Из чего сделаны наши мальчишки?

      Феликс стоял, тяжело опираясь о комод, в комнате, перед закрытым чёрной тканью зеркалом, медленно вдыхая и выдыхая воздух, чувствуя неприятный запах догоравших церковных свечей. Внизу всё ещё не расходились люди, снуя между столами со скромными блюдами, перешёптываясь и изредка гремя посудой. Он старался сконцентрироваться на поднимавшейся и опускавшейся грудной клетке и забыть о том, что происходило последние несколько дней в родном доме.       Город поглотил густой, промозглый туман, замедляя время и жизни всех, находящихся здесь. Каждая секунда тянулась беспощадно долго вместе с навязчивыми мыслями, окутавшими её. Это был один из тех дней, когда не желаешь не столько его окончания, сколько даже его начала.       «Ты не понимаешь. Я люблю её!» — неустанно звенели слова старшего брата. Николай на его память редко повышал голос, но в тот день он был будто сбит с толку. Нетерпеливо ходил из комнаты в комнату, как в лихорадке, писал письма, сминал бумагу и снова писал, отправлял. Скорее всего, они были адресованы отцу или друзьям. На его лице временами появлялась тень ледяного страха, которая тут же им отбрасывалась. Не застегнув до конца пальто, Николай после полудня вышел из дома и поспешил к повозке. «Очнись, ты влюблён в идею о любви, о которой говорят и сочиняют небылицы, но не в человека, не в её привычки, речь и взгляды. Тебе приятно осознавать причастность к чему-то большому и сложному, обещающему тебе заботу и ласку, но действовать, видоизменять и видоизменяться в этом ты не готов!» — проносится собственная нравоучающая тирада в голове Юсупова.        Будущий князь до боли сжимает кулаки на холодной деревянной поверхности комода. Он должен был удержать его, затолкнуть в комнату, закрыть на замок, поставить охрану у окон, заставить переждать всплеск эмоций. В тот же день Феликс ездил к матушке, та была успокоена обещанием Николая не идти на эту бессмысленную дуэль. Сам Юсупов ждал вечером брата в Контане, он хотел обсудить ещё раз происходящее с ним уже не первый год, образумить.       Женщина, которую так сильно возжелал Николай, была с ним знакома ещё до своего замужества с гвардейским офицером. Казалось, сами небеса смогли уберечь старшего брата от побега вместе с ней перед её же свадьбой. Подобие спокойствия было налажено в семье, когда Николай нехотя принял факт уже свершившегося бракосочетания любимой с другим. В любом случае милых девиц, желавших выйти за него и привлечь внимание, было достаточно, наследник одного из самых богатых российских домов как-никак. Каждая столичная мамаша хотела приблизить своих дочурок к нему вместе с высокопоставленными мужами.       «Ха-ха… спокойствие» — усмехался про себя Феликс. Отец продолжал вести разгульный образ жизни с хорошенькими и каждый раз новенькими барышнями в имениях, пока мать ютилась у родственников. Те отвратные нравы, что он так долго скрывал, будучи её мужем, наконец нашли выход. Деньги отравляли его изнутри, а порой превращали в безумца. Сколько бы Феликс не просил мать официально развестись с ним, она отказывалась. «Что это?» — думал он, — «Неужели после всего того, что пришлось пережить, она всё ещё его любит? Или это стыд? Вина? Но за что?» — Юсупов так и не смог понять её.       Не смотря на свои обещания и заверения, Николай продолжил видеться с уже замужней девушкой, из-за чего приобрёл сомнительную репутацию. В Москве стали ходить слухи о его скорой дуэли с её мужем. Отец, не понимавший, что ему вернее следует делать с сыном, устраивал брату скандалы, шантажировал собственным уменьшающимся вследствие частых попоек и безразличия к хозяйственным делам наследством. Феликс прекрасно знал, что это ещё больше усугубляло ситуацию, но старался не вмешиваться, у самого было не мало проблем, связанных с учёбой в Лондоне и с недавно начавшимися отношениями с Дмитрием Павловичем.       Старший брат канул в чувства с головой. Днями он ходил молчаливый, но иногда, о чём-то задумавшись, улыбка появлялась на его лице, и он был способен говорить по душам, рассказывать о себе и заниматься делами. Вечером Николай отправлял каждый раз не меньше десяти писем. В ответ приходило в два раза меньше, но его это, казалось, мало расстраивало.       Замужняя девица та была, уж если о ней пойдёт речь, ничем не примечательна, по мнению Феликса. Она говорила то, что нужно было говорить, делала то, что нужно было делать, единственное, что, пожалуй, её отличало от других, так это большая любовь к чтению французских романов и к восточным сладостям. Картина маслом оканчивалась милыми каштановыми кудряшками и зелёными глазами.       Феликс подозревал, что, проявляя такое сильное желание держать связь с ней и быть рядом, Николай, возможно, за долгое время пляски под дудку отца решил сделать ну хоть что-то «своё». Должно быть, он думал, что, заведя собственную семью с ней, Юсупов-старший прекратит держать его действия под контролем и разрешит вести жизнь самому, как, например, это уже давно делал сам Феликс, но он был младшим ребёнком и наследство ему, по заверению отца, должно было остаться меньше позолоченного блюдца за отвратительный характер и нежелание выполнять отцовскую волю, поэтому и спроса с него полагалось держать мало.        Это был не спокойный во всех смыслах год, Феликс впервые наблюдал скандалы в доме Юсуповых, не являясь их участником или зачинщиком. Хлопал дверью и переворачивал мебель в доме теперь Николай, почувствовавший себя уже не ребёнком, которым можно помыкать.       Феликс был даже несколько рад таким переменам, но было не понятно, что же Николай смог найти в этой заурядной девушке? Думается, она пленила его своей задумчивой и пессимистичной натурой, страстью к романтике, коей был в душе поклонник и сам старший брат. Она, словно непревзойдённая актриса, могла пустить слезу, слушая грустные истории или наблюдая за закатом, тем внешне представлялась милой и чуткой барышней, но Феликс, зная прекрасно эти уловки, так как сам ими неплохо пользовался, входя в образ дамы, прогуливаясь по ночным тёплым заведениям с друзьями и разыгрывая ничего не подозревающих офицеров, не доверял ей.       Муженёк девицы после медового месяца был в ярости, узнав, что его жёнушка всё ещё видится с отпрыском Юсуповых, используя походы на выступления Шаляпина в Москве, как предлог. Несколько раз он в серьёз намеревался устроить дуэль, но дело не доходило до конца, семьи с той и с другой стороны были против кровопролития. Мать отговаривала Николая, присылая телеграммы и приезжая лично проведывать того. Отец продолжал устраивать бурные сцены, напоминая, что тот его сын и не может кончать жизнь подобным образом из-за какой-то плаксивой девчонки. Всё тоже должно было произойти и в этот раз. Николай съездил к матери и успокоил, сказав, что с гвардейцем они наконец поговорили и больше встреч с этой женщиной не будет, после также написав отцу о том, что берётся за ум и будет заниматься поместьями. Феликса он радушно пригласил поужинать в Контане и поговорить обо всём, что было редкостью между ними. Семья будто вздохнула впервые за год с облегчением. Лицо старшего наследника не упало в грязь, и он сохранил себе жизнь, вскоре все забыли бы про этот бурный роман и начали бы подбирать ему новую по-настоящему подходящую невесту, но на встречу с Феликсом Николай тогда вечером так и не пришёл.       В дверь тихо постучали. Юсупов, утерев быстро нос тыльной стороной ладони, обернулся. На пороге стояла Елизавета Фёдоровна в тёмном, скромном платье, она была одной из близких подруг матери и не могла не приехать на похороны, княжна Юсупова нуждалась в её поддержке и присутствии в это нелёгкое время.       — Ищу тебя везде, милый. Что же ты здесь? — бережно начала женщина, подходя к нему и беря за плечи, — Нужно спуститься. — тёмные локоны её были собраны в толстый пучок сзади, на лице не было совсем красок.       — Для кого? Матушка не выходит из спальни. — обиженно начал Юсупов, оглядывая свою когда-то яркую просторную детскую комнату и пряча раскрасневшиеся глаза.       Зинаида Николаевна после увиденного тела мёртвого сына так и не смогла вымолвить ни слова. Утренняя тишина в доме прервалась тогда громким криком княжны, словно её сердце пронзил острый кинжал, тут же кинувшись трясти бездыханного Николая, лежащего на простыне на полу, она стала звать его, будто он всего лишь крепко заснул. Лицо его ещё не приобрело серую бледность, от того так сложно было поверить, что он уже не откроет глаза и не двинется. С трудом оттащили домочадцы княжну и отвели в её комнату. С тех пор она молчала и лишь смотрела куда-то вперёд себя, отказываясь от еды и внимания понаехавших тут же дальних и недальних родственников, знакомых и незнакомых людей, желавших выразить сожаления и скорбь. Для Зинаиды Николаевны, будто остановилось время и бытие. Многое стало совершенно не важным.       — Для них? Для этих… нахлебников, которые нажраться от чистого горя пришли? — он небрежно указал на дверь, вскипая.       — Следи за языком своим! — женщина не сильно хлопнула по лбу Феликса, — Грех так сквернословить особенно сейчас. На отца твоего нет сил смотреть, совсем не следит за порядком в доме. Сидит со своими скоморохами в гостиной. Ты единственный, кто у нас остался. — сурово произнесла Елизавета Фёдоровна, беря Феликса под подбородок своими короткими, но тонкими и острыми пальцами. Ему она часто напоминала сову. Неспешную и рассудительную, тяжёлую и сонную, но всегда прячущую острые когти под мягким опереньем.       — Вы слышали, что они говорят обо мне в нашем же доме? — дёрнувшись в сторону, отвернулся Юсупов. Все, кто явился на похороны, прекрасно были наслышаны о сорванце и непослушнике младшем брате такого учтивого и аккуратного Николая. Тот факт, что он получал образование и жил самостоятельно за границей, не делал его в глазах столичных богачей патриотом, хоть и своих отпрысков они сами пытались туда же отправить. — Вслух и громко. — оскорблённо заметил Феликс.       «Юсуповы. Богатое семейство. Куда им всем, да ещё и с образованием? И так полно добра, а с шибко умными наследниками, что же ещё больше в руки загребут?!»       «Эти странные костюмы, у младшего совсем нет вкуса»        «А вдруг на другую сторону переметнётся?»       Молва о сомнительных похождениях Феликса в корсете, с пудрой на лице и вовсе шла из ряда вон и вызывала громкие пересуды и споры даже среди тех, кто не был никогда знаком с ним лично. Каждый желал сказать то, что видит и думает касательно происходящего.       Задолго до появления в жизни Николая дамы сердца. В императорской семье стали поговаривать о недвусмысленных встречах Феликса с Дмитрием Павловичем, которому каждый раз удавалось утихомирить близких и призвать их к верным суждениям об их так называемой дружбе.       «Разве могли бы мы так поступать? Феликс и я, воспитанные в добрых и честных семьях, всегда чтили и будем чтить правила и традиции нашей страны. Женские платья? Так это он подурачился единожды в малолетнем возрасте, а народ судачит до сих пор. Людям только дай тему и слух, век не замолкнут. Быть сыновьями, не побоюсь этого слова «великих» домов, всегда было тяжело и не обходилось без сплетен. Бог мне свидетель, мы никогда не опорочим наши фамилии» — чувственно кончал свою речь Романов.       «Твой бы гибкий язык, да в нужное русло» — игриво флиртовал Феликс каждый раз, когда Дмитрий Павлович выходил сухим из воды после очередного семейного допроса, стоя в одном халате, встречая того в отеле, где проводили они летние ночи.       Романов был и в правду горазд в дипломатии и мог решить любой нависший спор и проблему словами, чем сам не плохо пользовался вместе со своей наружной привлекательностью и чувством такта. Многие барышни были без ума от его игры слов, не редко стоящей на грани морали и пошлости, и нежных рук, перебиравших складки ткани на их подолах. Но как бы ни был ярок и страстен их роман, последние действия Дмитрия Павловича не смогли обернуться светлой стороной с помощью его красноречивых объяснений. Феликс узнал о его новой пассии через общего знакомого, находясь в это время на обучении за границей, и немедленно потребовал от того скорейшего ответа в письме.       Телеграмма с подписью Романова в Лондон пришла быстро, ответ в ней был весьма короток, но не резок, Дмитрий Павлович в своей манере балансировал на крайностях, избегая явных колких слов и насмешек, но будто добавляя их невидимыми чернилами между строк. Письмо завершалось словами: «Было бы очень забавно, если бы ты действительно верил в возможность существования неких отношений между нами. Мы взрослые мужчины и должны понимать, что утехам и мимолётным слабостям необходимо оставаться там же, где они и начались, но даже несмотря на это, я всегда буду рад видеть тебя и твою семью у себя дома»       «Было бы очень забавно» — кривляясь, перечитывал Юсупов, продолжая с силой разрывать письмо на части. Оказалось, для Романова он был не плохой «утехой» и «мимолётной слабостью», а ведь князь уже успел замечтаться об их будущих совместных сотнях лет, проведённых в путешествиях. Он думал о жизни где-нибудь в тёплом уголке земли, где можно было бы уйти в мир иной по очереди или вместе. Похоже, зря выдумывало, зря фантазировало его молодое и неопытное сердце перед сном, обнимая разгорячённое тело Романова, зря представлял, зря сгорал в мечтах и надеждах юный Феликс.       — Как глупо! Как глупо! Идиот! Какой же я идиот! — кричал он, избивая собственную подушку так, что гусиные перья летели из стороны в сторону и прилипали к мокрым щекам. Было совсем плевать на жалобы других студентов в соседней комнате на шум. В ту ночь он пообещал себе, что ни один человек не посмеет прикоснуться или даже приблизиться к его сердцу. Он собственными руками высадит роскошные розы с острыми, будто иглы, шипами, расставит капканы, угрожающие покромсать человеческую плоть на фарш, вокруг него. Будет со всеми, но ни с кем, разбивая чужие надежды, дабы другие тоже почувствовали боль, ту самую, которая терзала его тогда. «Они будут мучаться. Все. Первая же любвеобильная петербургская дамочка, захотевшая стать княгиней Юсуповой, отправится в преисподнюю. Я лично перегрызу её репутацию» Так стал ненавистен в ту минуту лицемерный мир, в котором родился и в котором предстояло прожить ему ещё чёрт знает сколько веков, не имея возможности убить себя из-за предательского внутреннего страха смерти. «Всё золотое мерзкое русское мужьё на колени поставлю. И его. Его я просто убью». С этими мыслями Феликс заснул, сжавшись в один нервный и мокрый от слёз комочек вперемешку с одеялом. На утро стали уходить злость и обида, оставляя всё ещё ноющую рану. После он и вовсе редко вспоминал об этом времени, но как некая теперь возникшая внутренняя защита, образовались презрение, непонимание и скептицизм к тем, кто ощущал взаимную привязанность и пылал душой к другому, так неприятно откликались эти люди и их чувства внутри, может быть, именно поэтому Феликс так холодно воспринимал увлечение Николая, на подкорке разума завидуя этой красивой и романтичной по началу истории. Та же холодность бродила в нём, когда он узнал о связи Руневского и Алины, не веря в искренность происходящего, в это же время, заботливо убирая собственные капканы на пути у ног другого.       — Обо мне тоже многое говорят, но я не устраиваю истерики на похоронах и не запираюсь в комнате, когда дом полон народу и им нужно управлять! — стала возмущаться Елизавета Фёдоровна, тряся того за рукав.       — Обо мне разговоры похлеще ваших будут. — буркнул Феликс, усаживаясь на старую кровать.       Женщина тяжело вздохнула, посмотрев на него.       — Мне всё равно, с кем ты делишь постель, и что об этом думают другие. — твёрдо продолжила Елизавета Фёдоровна, — Сейчас речь идёт о твоей семье. Нужно проводить Николая в последний путь, обслужить прибывших, а после браться за дело. Теперь только ты решаешь, что будет с твоим наследством и пусть отец противится, — она присела у ног Феликса, сминая одежды, — Но жить нам всем положено ограниченное время. — княгиня взяла крепко руки Юсупова, посмотрев тому сурово в глаза, — Ты молод и вспыльчив, последний век ещё не близок, а значит, многое можно успеть. Поедешь со мной в Петербург, введу тебя в круг благотворительности. Люди падки на скандалы, их в стране нашей не мало каждый год, а тебе нужно удержать поместья и всё добро. Необходимы наследники…       — Нет! — простонал Феликс, откидываясь на кровать прямо в чёрно-сером костюме, — Мой брат жестоко застрелен на дуэли, сегодня похороны, матушка не в себе, гости обсуждают с кем и в каких позах я спал, отец опустошает винный погреб, а вы говорите о женитьбе. Кому из нас, тётушка, должно быть стыдно? Мне за нежелание разговаривать с этим сбродом внизу или вам за совет зачать детей, да поскорее? — рассуждал Юсупов, закрыв глаза.       — Несносный мальчишка. — прикрикнула на него Елизавета Фёдоровна, кряхтя вставая с пола и поправляя платье. — Я ему как лучше советую, а он характер мне свой показывает! — женщина подошла к туалетному столику, отодвигая чёрную ткань у зеркала и поправляя волосы. — Ирина незамужняя ходит, девушка послушная, будет верной женой и опорой. Из Романовых, а значит ровня, если ты за голову возьмёшься и увеличишь то, что уже имеешь. Сколько наделов стоит в развалинах, ты только погляди на отчёты.       Юсупов продолжал лежать, не шевелясь, с закрытыми глазами, совсем уже не слушая её. Он думал о брате, оставившего ему в наследство золотой геморрой и обязанностей столько, сколько не перевыполнишь за всю вампирскую жизнь. «Спасибо, дорогой. Надеюсь, хотя бы там ты отдохнёшь от отца. Ему туда, где ты, не попасть, я уверен. В одной из религий, говорят, что на небесах живёт много девственниц, найди себе девушку получше, чем та, что свела тебя в…»       В дверь снова постучали и, не дожидаясь, открыли. В проёме показался один из близких друзей отца.       — Нам бы унести князя в спальню, он перебрал… с горя. — еле разборчиво и виновато начал тот.       — Мы уже идём! — спохватилась Елизавета Фёдоровна, поднимая с силой Юсупова с постели и приглаживая его смявшиеся волосы, — Золотой ребёнок, хоть изредка будь взрослым мужчиной. И прошу, не так тяжело ходи, твои шаги слышны на всех этажах.       Вспомнив одного почти забытого друга, говорившего что-то смутно похожее, Феликс тут же возразил, уже открывая дверь перед Елизаветой Фёдоровной.       — Я себе и таким нравлюсь. Что на счёт шагов… это старые половицы скрипят, а не я громко хожу.