Из чего сделаны наши мальчишки?

      В без четверти пять утра раздаётся унылый звук рожка или дребезжит барабан, смотря в каком отделении кадетского корпуса просыпаешься сегодня, после по коридорам шёл дежурный офицер.       — Подъём! — голос был настолько громким, что в ушах гудело несколько секунд, но тело помнило, что нужно быстро встать с постели.       Одежда на стуле. Майка, рубашка, пуговицы. Ночные штаны снять, брюки — ремень ещё вечером был вдет, башмаки с тупым носом — чищены. Однобортная куртка без фалд с обтяжными пуговицами, ворот поправить. Постель.       Все в комнате вскоре были одеты, стоя у заправленных кроватей. Строем медленно становились ещё сонные парнишки его возраста в коридоре и шли на молитву. Нудное мероприятие, коим оно казалось в начале учёбы, теперь стало прекрасными минутами в начале каждого дня, когда можно было ещё немного подремать у икон рядом с потрёпанными молитвенниками.       Сзади Дмитрия стали возбуждённо перешёптываться. Похоже, затевалась новая авантюра среди группы. В подобные дела его редко приглашали, да и сам он часто отказывался, не видя смысла во многих шалостях. Получить палок от наставников совсем не хотелось, да и время он больше уделял написанию работ и помощи старшим, за что был нелюбим своими сверстниками. Каждый в бывшем или настоящем любимчик понимает, о чём идёт речь. С одной стороны — получение приятной похвалы и внимания от офицеров, если повезёт даже материальное вознаграждение в виде новой рубашки или сапог. С другой стороны — заходя в общую комнату, появлялся риск наткнуться на хмурые взгляды и испачканную землёй собственную одежду.       Понимать желания и настроения преподавателей он научился неплохо. Вовремя отвечать и задавать именно тот вопрос учителю, на который он сможет и захочет развёрнуто ответить. Молчать в нужный момент, к примеру, когда было заметно, что у кого-то из наставников началась мигрень и их глаза часто моргают, избегая света. Знать, что важно для каждого из преподавателей. Это могла быть тишина и беспрекословное послушание или, наоборот, в приоритет ставились активность и любознательность. Переходить от одной роли к другой было уже не так сложно, как в самом начале для Дашкова младшего.       В жизни кадетских корпусов принимали участие многие лица: государственные деятели, военачальники, известные педагоги. Но необходимо было соглашаться с мнением лишь тех, кто имел большой вес и статус. Одни были знакомы с вышестоящими лицами в кадетском училище и пили чай с главнокомандующими, приезжавшими в корпус на праздничные строения. Другие же работали здесь лишь из-за того, что были посланы сюда по причине невозможности вести полноценную военную службу, вследствие повреждения конечностей или известной старости. К таким наставникам даже его сверстники относились с пренебрежением. Поощрялось среди кадетов цитирование уставов и использование их в качестве аргументов в своих работах.       Лизоблюдник, пресмыкающийся, ручной пёс — можно продолжать бесконечно список прозвищ, которые были ему даны в узких кругах группы. Невзирая на это, многие испытывали некое подобие страха перед ним, прекрасно понимая, что на защите «незаконнорождённого» были те, кто следил за порядком в училище. Поэтому Дмитрий вскоре перестал находить у себя испачканные одежды и постель, но всё чаще приходилось видеть плохо скрываемое угодничество и заискивание в свой адрес от одногруппников. Попросить через него офицера отменить построение в воскресенье и заменить на чтение, достать запрещённую литературу, которую часто хранили у себя преподаватели в отведённых для них только комнатах и многое другое. Дмитрий не отсекал эти просьбы и частенько выполнял, используя авторитет, как одного из самых послушных и успешных в учёбе кадетов.       Палочная дисциплина здесь была призвана либо сломать, либо закалить будущих военнослужащих. Не проходило ни одной недели, когда бы один из кадетов не нарушал правил. Часто наставники придирались к учащимся и к их малейшим несоответствиям. Для них было важнее сохранить и показать власть и контроль, нежели справедливость и соизмеримость наказания.       — Любовь к Богу, императору и родине — единственно важное и непоколебимое чувство, которое должен испытывать настоящий русский мужчина и солдат. Оно потому и священ…       — А как же любовь к жене?       Выкрикнул один из учащихся с задних рядов. Несколько кадет прыснули со смеху, а кто-то просто заулыбался. Дмитрий же знал, что сейчас не самое лучшее время перебивать Николая Яковлевича Навроцкого, так любившего разглагольствовать на уроках истории Российской империи по поводу высших целей и предназначения каждого живущего в стране, уходя от изначальной темы.       — К жене? Кто бы это ни спросил, юноши. Вы обязаны уяснить очень твёрдо: никто и никогда не будет любить вас больше и лучше, чем Господь и ваша родина, забота же императора о всех нас безгранична. Матери и отцы лишь помощники, пускающие вас в этот мир. Сёстры и братья — те, кто помогут вам в будущем справиться с земными делами, а что касается жены… Какое отношение может иметь к вам и какое чувство может испытывать по отношению к вам чужая женщина, вышедшая не из вашей семьи?       В зал пришла тишина, многие опустили головы, обдумывая сказанное.       — А я скажу вам. Никакое. Их предназначение в продолжении вашего рода и фамилии, о чём вы, в первую очередь, и должны заботиться. — прочитав очередную тираду, весьма довольный собой преподаватель обвёл глазами сидящих за столами кадетов в форме, проверяя, все ли услышали сказанное, а после вернулся к первоначальной теме.       После часа занятий, посвящённых построению на средних размеров площадке, возле главного входа в корпус, все шли мыть руки и садиться обедать. Мыло было совсем не похоже на то, что было у графа Дашкова в ванной комнате. В состав его входили поташ и животные жиры, запах едва уловимый, но смывало грязь оно также хорошо и стоило в одну копейку. Ванн в самом училище не было, летний душ и баня зимой. Не понежишься в тишине и покое, чего так часто не хватало здесь.       Уже сидя за общим длинным столом, стоящим в ряд с другими, Дмитрий услышал звон посуды и крики. Один из учеников споткнулся или же его толкнули. Неважно по какой причине, но сейчас он растянулся на полу в луже собственного супа, а возле стоял один из смотрителей в обрызганном бульоном кафтане.       — Идём! Идём! — заголосили рядом с ним, отрываясь от обеда. Намечалось что-то поистине интересное. Весёлые ухмылки и радостные возгласы, переходящие в шёпот, когда подходили ближе к месту случившегося, были отвратительны. «Уже не в первый раз, да и не в последний одного из нас будут наказывать, кричать. Какой смысл в том, чтобы каждый раз наблюдать за этим? И какой толк в том, чтобы устраивать представление самим наставникам?»       Пока Дмитрий, недовольно закатывая глаза, выходил из-за стола, отрываясь от похлёбки, наставник успел снять портки с парня и вынуть плеть. Первые удары всегда завораживали. На бледной и тугой коже поясницы за несколько ударов и хлёстких звуков появлялись алые дорожки. Когда смотреть за этим преображением надоедало, все начинали гадать как скоро заплачет наказуемый. Лицо покраснело? Слёзы видно? Кадеты не стеснялись подходить ближе и выяснять это. Происходящее вызывало не жалость, а неведомое приятное чувство, растекающееся ядовитым мёдом внутри.       Сегодня под руку наставнику попалось «привидение», так звали парня с вьющимися каштановыми волосами в их группе. Кожа бледная, были видны веснушки. Большие серые блюдца вместо глаза, брови чёрные аккуратные, будто женщина ровняет их каждое утро, хотя он ничем подобным не занимался. «Откуда ты взялся, котёнок, в этом холодном и суровом месте? Тебе с этими нежными пальчиками ублажать бы фортепьяно и покорять листы бумаги пером. Тонкие ножки так легко бы двигались в танце. Чьих рук эта шутка, привезти сюда тебя, а не в дом с чистыми светлыми стенами и пуховыми подушками?» Ответа не было, а он был здесь.       И сейчас, не сдерживаясь, кричал и просил прощения у офицера, собирая тем самым всё больше народу, даже несколько старших кадетов пришли поглазеть на это.       «Замолчи, замолчи, он же будет продолжать! Дурак, замолчи!» — кривился Дмитрий, тоже стоя и наблюдая за поркой.       «Привидением» Влада прозвали из-за того, что он практически всегда старался вести себя тихо и не привлекать внимания, поэтому нередко пугал своим внезапным появлением или тихим шагом, которым, казалось, невозможно обладать, ходя по скрипучим и старым полам училища, но ему это удавалось. Он, в отличие от Дмитрия, в предметах будь то гуманитарных или естественных сильно отставал. Больше, конечно, из-за частых запинаний. Влад теребил форму от волнения, опускал взгляд, замолкал на полуслове. Учителя не видели в нём «будущего мужчину» лишь его жалкое подобие, которое с трудом держало шпагу.       Уже уставшая рука наставника опустилась, сам он тяжело отдышавшись, приказал Привидению натянуть штаны и убрать всё разлитое на полу.       — Вот же тряпка, да? — сбоку Дмитрия возник белобрысый Александр, известный больше силой и дерзостью среди своих ровесников, чем дружбой с головой. Тот возвращался к недоеденному супу, — Может, побеседовать с ним сегодня? Пойдёшь?       — Беседовать о чём? — удивился Дашков, ведь секунду назад Скверляев называл того тряпкой.       — Ну как о чём, обо всём. — ухмыльнулся парень, начав громко хлебать бульон.        Дашков, поразмыслив, понял, что означало это «обо всём». Отказаться, как и в прошлый раз? Ему нужны были связи в группе, пусть и с такими, как Саша. Вдруг и с ним захотят поговорить когда-нибудь «обо всём», если не прекратит игнорировать эти вечерние «встречи»? Он же не будет принимать участие, просто посмотрит, как сейчас, например. Пахло всё это не очень, но оставаясь в стороне, нередко приобретаешь статус врага, кой своим бездействием может не поддерживать происходящее в группе.       — Пойдёшь? — не отставал Скверляев, — Или опять будешь храпеть на записях по французскому? — загоготал он, давясь овощами, из-за чего рядом сидевшие тоже прыснули со смеху.       — Пойду. — коротко ответил Дмитрий.       Под вечерними «встречами» понимались походы за территорию корпуса на пустынное поле, где в дневное время проходили учения. Целью их часто были, как правило, банальные разборки между мальчишками. Их кровь, так сильно бурлящая на протяжении всего дня, обязана была выйти наружу где-то, где хозяевами были только они и правила были только их. О ночных похождениях хорошо знали и имели представление преподаватели и наставники училища, но упорно делали вид, что не слышали об этом, в глубине души будучи уверенными, что такие проказы не навредят развитию будущих мужей, ведь они в своё время также проводили досуг и не жалели ни об одной такой прогулке в прошлом.       Ровно в девять тушили свечи и запирали кладовые. Учителя укладывались в тёплые постели, а добрая половина младшей группы по очереди выходила из комнат через длинный коридор в общую кухню и прямо в заднюю дверь для приёма продуктов.       Привидение не могло не пойти и продолжить лежать на кровати, делая вид, что спит. Он хорошо знал, что лучше получить сейчас, там, в темноте, чем потом целыми неделями встречать подножки, лживые доносы преподавателям вместе с прикроватной тумбочкой, наполненной землёй и прочим прекрасным, пока бы его самого силком не привели сюда.       Небо было усыпано звёздами, они делали ночь светлой и пленительной. То был август, теплый ветер приятно гладил мальчишеские лица. Вдоль ограды корпусов они вставали или садились в неровный круг, на его середину выходили двое, чтобы решить нависший «вопрос», дальнейшее представить вовсе не трудно. Начиналась обыкновенная драка. Валяние в земле, разбитые губы и крики со всех сторон. Форму снимали, дабы не порвать и не запачкать, так как стоила она не дёшево для многих семей, даже вдоволь обеспеченных. Дрались нередко голышом, от того ярче были эмоции и веселей всем вокруг.       — Ну выходи, чего стоишь? — с вызовом крикнул кто-то Владу из сидящих ребят. Тот вздрогнул, будто всё это время думал о своём, не находясь здесь, а где-то далеко от сюда, в своих мыслях. Он медленно трясущимися руками стал снимать свою рубашку.       Рёбра некрасиво выпирали у Привидения. Кормили их всех одним и тем же. Каши на воде, по праздникам с молоком, жидкие супы с редким мясом, но большим количеством овощей, хлеб. Похоже, ему такое скудное питание было только во вред.       — Гости пришли, а есть нечего. — кивнул на Влада Дмитрий, из-за чего кадет из старших рядом расхохотался, а Привидение на секунду испуганно взглянуло на него.       — А ты не плох, как звать?       — Дмитрий… Дашков — скрепя сердце, выдал Дмитрий старшему кадету, ему всё ещё было непривычно, говорить о себе, используя фамилию графа.       — Дашков? — рослый парень почесал затылок, — Слышали о таких. Будешь с нами, и всё будет хорошо у тебя, Дашков.       — Ну чего стоишь? Подходи! — прикрикнул на Влада Скверляев, уже расправив широкие плечи напротив него, будучи на две головы выше соперника. Привидение сильно сжало свои костлявые кулаки и напрягло мышцы лица, попытавшись ударить в голову соперника. Скверляев увернулся, дав после несколько точных ударов в грудь. Тот, от боли охнув, согнулся, точно из него выбили разом весь воздух, и не успев прийти в себя, упал от ещё одного меткого удара коленом в левый бок.       Кадеты недовольно заулюлюкали.       — Что так быстро? В чём дело? Пусть встаёт! — возмущённо кричали они.       Скверляев близко наклонился к лежащему Привидению.       — Тряпка не будет против, если я ей кое-что подотру?       Парни дружно захохотали, поднимаясь с места, уже не ожидая ничего интересного от боя, как Влад ухватившись за белые волосы Александра, погрузил его лицо прямо в грязный песок и рывком уселся на него. Один из кадетов, похоже, соглядатай Скверляева, не теряя времени, выбежал из круга и повалил Привидение назад, освободив друга. Все разом замерли в ожидании продолжения. Основные правила были нарушены: посторонний помог тому, кто был внутри круга. Александр, поднявшись с помощью протянутой руки товарища, тут же начал озлоблено лупить Влада ногами, не обращая внимания на его жалобные стоны. Привидение от того стало сворачиваться в маленький комочек, после неудачных попыток отразить мощные удары.       Выглядело это мерзко даже для тех, кто часто бывал здесь и видел похожие картины, но силы соперников были настолько неравны, что не хотелось смотреть на это издевательство.       Дмитрий резко отвернулся в сторону, когда Скверляев нанёс ещё один удар ногой прямо в спину Привидению.       Кадеты стали медленно удаляться от места боя, не желая больше наблюдать это жалкое зрелище.       — Дмитрий! — послышался голос уже выдохшегося Александра.       Дашков раздражённо выругался про себя, оборачиваясь.       — Заключительный даю тебе. — выплюнул в сторону парень.       Кадеты удивлённо посмотрели на Дмитрия. В их глазах он без труда прочёл нарастающее ожидание, сладкое предвкушение чего-то более захватывающего, прямо как сегодня за обедом. От того поползли мелкие мурашки по коже.       — Заключительных штук десять ты сам уже дал. — попробовал уйти от просьбы Дмитрий.       — Нет, сейчас не отшутишься. Ты и так у нас редкий гость. Да, ребят? — ухмыляясь, обратился он уже к остальным. — Иди. Закончи за меня.       Парни согласно закивали головой, всё ещё не отрывая взгляда от Дашкова, следя за его движениями и изменениями на лице, точно так они разглядывали Влада во время порки в столовой сегодня. На душе становилось тошно от этих глаз.       — Если тебе это так важно. — покачал головой Дмитрий, демонстрируя холодное безразличие, что так понравилось кадетам и слегка удивило. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но что было внутри? Внутри была катастрофа, и её итоги было сложно предугадать.       «Почему? Он ни в чём не виноват. Но я не могу упасть в их глазах. Что ему будет в конце концов? Полежит в постели от побоев неделю, ничего страшного. Не впервой ему, а мне нельзя плошать. Он забудет. Привидение забудет и не вспомнит об этом вечере. Уедет после училища в свой дом, снова появится на щеках румянец и свет в глазах, и всё станет, как прежде. А я не хочу возвращаться к «как прежде».       Пинок получился сильнее, чем Дмитрий рассчитал. Раздался ещё один жалобный скулёж Влада, прикрывавшего руками голову, чьи волосы были все в песке. Теперь кадеты наконец поспешили обратно в спальни, завтра всем нужно было рано подниматься.       Лёг Дмитрий этой ночью в постель, находясь в неясном обступившем его тумане, толи, продолжая, осознавать случившееся, толи перевозбудившись от ночной прогулки и увиденного боя. Так странно было теперь находиться спокойно в кровати, лёжа на правом боку и скрестив руки на груди поверх одеяла. Так основательно отличались минуты ранее от нынешних, тело хотело будто встать и сделать что-то, но не лежать смирно. В приюте ему тоже приходилось драться, но то были ссоры по делу или невинные дурачества, а это было что-то совсем другое. То, что сделали он и Скверляев сегодня, выходило за невидимую знакомую грань и направляло его к чему-то холодному, пугающему, большому и опасному. Трудно было объяснить сущность этого, но близость к нему ощущалась всем нутром и от того пугала Дмитрия.

***

      В следующие дни, как и предполагалось, у Дашкова появилось немало приятелей, которые хотели его присоединить к своим маленьким «клубам». Многие из кадет выходили из знатных семей, как и он. Они знали, куда их отправят после служить или работать, всё было расписано в их жизни до самой буквально смерти. Через каких знакомых и в какое место на службе пройдёт в элитных круга того, этого города, военной части. Разговоров об этом было в свободное от занятий время хоть отбавляй.       — Странно, что отец не говорил, куда тебя дальше определит. Меня вот хотят пристроить набираться опыта у Птичек царской семьи, они узнают нужную информацию о нужных людях, сам понимаешь. Хочешь, я напишу отцу, чтобы он поговорил с твоим? Может быть, вместе будем устраиваться? — говорил как-то Александр, попивая из украденной фляжки у одного из учителей, лёжа на кровати и не снимая обуви.       — Было бы неплохо. — сухо, ответил Дмитрий, сидевший на стуле и перебиравший книги. Отец практически не интересовался его успехами, в дни праздничных построений его не было среди родителей кадетов, что не сильно расстраивало, на самом деле.       Под глазами Дмитрия были видны тёмные пятна сегодня. Он так плохо спал последние дни. Учил, читал, прибирался вокруг, занимался, делал всё возможное, чтобы не слышать, не понимать, что хотело сказать ему нутро. Что-то изменилось в корне в нём. Оставаться наедине стало уже не радостью и облегчением, а сущим адом. Лучшим решением было выматывать себя часами днём, чем лежать в тишине в постели ночью. Он так старательно скрывался от себя самого, что многое из того, что он делал, становилось бесконечным бегством. Учения в поле, книги, помощь преподавателям, бессмысленные и совершенно противные, но всё же спасательные разговоры хоть с кем-то, неважно с кем. Говорить, делать, двигаться, но ни в коем случае не останавливаться и не слышать. Не слушать и не понимать свой собственный голос, глушить, забивать его всеми силами. Ведь он знал, что тот сделает неприятно, раскроет правду и ему будет больно. Ирония была так забавна. Он окончательно привык и был готов к физической боли, но совершенно не умел справлять с внутренней.       Ему не хватало рядом того, кому бы он мог рассказать про свою боль, возможно, даже прожить её вместе. Вместе не так страшно.       «Что сейчас делает Лиза? Думает ли о нём? Как она изменилась или всё та же?» — отвлёкшись на эти мысли, Дмитрий будто глотнул свежего воздуха. На минуту стало так мирно внутри. Её рыжевато-каштановые волосы, вздёрнутый носик. Как приятна она была ему в разговоре. Так прытка и любознательна, в отличие от других девчонок, боящихся грязных луж и высоких, холодных сугробов. — «Она бы измерила их глубину босиком…»       — Привидение в медицинском корпусе себе руки резать стало. Медбраты сильно ругались на него. Столько кровищ…       — Что сделало? — растеряно спросил Дмитрий.       — Себя режет говорю. — повторил Александр.       — Может, хочет стать воплощением клички? — раздался смешок с соседней кровати.       — Дурак! — Саша злостно кинул подушку в кадета, — Умрёт ведь, скандал будет! Понаедут сюда, разбираться начнут. Нас расспрашивать. Меня батя прибьёт, если что-то раскроется. Дим, ты куда?       Дашков уже стоял у двери, смотря сквозь неё, вспоминая последний раз, когда видел Влада. На секунду он оглянулся, посмотрев на Александра, но словно не найдя в нём, в его глазах, лице то, что искал, распахнул дверь и прямиком направился в медкорпус.       Шаг его ускорялся, он хотел бежать. Дмитрий знал, сейчас, возможно, у него получится уйти от этого мрачного и холодящего нутро чувства. Он станет, как раньше. Вот оно решение!       Тёмно-коричневые коридоры сменялись светлыми с голубым оттенком. Стены здесь были в глубоких трещинах и давно не мытые. Двое врачей сидели у себя за чаем, Дмитрий незаметно проскочил мимо них.       Влад лежал на одной из кроватей в небольшой палате, когда к нему зашёл Дашков. Подле него сидела престарелая женщина, помогающая здесь медбратам, и кормила того, так как руки у Привидения были крепко привязаны к кровати и обездвижены. Бинты на запястьях давно надо было бы сменить, заметил Дмитрий. Повсюду ощущался тошнотворный запах медикаментов.       — Можно я? — громко спросил Дашков, подходя ближе к женщине.       Лицо Влада неестественно дёрнулось, когда он увидел его, но ни одного слова не было сказано. Кожа его была серая, растрепавшиеся и без того не послушные волосы покрывали тугую подушку.       — Друг его? — щурясь, недоверчиво прокряхтела медсестра.       — Да. — коротко ответил Дмитрий, забирая тарелку с едой и приборами из её рук, пытаясь не смотреть в это мгновение на Привидение.       В супнице лежала сваренная с молоком картошка, которую подавали ещё вчера. Когда в палате кроме них никого не осталось, Дмитрий внимательно стал разглядывать Влада. Худой, как и раньше, что смотреть больно. Ночная рубашка с длинными рукавами и штанами закрывали синяки и ушибы на теле и, наверное, не плохо согревали здесь в холодные вечера, и что-то неясное блестело в этих серых глазах...       — Я не пришёл сюда, чтобы бить. Мне… Я жаль… Мне жаль, что всё это так вышло. Я хочу, чтобы ты поправился. — запинался Дашков, перемешивая картофель. — Мне сказали, что ты резал себя. — Дмитрий кивнул на бинты на руках Привидения. — Это плохо, ты мог умереть.       Влад изучающе смотрел ещё несколько секунд на него, а потом неожиданно заулыбался, не показывая зубов. Он поудобнее сел на кровати, натягивая платяные верёвки на руках и посмотрел прямо на Дмитрия, в его глаза, потом на его одежду и снова прямо в глаза. Влад словно не верил или пытался понять, правда ли Дмитрий сидит перед ним сейчас или это сон.       — А что хорошего в том, что я живу? — тихо произнёс он.       — Очень много хорошего! — удивился Дмитрий, принимая такое поведение, как скорое выздоровление, ведь тот заговорил и зашевелился, — Да, сейчас всё не очень, но ты рано или поздно уедешь отсюда. Вернёшься домой к семье, к тем, кто тебя любит. Они ведь ждут тебя, я уверен. Постарайся ради них, думай о тех, кто тебе дорог. Мне это всегда помогает, если на чистоту. — уверял с энтузиазмом Дашков, вспоминая Лизу и их общие мечты о будущем. Они, без сомнения, давали ему много сил.       Влад молча наблюдал за ним, так и не сказав ничего в ответ. Он лишь безучастно посмотрел на тарелку в его руках и лежащие рядом на столике приборы.       — Я отвяжу тебя, чтобы ты поел. — спохватился Дмитрий, проследив за его взглядом.       Тряпки обхватывали, оказывается, не только руки Привидения, но и ноги, будто здесь лежал не больной и до боли жилистый кадет с ушибами, который никому не мог причинить вреда, а опасный преступник. Кровать, скорее всего, была на ужас не удобная, приходилось практически лежать на жёсткой поверхности, по причине отсутствия хороших матрасов. Дмитрий аккуратно натягивал платяные верёвки и снимал их, чуть касаясь холодных запястьев и щиколоток Привидения. Влад стал медленно растирать места, где раньше были узлы на ногах, внимательно следя за следующими движениями Дашкова.       В палате всё ещё неприятно пахло какими-то таблетками и примесями.       Посмотрев на содержимое тарелки, Дмитрий заботливо протянул вилку больному.       — Ешь только картошку, молоко вокруг неё не очень свежее. — встав, он подошёл к большому запертому деревянному окну, у углов ставней которого были видны сгустки жёлто-серой паутины, где можно было заметить нескольких упитанных пауков.       — Открою окно, давно не помешало бы проветрить здесь…       Не успев договорить, Дашков рухнул на пол у окна, неожиданный удар тарелкой пришёлся об его голову, так что в глазах потемнело. Сверху на него без труда залез Влад, держа в руках вилку, целясь тому прямо в лицо.       Раздался мучительный крик, на который прибежала перепуганная старуха вместе с врачом. Оттащив брыкающегося Влада, размахивающего во все стороны окровавленной вилкой, они увели его в другую палату. В тот день в кадетский корпус приехала повозка из городского госпиталя. Всеобщего волнения и скандала училищу избежать всё же не удалось. Проводили беседы с обучающимися, после несколько взволнованных семей забрали своих сыновей домой, опасаясь повторных «несчастных случаев» и уже не доверяя обеспечению безопасности в училище. Влада через несколько недель, по словам управляющего, «переместили в необходимое и подходящее для его случая учреждение».       Граф Дашков, вопреки ожиданиям, не удосужился личным посещением сына, после доклада о случившемся. Он остался доволен письмом о скором выздоровлении наследника и восстановлении его зрения на левом глазу.       На стенах главного входа после произошедшего появилась деревянная табличка длинною и шириною около метра, на которой были вырезаны слова:       «Корпус сей есть военное установление, где благородное юношество через воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчиненностью и строгим принуждением, но добровольным выполнением должностей своих»       Изменило ли это внутренние отношения между преподавателями и учащимися или структуру получения столь почитаемого в некоторых кругах образования? Через неделю смотрителю за порядком в училище стали доплачивать за то, чтобы он протирал поверхность таблички от пыли.