Трагедия в двух актах

Сон был мерзко серым, пугающим, как логово маньяка из фильма, и в этом логове Тэхён видел себя маленьким, испуганным и замерзшим на грязном матрасе, брошенном на пол. Открывалась дверь, и входившая фигура была только тёмным силуэтом без лица в свете, падающем на неё сзади. Тэхён жался к стене, дрожал, пытаясь отодвинуться от рук, расписанных татуировками, но они тащили его назад, трогали, причиняли боль, если Тэ не слушался. Вблизи уже можно было рассмотреть лицо мучителя, но Тэхён никак не мог себя заставить посмотреть, крепко сжимал веки в ожидании, когда все закончится, старался не слушать странные хлюпающие звуки и стоны, и всегда просыпался на ненавистном «умница, детка…». Давно эти сны не приходили. Тэхён сидит на кровати, тяжело дышит и оглядывает комнату распахнутыми глазами. Здесь никого кроме него, все двери открыты, все ночники включены, ни одного тёмного места и ни одной трогающей руки. Когда дыхание успокаивается, он идёт на кухню попить, на всякий случай закидывает в рот таблетку и надолго зависает со стаканом в руке у раковины, погрузившись в себя. Силуэт во сне был высоким, такого же роста, как он сейчас, если отталкиваться от средней высоты дверей. И сильным. Его руки были жилистыми, крепкими на вид… И все в тату. Как у Чонгука. Стакан выскальзывает из пальцев, звон стекла о пол срабатывает как рубильник, и Тэхён падает следом в приступе удушья. Таблетка ещё не успела подействовать, на краю сознания мелькает радость, что успел хотя бы выпить её, а пока — корчиться на полу в попытке расцарапать себе горло, чтобы пустить воздуха в лёгкие, раниться об осколки и хрипеть. Чонгук странно смотрит в воспаленные глаза режиссёра, на пластырь поперёк щеки, и не сразу вникает, что вопрос был задан ему. — А? — Что ты здесь делаешь, говорю? Сегодня нет твоих сцен в прогоне. Голос у Тэхёна глуше, чем обычно, и Чонгук даже отпустил бы пожалуй комплимент насчёт секси тембра, но явный слой тоналки под глазами босса просто кричит ему — «не до шуток». — Я все равно посмотрю, чтобы быть в потоке процесса. — Какой ответственный актёр, — хмыкает Тэхён. Опускается на свое место в зале и устало трёт висок, другой рукой вороша листы с текстами. На нем сегодня белоснежная рубашка с рукавами, свисающими бахромой из манжетов чёрного приталенного пиджака, свободные белые брюки и никакого берета, отчего чуть вьющиеся волосы свободно колыхаются при каждом движении. Юнги, увидев это, так и сказал: — Натуральный принц. А Чонгук просто залип и не смог разлипнуть назад. — Я могу посидеть с тобой? Тэ отрывается от бумаг и смотрит вопросительно, вздернув брови. — Ну, пока репетиция идёт, — поясняет Чонгук. — Да пожалуйста… Тэхён говорит будто бы беззаботно, а сам весь подбирается в ожидании, пока Чонгук идёт вдоль кресел. Но тот садится через одно от него и делает вид, что не заметил тихого вздоха облегчения. Тэ смотрит на закатанные как обычно рукава рубашки на жилистых руках, на тату и сглатывает комок в горле. Работа. Срочно работать. Но, будто в продолжение кошмара, этот день не радует от слова совсем. Запинается Намджун, запинается Джин, девчонки снова не могут показать шекспировские чувства, репетируя друг на друге, а Юнги вообще с похмелья, как выяснилось после в третий раз забытого им текста. Объявив очередной перерыв, Тэхён так стремительно проносится к выходу, что у Чонгука не сразу получается его догнать. — Эй, я могу чем-то помочь, детка? — бросает он вслед летящей по коридору театра туче. Туча резко останавливается, разворачивается, и тычет в лицо Чону красивым длинным пальцем: — Я. Тебе. Не детка. Понял? — Воу-воу! — Чон поднимает ладони в жесте «сдаюсь». — Я понял, окей. — Благодарю. Чтобы я больше этого не слышал. Тэхён мгновение угрожающе щурится, разворачивается на пятках и снова уходит. — А помощь-то нужна? — снова бросает вслед потрясающе непоколебимый Чонгук. Тэхён закатывает глаза, но Чон этого не видит и просто уходит обратно в зал, не дождавшись ответа. Слишком долго режиссёр не возвращается, и труппа это заметила бы, если бы не была занята. Всё прекрасно поняли, что довели сегодня босса, и в его отсутствие принялись яростно друг друга натаскивать. Чимин притащил Юнги кофе покрепче и послаще, Джун на краю сцены тренировал Джина скороговорками, а девчонки, хохоча в кулачки, изображали влюблённость друг к другу, как могли, снова и снова повторяя высокопарные признания от дядюшки Вилли. Чонгук подвизался помогать таскать декорации, носится по сцене туда и сюда, что-то обсуждает со звукарем, даже прогоняет пару сцен с Хосоком за Юнги, который уходит смачно покурить под кофеек, обещая «щас буду, как огурчик, дайте пять минут». Ему никто не верит, однако Чимин рядом, так что все под контролем. Но когда проходит уже полчаса, Чон не выдерживает и идёт на поиски. Дверь в кабинет режиссёра высокая и пафосная, как и тот, кто предположительно за ней. Чон стучится, но ответа не получает. Стучится ещё раз с тем же успехом и будто бы слышит мычание. Влетает внутрь, видит на полу у дивана фигуру в позе эмбриона, и сразу забывает про два метра, уволю и прочее. Бросается поднимать. — Эй! Ты чего, детка? Опять? Тэхён плачет, не разлепляя веки, вертит головой и мычит, на попытки раскрыть кокон из рук и ног отвечает истерикой. Возле него валяется упаковка от таблетки. Чонгук вспоминает про инструкцию, ищет в его кармане карточку и набирает номер, другой рукой прижимая к себе рвущегося парня. — Алло! Вы его доктор? Мне что делать с ним, скажите, а? Двадцать минут ожидания дают сполна насладиться зрелищем сломанной психики. Чонгук наблюдает, запоминает, ужасается. Как при этом можно ещё и работать — не понимает. И начинает сильно Тэхёна уважать. Врач приезжает, спешно делает укол прямо на полу, где Чон бережно держит припадочного, и вдвоём они переносят Тэхёна на диван, когда его отпускают судороги. Чонгук ловит на себе очень внимательный взгляд и резонно спрашивает: — Что? — Вы были вместе, когда начался приступ? — Нет. Он ушёл на перерыв и пропал. — Хм-м. — Что? — Ничего, просто спрашиваю. — А мне почему-то кажется, что не просто. Доктор пристально смотрит ему в глаза, потом косится на Тэхёна и делает знак отойти к окну. — Я не могу сказать тебе всего. Чонгук, да? — Чон кивнул. — Но ты — его триггер. — Не понял… — Очень давно кто-то похожий на тебя сделал ему очень больно. С тех пор с ним происходит все это. Я хочу спросить — у тебя есть желание ему помочь? — Да, конечно. — Тогда просто слушай его внимательно. Наблюдай. Приближайся, как можешь, но сразу отходи, когда становится плохо. Все остальное он должен сделать сам. — Вы меня извините, но по-моему он сам не вывозит слегка, — возразил Чонгук, сделав круговое движение пальцем в сторону лежащего Тэхёна. Он ждал от врача пояснения, инструкции, чего угодно, но не игривого взгляда и странного: — Ты должен дать чудовищу лицо. И сделать это придётся через любовь. Тэхён приходит в себя минут через десять после ухода доктора. Поворачивает голову, видит сидящего возле него на полу Чонгука, точнее его макушку, и замирает. Откуда появляется желание потрогать волосы — не понимает, ловя себя на стыдливой мысли, когда пальцы уже были на полпути от цели. Но Чон вдруг поворачивает голову вбок, и Тэ отдергивает руку. — В следующий раз, когда тебе захочется умереть возле дивана, позови меня, я хоть полюбусь на прощание. — Да пошёл ты! — Тэ даже захлебнулся от возмущения воздухом. — Сам ты пошёл! Я чуть со страху не помер! — Помер, пфф. И этот человек читает Шекспира со сцены! — Во времена дядюшки Вилли девяносто процентов народа так и разговаривало, вообще-то, — парировал Чон, — а в театр ходили как раз послушать высокопарной белиберды. — Умник! — фыркает Тэхён, изучая потолок. На Чона смотреть боится, даже если тот всего вполоборота сидит. — Задавака. — Что-о? Охренел? Чонгук запрокидывает голову и смеётся. Тэхён бы тоже посмеялся, потому что попался на своей же претензии, но волосы, чёртовы волосы затылка касаются его руки, щекочутся и вызывают мурашки. Чонгук поворачивает, наконец, лицо к нему целиком и встречается с глазами-блюдцами. Смех сразу стихает и прилетает беспокойное: — Опять?! — Что? Нет! — А чего тогда так смотришь? «Эмоции, Тэхён, если ты будешь их скрывать от меня, я не смогу тебе помочь», — слышит Ким в голове голос доктора. Чон, конечно, не доктор, но он тоже может ему помочь… Вспомнить. Поэтому Тэ решается. — Поцелуй меня. Чоново лицо вытягивается. — Сдурел? Мы тебя только откачали! — Я справлюсь. — Да иди ты в пень! Тэхён стекает с дивана, словно змея, задерживает дыхание, седлает чонгуковы колени и, схватив его лицо ладонями, впивается поцелуем. Чонгук не дурак от рождения, дают — бери, но боится закрыть при этом глаза, внимательно наблюдая, чтобы в случае чего сразу скинуть приятного наездника на диван от греха подальше. Ким дышит тяжело, ему явно с трудом даётся то, что он делает, но он упорно продолжает. — Тебе хоть нравится это? — спрашивает Чон, на секунду отстраняясь. — Что? — хлопает глазами Тэхён, не понимая вопроса. — Целовать. Меня. Ким теряется. Глаза бегают, ловя мысли, и Чонгук уже собирается обидеться, как слышит: — Да, думаю да. — Думаешь? — Чон вскидывает бровь. — Я говорю, как есть. Чонгук хмурится, думает. Что-то складывает в голове, потом делает скидку на припадочность и кивает. — Ну ладно, принято. — Это ты мне что, разрешение выписал? — Типа того. — Вот это чсв! — Эй! Кто бы говорил! Ты мне нравишься, и я хочу нравиться тебе, что тебя не устраивает? Тэхён немного пристыженно отводит взгляд и улыбается. — А ещё ты уже минут пять сидишь на моих ногах и все ещё в сознании, — как бы за между прочим говорит Чон. Тэ ещё больше тушуется, чем смешит его. — Давай тогда дальше, что у нас там по сценарию? — Ты невыносим! — О да. И я хочу тебя поближе. Осторожно, будто на тончайший хрусталь, Чон кладет руки на бока Тэхёна и притягивает к себе. Медленно, глядя в глаза, следя за реакцией. Ким чуть напряжен, но не дрожит — уже хорошо. Чон ведёт рукой по его спине до затылка, слегка нажимает, чтобы он склонил голову, и целует. Тэхён чутко слушает каждое движение рук по его телу, старается не поддаваться панике, и даже ощущает несмелое удовольствие. Только бы Чон не выдал свое «детка» — боги, смилуйтесь… Чон не выдаёт, зато выдаёт всю ласку, на которую способен, ощущая себя конем, застоявшимся в стойле, ему хочется вырваться на свободу и нестись, разгоняя кровь по венам, как он привык, но ему приходится сдерживаться максимально, потому что его наездник — хрупкий, на честном слове уверенный в себе сейчас, и сделать одно неосторожное движение — все равно что пронестись копытами по тонкому льду. Губы у Тэхёна мягкие, чуть подрагивают на выдохе каждый раз, отчего поцелуи, пусть и несмелые, выходят очень чувственными. Чонгук тихо стонет ему в губы, чувствуя, как в штанах тесно, и как сверху ещё давит не его стояк, аккуратно кладет руку на поясницу Тэ и направляет сделать ерзающее движение чуть вперёд и вверх. Два напряжения трутся друг о друга, Тэхён роняет всхлип, распахивает глаза, упирается ими в чоновы и разрывает поцелуй. — Нравится? — тихо спрашивает Чон. Тэхён кивает. — Будет ещё лучше, ты только держись молодцом, окей? Ким снова кивает, еле заметно, внимательно следит за каждым движением, пока Чон кончиками пальцев поднимает его рубашку, вытягивая её из брюк, расстегивает пуговицы, разводит ткань в стороны и очень медленно кладет ладони на голые бока. Тэхён давится воздухом, чаще начинает дышать, руки замирают, выжидая. Глаза в глаза, доверие в надежду, и Чон осторожно ведёт руками вверх. — Не бойся… Перед глазами у Тэ проносится чёрный росчерк, накладывая на эти два слова ужас, его скручивает страхом, он резко отбрасывает руки с себя и панически ползёт назад, падает с чоновых ног и продолжает ползти, пока не находит спиной опору, охватывает себя руками, мотает головой и мычит. Чонгук пытается приблизиться, тянет руку в успокаивающем жесте, но на это нормально реагировал бы любой другой, кто не Тэхён, у которого просто антикинк на тянущиеся к нему руки в тату… Поэтому, когда он начинает снова впадать в истерику, Чон благоразумно отодвигается назад и снова садится у дивана. Тэ дышит на счёт, закрыв глаза, качается вперёд-назад, и в какой-то момент глухо произносит куда-то себе в колени: — Дверь… — Что? — тут же прислушивается Чонгук. — Открой дверь… Уже немного соображая, как трудно припадочному говорить в таком состоянии, Чон не задаёт лишних вопросов, просто встаёт, открывает настежь дверь в кабинет, возвращается, распахивает шторы, и даже открывает окно, впуская прохладный воздух. Оборачивается, видит, что Ким поднял голову и уже вполне осознанно за ним наблюдает, и спрашивает: — Так лучше? Тэхён кивает. — Спасибо. Так действительно стало лучше. Спасибо Чонгуку за сообразительность, он будто знал, как надо сделать. — Твои тату… — Не нравятся? — Нет. Не то. Они похожи… И снова Чону понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять. Он тут же раскатал рукава, застегнул манжеты и продемонстрировал результат. — Всё? Тэхён снова кивает. Снова благодарит. Чонгук смотрит странно, нечитаемо, молча. Тэхену кажется, что он его обидел. — Прости… — За что? Ким не может найти ответ. Расстраивается. Хочется сбежать и спрятаться. Но Чонгук опережает, резко встаёт, подходит, поднимает его на ноги, и, не давая опомниться, застегивает рубашку обратно, потом находит за диваном пиджак, снятый ещё самим Тэхеном перед приступом, натягивает его на владельца, поправляет складки, разворачивает Тэ лицом к двери и говорит: — Иди-ка поработай, господин режиссёр. Проветрись. Тэхён оборачивается, фигея от происходящего, смотрит вопросительно. — Что? Или мне ещё поприставать? Тэхёна словно пинком к двери подбрасывает, он вылетает в коридор, как пуля, запихивая на ходу рубашку в брюки. Чонгук выходит следом, закрывая дверь, и мысленно ставит себе пометку «взять врача за шкирку и потребовать объяснений». Потому что «сделали ему больно» и «его явно держали взаперти» — это немного разные вещи. Даже дядюшка Вилли офигел бы от таких сценариев, ей-богу.