервно оглядывается на корешок. — Она проклята? Всё проклятое обычно держат в библиотеке. — Нет, не проклята. Но может здорово проехаться по сознанию, если трогать её против её воли. Я не очень хочу, чтобы это случилось с тобой. Джисон, наконец, отлипает от шкафа и отряхивает рукава от пыли, налипшей к локтям. Книга зловредно поблёскивает с полки. Джисон косится на неё с опасением, на всякий случай делая шаг в сторону. Если уж об этом говорит Минхо, то это точно не глупая предосторожность вроде тех, которыми их старательно кормят преподаватели. — Зачем ты пошёл за мной? А если бы тут работали ловушки? — Но они не работали, — Минхо отодвигает часть бумаг со столешницы и присаживается на краешек освободившегося пространства. — Вообще-то, у меня было расписание их активации. Феликс дал. Джисон закатывает глаза. — Феликс. Разумеется, — он цокает языком. — Это Феликс сказал тебе, что я собрался в архив? Минхо пожимает плечами: — Это разумная предосторожность. Ваш архив – не самое безопасное место. Даже по моим меркам. Джисона невольно пробирает мелкой дрожью. Минхо – последний, кто будет перестраховываться. Даже в отношении Джисона. Если уж ему не нравится это место, то причины действительно должны быть. — А Феликс не рассказал, зачем я сюда полез? Минхо молчит и молча же вглядывается в Джисоново лицо. Слегка склоняет голову к плечу. Он немного жуткий в своей безмолвности, но когда Джисон видит, как нежно лунный свет целует чужие скулы, что-то беспомощно поджимается чуть выше желудка. И сразу хочется подойти и нелепо подлезть под руку. И ощутить дыхание около самого виска. — Что в рюкзаке, Джисон? — Минхо мастерски изображает непринуждённость. Джисон проглатывает волнение. — Орешки. — Это я видел. А кроме них? Прикидываться идиотом не выйдет. А главное – не понятно, зачем. Скрывать что-то от Минхо – гиблое дело: он знает способы, как выведать любую правду. Скрывать что-то от Минхо бесполезно. Почти опасно. В Джисоне упирается лишь его юношеская диковатость. Он снимает с плеча рюкзак и вытягивает из его мягкого брюха сложенный вчетверо лист. Протягивает Минхо. Тот принимает с тем же ненатужным спокойствием, прописавшимся в выражении, и разворачивает. Неторопливо, почти безразлично пробегается по строчкам. — И что пытался узнать? — уточняет так, словно совсем ни о чём не догадывается. Джисон прикусывает изнутри щёку. И молчит, сомневаясь, как стоит это озвучить. Молчит до тех пор, когда вострый взгляд Минхо не проскальзывает до лица поверх пожелтевшего листа. Рассекает щёки. — Я хотел выяснить про яд, — честно отвечает Джисон, проглатывая сердце. — Который мы с Феликсом использовали при подготовке призыва. Твой яд был в кладовой Академии. Минхо задумчиво прикладывает пальцы к губам, глядя прямо на Джисона и не моргая. Откладывает в сторону лист. Его дыхания совсем не слышно в тишине архива, и не видно, чтобы вздымалась грудь. — Почему не спросил у меня? Джисон впивается полукружиями ногтей себе в ладони. Проминается мягкое мясо. Этого не видно, потому что всё остальное тело имитирует мнимую расслабленность, но Джисон уверен, что Минхо заметил. Минхо всегда всё замечает. И как оглушительно громко колотится Джисоново сердце – тоже. — Я подумал, что ты не захочешь рассказывать. Не слышал, чтобы демоны очень гордились тем, что отдавали свой яд людям. Тем более кто-то твоего статуса. — И ты решил, что будет лучше разузнать всё в обход меня? — Минхо прищуривается. Джисон слышит, как что-то трусливо пищит у него в лёгких. Джисон снова молчит, и на этот раз Минхо его не торопит. Только смотрит, совершенно непринуждённо, разглядывает лицо, будто любопытную картинку – не слишком броскую, чтобы ей восторгаться, не слишком скучную, чтобы оставить позади. И из странного волнения ткутся минуты. Джисон не решается ни сглотнуть, ни отвести взгляда. Это почти стыдно. Минхо вздыхает и наполовину прикрывает глаза. — Подойди сюда. Джисон отмирает, вмиг ощущая, какими холодными и мраморными ощущаются мышцы. И даже в шее наливается какая-то болезненная усталость. Проданная душа-паскуда скулит. Жалобно и низко, как мокрая шавка. Джисон знает наверняка, что Минхо слышит этот скулёж – не ушами, конечно. Он подходит ближе, хотя хочется, если честно, спрятаться за соседним рядом шкафов. И не видеть. И не чувствовать. И не ловить на щеках странный непроницаемый взгляд. Джисон подходит ближе, как подходит дворовая псина, не знающая, прогонят её или приласкают. Джисон бы себя прогнал. Это было бы честно. Когда он останавливается – почти вплотную, — Минхо поднимает к нему глаза. Неожиданно холодные руки возникают на предплечьях, и чужие пальцы ползут выше, к плечам, оттуда – на рёбра. Минхо ловит ладонями вокруг талии и мягким рывком приближает к себе. Джисон едва не спотыкается от неожиданности. Минхо ведёт носом у брови – без намёка. — А теперь давай ещё раз, только честно: почему ты не спросил у меня? Звучит так же, как когда спросил Феликс, только совершенно иначе. Но глупый детский страх тот же. Джисон вцепляется касаниями Минхо в оголённые кисти, сжимая, будто игрушки, лучезапястные кости. Тот позволяет. И опустить взгляд – тоже. О горло Джисону царапается страх и нетерпение. Кажется, его сейчас вырвет искренностью. — Потому что я подумал, что это вызовет у тебя раздражение. Потому что я не хочу принуждать тебя отвечать контрактом. У демонов же нет чувств – даже если между нами есть соглашение, это не значит, что ты испытываешь то же, что и я. И я просто... я подумал, что тебе со многим приходится просто мириться. Потому что таковы условия. И я не хочу утомлять тебя больше обычного. И я не хочу вызывать у тебя дискомфорт. — Потому что?.. — Ты знаешь, почему. — Потому что я тебе нравлюсь. — Да. И потому, что я не могу нравиться тебе. Только не ври, что это не так – я на экзорциста учусь, а не на молочника, я знаю, кто такие демоны. Минхо вздыхает. Его прохладные губы скользят по щеке, и сколько бы беспокойств Джисон ни испытывал – это всё ещё приятно. Никогда не было иначе. Он с охотой подставляет лицо, и Минхо небрежно целует около уха. Едва касаясь. Возмутительно естественно, словно всю жизнь только этим и занимался. Словно успел изучить Джисона до миллиметра. — Я не буду врать, у меня всё равно не вышло бы обмануть тебя, — он отмечает словами ямку под ухом. — Я совершенно точно не могу испытывать то, что испытываешь ты. Мы разные. Но есть кое-что, что я хочу, чтобы ты для себя осознал. Джисон молчит, и Минхо трактует это молчание верно. Его руки неторопливо обвивают Джисону талию. — Я выбрал тебя. Это не значит, что я могу полюбить так, как любят люди – я не могу. Просто не умею. Это как слепого попросить представить цвет – я даже не особенно понимаю, о чём речь. Не думаю, что я вообще могу вообразить, что ты чувствуешь. И я не думаю, что хотел бы. Но это не значит, что ты мне безразличен. В том смысле, в каком мы, демоны, умеем строить связь – я строю её с тобой. Потому что ты – то, что мне нужно. Ты – мой человек, и я буду защищать тебя, если потребуется, учить тебя, пока ты будешь лезть во всякие глупости, и я буду терпеть твои выходки и что ты там ещё надумаешь выкинуть. Просто потому, что ты мне подходишь, и я хочу, чтобы ты был со мной. Это не любовь с моей стороны, Джисон, но это связь. Вас на ваших этих бесполезных занятиях учили тому, что такое связь? Джисон закатывает глаза, пряча от цепкого чужого внимания трепетность: — Учили. Они не бесполезные. — Я уже видел, какие они небесполезные. Ты знаешь, что я мог уйти, когда ты меня призвал? Джисон сжимает зубы. Трещит челюсть. — Знаю. Мы с Феликсом потом прочитали. — Хоть на что-то вас хватило. Так что это с самого начала был мой выбор. Ты охренительно много берёшь на себя, маленький экзорцист, если думаешь, что способен убедить демона второго лика плясать под свою дудку. Нос не дорос. Джисон прыскает. Вот это уже больше в духе Минхо. — Я не хочу, чтобы ты забивал этим свою голову. Демонам не знакома душевная боль – у нас нет души, – так что я понятия не имею, что значит, если тебе плохо. Совершенно. Я могу решить твою проблему, если её вызывает кто-то другой, но если это ты сам – что предлагаешь мне делать? Сломать тебе шею, чтобы не психовал? Джисон не выдерживает и посмеивается. Лёгкая улыбка Минхо отпечатывается над челюстью. Джисон чуть ёрзает и утыкается носом в чужой нос. — Можешь просто поцеловать меня, — он вздёргивает уголок рта. Минхо ловит лицо в свою ладонь и поворачивает удобнее – чуть вздёргивает чужой подбородок. Джисон едва размыкает губы, глядя сверху-вниз в чужие глаза-щёлочки. На секунду кажется, что Минхо действительно вот-вот поцелует его; но он только выше задирает Джисонову голову и смиренно приникает губами к шее, туда, где бьётся пульс. И неторопливо слизывает ртом чужое оглушительное биение. Джисон запускает пальцы Минхо в волосы – ему никто не мешает. Путает и гладит пряди. Минхо дышит в нежную кожу, как послушная охранничья псина, таким же прохладным носом. И Джисон прикрывает глаза, закинув вверх голову, чтобы позволить сухим губам поцеловать прямо в сердце, подобравшееся к глотке. — Ты бы остался тогда, даже если бы я потребовал уйти? Минхо крепко обхватывает чуть пониже груди. — Просто будь моим. И не думай больше ни о чём, — он так и не открывает глаз, Джисон чувствует длинные ресницы, щекочущие кожу. — Хорошо? Интересно, Минхо ощущает, как отчётливо звенит сердце? Кажется, после такого не выживают. — Хорошо. Это невозможно успокоить, Джисон никогда так себя не чувствовал. Он никогда так себя не чувствовал ни с кем, кроме Минхо. С Минхо всё кажется острее и ярче, хотя сам он холодный, словно кусок лазурита. Об него можно сломать кости. Об него можно сломать душу. Джисон сжимает вплетённые в волосы Минхо пальцы, тянет пряди и заставляет Минхо поднять вверх голову. Он кажется всё таким же безмятежным, и в выражении обманчиво ничего не меняется. Джисон знает, куда смотреть. В самые глаза, в этот разрез зрачка, тонкий и длинный, бритвенно-острый. Если забраться туда – если Минхо пустит! – можно обнаружить столько, что невольно станет жутко. Что невольно остановится сердце. Минхо смотрит в ответ и позволяет. И Джисон проваливается. Сразу во всё: в Минхо, в себя, в свои чувства. И в то, что Минхо называет «связью». Там, очень глубоко, прячется осколок Джисоновой души. И Джисон видит, как ревностно Минхо не желает отдавать его никому – даже самому Джисону. Поэтому Джисон целует первым. Так, что потом останутся ожоги. Так, что даже Минхо слегка задыхается. Он приникает к чужому рту, проникает языком внутрь – и позволяет Минхо сжать пальцы на своих боках, проползти под кофту и процарапать на рёбрах следы-полоски. Это такое искупление. Это такое исступление. Это такое самопожертвование – Джисон блаженен и блаженно-проклят. Ему кажется, что он цельнее, когда Минхо рядом. Наверное, это потому, что часть души охотнее отзывается, приближаясь к первоначальному хозяину. Наверное, это потому, что когда Минхо гладит его бока – нежно, вожделенно, восхищённо! – хочется умереть. Джисону плохо от сладости этих губ – почти безвкусных на первую пробу. Он хочет до конца времён чувствовать чужой влажный шершавый язык на своём. — Ты будешь моим, пока Небеса не рухнут на вашу землю, — шепчет Минхо между поцелуев, лелея губами угол Джисонова рта. — И после этого. Ещё очень, очень долго. Джисон усмехается. Он хотел бы заплакать, но не выходит – это такое оцепенение от чувств. Джисону не жалко, их у него много – на двоих точно хватит. Хватит на тысячу лет, и до тех времён, пока Небеса не рухнут на землю. — Никогда не проси у меня сказать, что я люблю тебя, — хмыкает Джисон и снова принимается кусаться в отместку. — Слышишь? Я никогда не скажу. Джисон никогда не видел у Минхо такого выражения лица. Так псы глядят на хозяев – восторженно и без мольбы в глазах. Не прося к себе жалости. Жестокосердно и экзальтированно. Минхо исцеловывает щёки, прижимая к себе одной рукой, а другой – придерживая за шею. Джисон тихо смеётся. Он сбивается со счёта и теряет минуты – невозможно держать в голове хоть какую-то цельную мысль, когда Минхо самозабвенно преклоняется. Когда морозные ладони нежат горячую кожу. На шее проступает крошечный алый бисер россыпью – это Минхо излизывает пульс до первой крови. И тут же снимает пробу губами. Джисон закатывает глаза от удовольствия. Когда у них получается хотя бы немного успокоиться – от сердца остаётся жгучий уголь. Джисон вообще удивлён, что можно так выжечь себя и остаться в живых. Он уверен, что готов делать это до бесконечности. Джисону намного тяжелее восстанавливать дыхание, чем Минхо – хладнокровным вообще проще в этом плане. Он обнаруживает вдруг, как мелочно дрожат пальцы, сжимающие рубашку на чужой спине. Минхо целует в сгиб плеча, оттянув кофту – почти робко, почти покорно. Джисон мнётся щекой к мягким волосам. — Ты расскажешь про яд? Минхо вздыхает. Молчание ощущается вязким. — Её звали Катерина, — начинает он, и Джисон сжимается. — Она была ведьмой и практиковала чёрную магию. Знаешь, запрещённые обряды вашего народа – те, которые проводились тысячи лет назад. Она продлевала себе жизнь и молодость. Знаешь, как это делается? Джисон леденеет, и даже ладонь Минхо, скользящая по спине, не помогает сбросить звенящие листья холода, налипшие на кожу. — Я читал. Человеческие жертвоприношения. И... каннибализм. — Сейчас вы считаете это жуткими ритуалами, но они работают. Катерина прожила не одну сотню лет – ей было чуть больше тысячи, когда мы познакомились. Она продолжала практиковать запрещённую магию и после Реформации, но, честно говоря, это был вопрос времени – когда всё вскроется. Тридцать три года назад один профессор из Академии узнал, чем она занимается. Джисон хмурится: — Он не сдал её? Это же хуже массового убийства. И покушения на корону. И организации восстания. Причём вместе взятых. — Она предложила ему достойную оплату за молчание, — Минхо последний раз целует ключицу и отнимается от кожи, прикрывая истерзанное место воротом кофты. — Яд демона. Несколько сотен миллилитров. Не просто какого-то демона – Розье. Не думаю, что кому-то прежде удавалось заполучить яд демона второго лика. — Твой? — Мой, — кивает Минхо. — И ты... Ты же не просто так его отдал, — Джисон цепляет подбородок Минхо и поднимает его лицо, ловя взгляд. — Это же яд. Он же... — Я отдал его просто так, — спокойно отвечает Минхо, и в его выражении ничего не меняется. — Я отдал его, потому что был серьёзно должен Катерине. Если бы не она, я не смог бы одолеть предыдущего Розье. Джисон прикусывает язык. Минхо никогда прежде не рассказывал о том, как получил титул. Он в принципе не слишком много говорил о нижнем мире; не было особого повода, но и с ним не похоже, чтобы раньше он горел желанием. Джисон не уверен, как далеко ему стоит лезть. — Это был очень большой долг? — Более чем, — кивает Минхо. — И где сейчас Катерина? Джисон думает о том, что это, должно быть, жутко: знать, что где-то по свету шляется ведьма, знающая нечто сокровенное и опасное о том, как ты получил власть, которая по определению не передаётся честным путём. И опасно – быть в долгу у женщины, способной переступить через единственное, что делает её человеком. Минхо опускает задумчивый взгляд. — Я убил её. Сразу после того, как она отдала яд. Мы были в расчёте, и я не хотел, чтобы она думала, будто в праве потребовать что-то ещё, — он поднимает глаза на Джисона. — Осуждаешь меня? Джисон мотает головой, словно игрушка-болванчик: — Нет. Судя по твоим словам, она была не самой приятной личностью. — Она помогла мне подняться. Она помогала мне не единожды. Без неё у меня ничего бы не вышло. У Джисона вдруг страшно сжимается сердце – сильно-сильно, будто резиновая лягушка, такое жуткое кислотное создание, какие давят в ладонях, пока у них не повылезают глаза. У него сжимается сердце и рёбра прокалывают сердечный клапан. Как много он вообще знает о Минхо? Как много он вообще?.. Джисон впивается в губы – от страха и от собственной откровенности, подальше от чьей-то истлевшей жестокости. Впивается так, будто боится, что Минхо сейчас исчезнет. И ладони Минхо ловят его лицо, а губы целуют мягко, и Минхо дышит ему в рот, дышит в самую душу... — Ты не убьёшь меня за то, что я знаю? — лепечет Джисон вполголоса; не всерьёз, но искренне. — О яде. — Джисонни, — Минхо целует в уголок рта, осторожно метит касаниями щёку, испуганно прикрытое веко. — Маленький экзорцист. Если бы я хотел убить тебя, ты давно был бы мёртв. Джисон хмыкает, хотя на самом деле хочется плакать. Плакать и молиться. Он не нужен Богу, и Бог уже давно не нужен ему. Они разобрались в своих отношениях. Глупо после такого ожидать, что Джисон не рухнет в пучину. Минхо пальцами стирает с его ресниц несуществующую влагу, и Джисон размыкает веки. Смотрит – впервые – без малейшего сомнения во взгляде. — Я не хочу думать о том, что будет дальше. Мне семнадцать, а я уже продал душу. Обучаясь на экзорциста. Чем я вообще думал? Минхо тычется ему пальцами под рёбра. — Этим? Наверное. Оно у вас часто работает лучше головы. У тебя так точно. Смех раздирает горло хлеще ангины. Джисон улыбается, глядя, как улыбается Минхо. И греется. В холодных-холодных руках. Ему нигде не было так тепло. — Ты бессовестный. — Совесть не входит в перечень моего обязательного инструментария, — хмыкает Минхо. — Зато я честный. — Врёшь. — Вру, разумеется. Джисон обнимает его крепче за шею и расслабляется, чувствуя, как мягко его прижимают к груди. В такой безопасности он не ощущал себя даже рядом с матерью. Это иллюзия, разумеется – демоны легко наводят дурман на разум. Но Джисону нравится думать, что она хотя бы отчасти правдива. — Соври мне что-нибудь, — просит он. Минхо целует в висок. — Ты не самый шебутной человек, которого я когда-либо встречал. Джисон хохочет – тихонько. — А теперь скажи правду. Минхо отмечает губами переносицу, едва размыкая рот. — Пока Небеса не рухнут на землю. Наверное, если бы это было возможно, Джисон давно сломал бы Минхо шею – так сильно он сжимает. Счастье, что Минхо демон, и ему такая участь не грозит. Но у Джисона, видимо, будет ещё не одна попытка, чтобы попробовать. — Эй, маленький экзорцист, — зовёт Минхо. — Нам пора идти. Скоро запустятся ловушки – ты же не хочешь, чтобы тебя вытурили из Академии раньше положенного за интрижку с выходцем из нижнего мира? Джисон посмеивается. У него хрустят кости. — А тебя не освистают за связь с человеком? — В нижнем мире намного меньше лезут в личную жизнь друг друга. К тому же, не думаю, что кто-то всерьёз попробует на меня огрызаться. — Ты что же – такая большая шишка? — хмыкает Джисон. Минхо задумчиво вздыхает. — Ну, положим, не самая большая, но некоторое влияние у меня есть. Хватит, чтобы вырвать хвосты излишне любопытным. Джисону не хочется уходить, хотя время действительно на исходе. И это глупо, потому что время, кажется – это то, чего у Джисона теперь всегда будет в достатке. До тех пор, пока Минхо не отпустит его душу, о смерти Джисон может переживать несколько меньше всех прочих. Он цепляет пальцами чужой подбородок и мягко мнёт подушечкой губы Минхо. Минхо безбурно наблюдает. — Назови меня по имени ещё раз. Архив глотает воспоминания и слова. Прячет всё, что видел, и чего не должен был видеть. Между стен смыкаются несуществующие глаза. Если бы здесь водились духи, они бы безропотно отвернулись. — Пошли, Джисонни, — Минхо покорно вкладывает лицо Джисону в ладонь. — Ты не попал на зимний бал, но это не значит, что мы не можем устроить небольшой праздник. В конце концов, сегодня ночь зимнего солнцестояния. Самая длинная в году. — Ночь, отданная нижнему миру, — кивает Джисон. Самое жуткое в Минхо – это его глаза. Змеиные, острые и нечитаемые. Непокорные. Жестокие. Зрачки-лезвия. Самое прекрасное в Минхо – это его глаза. Пристальные и внимательные, вскрывающие до сердца, словно кинжалом. О них можно нечаянно пораниться и впасть в вечный сон. Это странно, но когда Джисон ощущает на себе отпечаток этих глаз, ему становится спокойнее. Как будто если Минхо присматривает за ним, ничего действительно страшного не может произойти. Как будто Минхо способен разломать шеи любым сквернословам. Как будто он захочет. Они спускаются по лестнице на нижний ярус, и Минхо позволяет Джисону цепляться за его руку. Потакание маленьким прихотям. Богопреклонение. — Ты научишь меня тому, как держать в ловушке демона? Минхо хмыкает. Оставленная у входа лампадка начинает трещать активнее. — Я научу тебя множеству вещей, Джисон, если ты начнёшь учиться. Наконец. Джисон смеётся. Он на мгновение останавливается почти у дверей и разрешает Минхо прижать себя к одному из шкафов. Фарфоровое лицо нависает, подобно отшлифованной головке драгоценной куколки. — Боюсь, ты испугаешься, если увидишь, на что я способен. Я берегу оба мира тем, что не обучаюсь нормально. Минхо улыбается, не скрывая нежной снисходительности. Гладит Джисону запястье. — Как милосердно с твоей стороны. Предупреди обязательно, когда возьмёшься за ум, чтобы я успел подготовиться. Поцелуи прячутся между полок. Поцелуи прячутся между бумаг и записей, они исчезают между воспоминаний, и между слов теряются слова. Расколотив мысли, дрожат вожделенные чувства. Миры ударяются о миры, соскабливают себе бока, сдирают носы. Где-то среди шкафов на пыль исходятся сердца. Где-то среди миров на сердца исходятся клятвы. Где-то среди ночи даются обещания – безмолвные, но самые честные. Что-то про небеса и про землю. Что-то про души.