Из чего сделаны наши мальчишки?

      — Пожалуйста, хватит! — отчаянный крик оглушал промозглое помещение уже не в первый раз. Звук будто в клетке зарождался и заканчивался, не имея возможности выйти и быть услышанным кем-то, кроме тех, кто находился рядом в углу.       В комнате стояли старые, но удобные кресла с потрепавшейся красной обивкой, рядом стол, на котором лежал запачканный кастет, а подле множеством чемоданчиков, хранивших в себе странные, а порой и пугающие, инструменты разных форм и размеров. Сейчас они были закрыты, так как Дашков решил воспользоваться обычным, но быстродействующим средством для неподготовленного человека, сидя в одном из кресел и читая газету. Воздух был до невыносимости спёртым и сочетал в себе запахи жидкостей человеческого и не человеческого происхождения, долго думая о которых можно было довести себя до непроизвольной тошноты.       Под чёрным пальто, хорошо помогающим согреться здесь, на Дашкове была длинная серая льняная рубаха. На ногах, закинутых друг на друга и поддерживающих газету, бурового цвета сапоги, испачканные на кончиках в запёкшейся крови.       Средство представляло собой неуклюжую на вид конструкцию с небольшим чаном, заполненным нагретым масло и держащимся на железной подставке. На дне ёмкости были сделаны крохотные отверстия, помогающие не спустить всю жидкость сразу, а растянуть до четверти часа. Чан вместе с подставкой находились прямо над областью от пояса до колен мужчины, раздетого только снизу и привязанного к стулу. Капли падали на самые нежные места бёдер, через несколько минут образуя волдыри, лопавшиеся после попадания следующих капель и создавая открытые раны, на которые снова попадало горячее масло, уже смешиваясь с кровью, которая, не успевая застыть и стянуть кожу, опять разбавлялась капающей жидкостью.       Мужчина с впалыми щеками и следами от кастета на них сидел в одной рубашке, запрокинув голову назад. Не прошло и десяти минут, но он уже заполнил комнату стонами.       — Я видел только, как она вошла в его дом. Я клянусь! Пожалуйста!!! — наконец зарыдал мужчина, начав дёргаться из последних сил, пытаясь убрать ноги из-под капающего чана.       Это был хороший знак. Дмитрий, дочитав последний абзац, аккуратно сложил газету на стол и, встав с кресла, отряхнул пальто. На полу натекла лужа, которую следовало после сказать убрать прислуге. Дашков провёл рукой по недавно ставшей отрастать щетине и с нескрываемым презрением посмотрел на плачущего мужчину. Из-за туго натянутой по телу верёвки не было видно, как трясутся его плечи, можно было лишь услышать, как шатаются и скрепят ножки стула. Тяжёлые всхлипы и быстрое дыхание говорили, что следовало бы ещё подождать, но, похоже, пленник уже был готов на всё, лишь бы масло прекратило капать на тело.       — Утром она выходила? — невозмутимо произнёс Дашков, осторожно проверяя горячий ли всё ещё чан рукой.       — Меня отправили назад в имение… Я не знаю. — глотая слёзы и сопли, заговорил мужчина, смотря на графа и наконец слыша чей-то ещё голос в этом помещении, кроме своего. Кадык его на шее задёргался вверх-вниз.       — Ложь. Тебя не отправляли в имение. Ещё раз что-то подобное повторится, и я подвину выше. — ровно предупредил Дмитрий, смотря в раскрасневшиеся глаза напротив.       Мужчина судорожно сглотнул, тут же сморщившись, и заскулил из-за снова падающих горячих капель масла на раны. Из-за сильно стянутых верёвок кровообращение совсем нарушилось в его конечностях. Таким образом, он даже не мог сжать кулак от боли и с трудом чувствовал руки. Возможно, под стулом в луже было не только масло вперемешку с кровью, но Дашков мало обращал на это внимание.       — Я не помню… не помню. Я должен был уехать. — сокрушался мужчина, вертя головой от боли.       — Значит, вспоминай! — гаркнул Дмитрий, стремительно подвинув конструкцию с чаном выше так, что теперь капли попадали на живот и пах. От чего пленник завопил во всё горло и задёргался с небывалой силой.       — Умоляю…       — Вспомнишь и умолять не придётся. — возмутился Дмитрий, проследив за тем, как одни горячие капли стекали по животу, оставляя красные полосы, а другие падали чуть ниже ровно на мягкую плоть, от чего мужчина верещал ещё громче.       Дверь позади со скрежетом отворили, в проёме показался мужчина небольшого роста с абсолютно лысой головой.       — К тебе пожаловали. Скоро там? — пришедший с интересом взглянул на скулящего пленника на стуле.       — Закончи тут за меня. — Дашков кивнул на чан с маслом, собираясь выйти. — Меньше, чем за три сотни ничего не предоставляй. Так и укажи в письме. Видно, встречи с любовником она и вправду хорошо организовывала.       — Женщины нынче хитроумные пошли. Слуг подкупить, на спектакле встретиться. Если так и дальше пойдёт, дома для встреч с мужчинами откроют не хуже наших. — громко засмеялся безволосый коллега, вальяжно подходя к пленнику на стуле и рассматривая того. — Оу, мужик, надеюсь, ты уже успел детей породить, чувствую, теперь с этим будут проблемы.       Лестница на верх была узкой и по большей части облеплена паутиной. Птицы редко пользовались ею, варясь больше в документах и сплетнях наверху, дабы достать нужные сведения. Но бывали и особые заказы, например, как сейчас, где была важна точность информации, основанная на словах свидетелей. За такую работу, как правило, и платили больше. Двухэтажное серое здание, являющееся основным местом пристанища Птиц, находилось практические в самом центре Петербурга. Постоянный шум проходивших мимо горожан и проезжавших повозок вместе с церковными колоколами по выходным довольно сильно влияли на людей, работавших здесь, из-за чего большинство становилось беспокойными и периодами ожесточёнными.       По всему зданию можно было наблюдать стеллажи с папками и документами разных размеров. Птицы имели собственную систему «информации», которую продавали и добывали за не плохое вознаграждение. Управление в их «гнезде» напоминало больше горизонталь, но, несмотря на это, были здесь и важные Птицы, хотя их в любой момент могли сместить молодые птенцы, определенные сюда, как когда-то был и Дашков после кадетского училища с помощью связей отца, от которого последние несколько месяцев не было новостей.       Дмитрий, направляясь к зоне приёма «заказов», ожидал увидеть посыльного из дома графа с сообщением о его приезде, но никак не графиню Дашкову.       Женщина была одета в тёмно-синее платье, которое ещё больше придавало бледность её коже, корсет так был туго затянут, что было удивительно, как она могла стоять и дышать. Седина на половину поглотила её голову. Мелкие морщины и хмурый взгляд выдавали в ней усталость, накопившуюся за долгие годы.       — Надежда Павловна, рад видеть. — учтиво приветствовал Дмитрий графиню.       — Взаимно. — коротко ответила женщина, оглядывая серую обстановку внутри здания.       В их отношения был привычный холод, в котором, казалось, им самим было удобно существовать. Живя под одной крышей, они видели друг друга раз в несколько месяцев или полгода, что совершенно обоих устраивало. Сам граф, будучи постоянно в разъездах, совсем не беспокоился о царившей домашней атмосфере и взаимоотношениях под родной крышей, чем и не страдал никогда, в принципе. Дмитрий, второй год работая на Птиц, старался больше концентрироваться на заданиях и опыте, нежели на сухости графини и её всегда уставшем и недовольным выражении лица. Приветствие, прощание, пожелание спокойной ночи или доброй дороги — были максимой для них, поэтому, увидев Надежду Павловну, стоящую в здании, где день и ночь работали Птицы, решившую лично явиться сюда, Дмитрий слегка опешил.       «Видимо, произошло что-то важное, раз она решила приехать лично» — размышлял он, следя за движением рук женщины и её лицом, по которому, сколько бы он не старался, трудно было что-то прочесть и понять.       — Желаете чаю? За углом есть не плохая столовая…       — Граф скончался. — перебив Дашкова, сказала графиня. Ни одна черта и ни одна морщинка на её лице не дрогнула, когда она произносила эту новость. Так просто, будто разговор шёл о завтрашнем дожде или выросшей цене на кофе.       — Когда? — после долгой паузы спросил Дмитрий, понуро опустив голову.       Чувствовал ли он что-то поводу смерти отца? Даже в самых тёмных закоулках души не смогла найтись капля сострадания к этому человеку, использовавшего его все эти годы, словно игрушку.       Конечно, стоило показать всем своим видом Надежде Павловне, что новость его шокировала, и изъявить желание узнать, как, и при каких обстоятельствах это произошло. Может ли он помочь в подготовке к похоронам? Стоило бы спросить что-то светлое и семейное о его прошлом у графини, дабы вывести, что мужчина он был семейный и работящий, и пусть его душа обретёт мир и покой на том свете, но единственное, что Дмитрия по-настоящему волновало, — это его будущее положение в обществе и карьере. Где он теперь будет жить? Какая часть наследства перейдёт к нему? Окажется ли он на улице, и какова вероятность такого исхода? Циничность здесь прослеживалась от и до, но за всё то время, что Дмитрий выполнял любые требования, капризы и работу графа у него сформировались рациональные понятия о его положении: «Семья имеется, но только на бумагах», «Будешь вести себя послушно, возможно, что-то получишь от наследства». Он с самого начала знал, что был всего лишь последним спасательным кругом для семьи Дашковых, пытавшихся удержать деньги и репутацию с помощью неродного наследника. Имения продолжали разоряться и продаваться, некоторые отнимались властями за неуплату налогов.       Одна из немногих детских мечт о собственном доме, семье и возможности не бояться завтра остаться без хлеба, — чудом сохранилась в сердце и всё ещё жила внутри, делая будни теплее. Он нередко вспоминал Лизу и воспитательный дом, но так и не решался возвращаться туда, будучи уверенным, что будет лучше, если он вернётся, уже окончив училище, начав работать, отложив некоторые суммы, накопив, приобретя или построив дом. Можно было бы вечно перечислять все необходимые пункты, которые он хотел вычеркнуть из собственного придуманного списка до того момента, как явиться на пороге у её дома. Как только решалась одна задача, появлялась сразу другая и третья. Это было похоже на беготню от собственного желания, возможно, из-за страха, украдкой спрятавшегося, вернуться в те места, где воспоминания о прошлом нахлынули бы с небывалой силой, и он бы не смог их контролировать. Скорее всего, Дмитрий стыдился снова почувствовать себя причастным к этой нищей и серой жизни, которая была у него до усыновления.       Дашков давно бы смог организовать поездку на родину, давно бы мог перестать зависеть от графа, но что-то всё время мешало и останавливало внутри, говорило: «не время, не сейчас», «не готов, нужно ещё подождать, ещё накопить». Цели продолжали появляться одна за другой, играя больше роль причины не делать важное и по-настоящему нужное, чем то, что помогло бы совершить это самое важное и по-настоящему нужное.       Нынешняя цель приложенных усилий заключалась не совсем в том, чтобы научиться полезному и необходимому. Нет. Важным было сохранить фамилию, которая могла бы дать дорогу в «люди». Не нужен никому парень из приюта, но незаконнорожденный сын с именем, пусть и не с неудачной стороны известным, но всё же известным мог чего-то добиться, по мнению Дмитрия. А прийти к этому, можно было лишь путём послушания и выполнения всех правил и задач, которые перед ними ставили.       Теперь же имя полностью принадлежало ему. Дмитрий уже не был оборвышем с улицы, нет. Он граф и пусть с наследством, что кот наплакал, но все оставшиеся ресурсы будут под его управлением. Много времени и сил было потрачено на ожидание, и вот оно свершилось. Ощущение эйфории и предчувствия скорого лучшего будущего наполняли молодого графа с головы до пят.       «Я знал, что все эти ночи и молитвы были не зря! Скоро я смогу вернуться в свой старый приют и най… Нет, в начале стоит позаботиться о постройке собственного дома и…»       — Неделю назад. Есть ли возможность поехать домой? — прервала размышления Дашкова Надежда Павловна, вдруг кинувшись к груди Дмитрия, пряча лицо в его одежде и начав плакать. Руками, украшенными дорогими кольцами, она вцепилась в его пальто, издавая звуки горя, которое должна была чувствовать каждая вдова, аккуратно утирая глаза расписным шёлковым платком, конечно, по счастливому стечению обстоятельств, по цвету подходившему к платью вместе с лёгким ароматом духов. Закрыв лицо рукой, она стала горько рассказывать о том, что сегодня утром прочла письмо от сопровождавшего графа слуги и долго не могла прийти в себя, но всё же нашла в себе силы приехать сюда и принести тяжёлый груз этой ужасной вести. Схватив резко Дашкова за голову, она посмотрела в его глаза и тут же, снова уткнувшись в его плечо, громче прежнего запричитала, уже говоря о том, как тот был сильно похож на отца, привлекая тем самым внимание высунувшихся из своих рабочих мест Птиц и других зевак, находящихся в здании. Картина рыдающей матери в объятьях сына поражала своей живописностью и трогала до глубины сердца.       — Вы… Я… — такое количество неоднозначных проявлений от Надежды Павловны за один день сбивали с толку Дмитрия, чувствующего, как женщина, видевшая его последний раз несколько месяцев назад и ни разу даже не называвшая того по имени за всё время их знакомства, проливала слёзы у него на груди, у всех на виду. Абсолютно не понимая, как нужно реагировать и действовать, чтобы не испортить чёрной кляксой всю картину, он оглядывался по сторонам, словно ища поддержки и помощи, но все были слишком поглощены трагедией графини. Всё, что смогло прийти в голову Дмитрия в тот момент — это легонько погладить её по плечу и, что-то неразборчивое промычав, направиться вместе с ней к выходу.       — Если нужно, мы можем заехать к врачу, он бы мог дать вам что-то от нервов. — уже сев вместе с Надеждой Павловной в повозку, забеспокоился Дмитрий.       — Нет, необходимости. Нам нужно попасть домой и уладить дела касательно наследства в течение дня. — лицо графини мгновенно преобразилось из заплаканного и убитого горем в прежнее холодное выражение. Руки её потянулись к голове, поправляя выбившиеся волосы.       Дашков, недоумевая такой стремительной переменой, ещё некоторое время разглядывал женщину, пытаясь понять, что происходит у той в голове, но тщетно. Для него она была закрыта, как дверь в кладовую на замок. Таких людей он всё реже встречал в своей жизни, научившись распознавать их намерения, будущие действия и эмоции, подстраиваясь под них и используя в своих целях. Здесь же была задача достойная учёной степени.

***

      — Я бы хотела жить в большом, тёплом доме у леса. А ты, Ди? — щебечет до боли в груди знакомый девчачий голос рядом на подушке.       — Я бы тоже, и там должна быть большая библиотека. — перед глазами пошарпанный потолок детской комнаты, смех ребятни слышен из приоткрытого окна. Запах плесени, смешанный с обедом, который скоро должны были подавать. Знакомые узкие кровати в ряд.       — И беседка, где можно чай пить, как настоящие богачи. — сев на колени и выпрямив спину, она сделала вид, будто пьёт чай из блюдца, надувая губы и причмокивая, забавно искажая лицо, — О, дорогая, сегодня небо такое голубое, не так ли? Оно чрезвычайно слепит мне глаза своей голубизной. — изображала девчонка светскую даму.       — Лиза. — смеялся Дмитрий подле, наблюдая за её игрой в чаепитие.       Волосы у неё каштановые, но на солнце были похожи на языки пламени, спадавшие с плеч и завивавшиеся на конце. Лицо в веснушках с курносым носиком, было способно изображать самые смешные миниатюры. Еле заметный кривой цветочный узор на воротнике косоворотки, который сама связала. Она была похожа на летнее, зелёное, цветочное поле, освещаемое ярким солнцем.       — Что толку вы говорите об этом? — раздался недовольный мальчишеский голос на соседней кровати. — Она станет шлюхой, как и все, а ты забудешь её и сдохнешь где-нибудь от пули. — паренёк, видно, был не так оптимистично настроен насчёт своего будущего или просто был в настроении кому-то сегодня испортить день.       — Не правда. — нахмурилась она, смотря на того, кто сгубил их фантазии в несколько секунд, — Я не буду такой, и Ди меня не забудет. — Лиза обернулась, в надежде смотря на Дмитрия, — Ты меня ведь не забудешь? Обещай, что не забудешь!       Голос долго не уходил из головы, даже после пробуждения. Дашков, сгорбившись на кровати, крепко о чём-то задумался, не услышав стука в дверь.       — Господин? Время завтрака. — голос горничной раздался совсем рядом, из-за чего Дмитрий вздрогнул, но тут же опомнился, увидев женщину с подносом.       — Глаша, предупредите кучера, чтобы был готов через час.

***

      — Разорение банков — это естественно также, как и то, что люди хранят свои сбережения в них, но это мало кого волнует, конечно. — проворчал тучный мужчина, утирая пот со лба.       В кабинете управляющего Московским архивом Министерства юстиции было чрезмерно душно и не мешало бы открыть окно и выбросить это медленно думающее недоразумение на мягком стуле к чёрту, но Дашков продолжал из последних сил сдерживаться. Тяжело вздохнув, он продолжил вытаскивать словно щипцами хоть какие-то сведения из этого человека.       — Хорошо. Банк разорился, вместе с ним прекратились и выплаты крестьянским семьям, содержащим детей. Правильно ли я понял? — сквозь зубы процедил Дмитрий, под столом сжимая шляпу.       — Допустим. — коротко бросил мужчина, наливая себе что-то крепкое в рюмку, развалившись за рабочим столом и поглядывая на часы сзади Дашкова. Скоро должен был быть обед.       — До разорения банка вели учёты выплат крестьянским семьям? — давил Дмитрий. Знал бы этот тип, что его «допустим» за все дни беготни в Москве и решения дел бюрократии граф был по горло сыт, расспрашивая таких же не торопящихся и жадных на факты людей, пробираясь до «верха» прямыми и обходными путями.       — Допустим. — снова резко ответил управляющий, которому уже стало надоедать отвечать на нескончаемые вопросы от странного гостя.       Где-то за дверью послышались шаги и голоса государственных мужей, собирающихся на обед.       — Могу ли я получить отчёты за последние десять лет из архива?       — Эта информация не разглашается. — всё также в дерзкой форме отвечал мужчина, уже исподлобья смотря на Дмитрия и нервно поддёргивая ногой.       — Хорошо. Кто может дать мне разрешение на доступ к архиву? — терпеливо продолжал Дмитрий, прищурив левый глаз.       — Эта информация не разглашается. — повторял управляющий.       — Информация о том, кто может предоставить мне доступ к архиву не разглашается, я правильно понимаю? — выводил Дашков.       — Нет, не разглашается информация из самого архива. — самодовольно поправил графа управляющий. В кабинете всё ещё было душно, но, похоже, он не собирался вставать и открывать окно в собственном кабинете. Возможно, потому что не хотел тратить на это собственные усилия или просто ждал секретаря, который сделает после это за него.       — Хорошо, кто лично имеет к ней доступ?       — Информация из архива не разглашается, никто не имеет к ней доступа. — устало произнёс управляющий, став убирать грязь под ногтями.       — Но же кому-то архив принадлежит? — порывисто улыбнулся Дашков, пугающе скалясь. «Голоса и шаги стихли, а значит, в соседних кабинетах практически никого не должно быть»       — Допустим, она кому-то принадлежит. — выдохнул мужчина, став переставлять документы на столе с места на место, переворачивая и отодвигая к краю. Горловина его рубашки была мокрая от стекавшего пота.       — Я могу узнать имя того, кому она принадлежит?       — Министерству юстиций. — с гордостью ответил управляющий, вспоминая о своём исключительном положении и статусе, несмотря на внешние неудобства. У глаз его появились довольные морщинки, будто он улыбался про себя.       — Вы представляете министерство юстиций, я правильно понимаю?       — Допустим. — довольно усмехнулся мужчина, захотев напомнить Дашкову о том, что он сидит у самого управляющего оным, но времени на долгий разговор совсем не оставалось. Хотелось выйти из рабочего места и поскорее направиться обедать, а не объяснять всем и так известный истины.       — Допустим, я спущу ваше сальное брюхо в окно, наконец открыв его. — поднялся над управляющим Дашков. Он резко толкнул стол навстречу мужчине, ударив того прямо в живот так, что несколько письменных принадлежностей упали на пол, а сидячий полусогнуто охнул от боли.       — Что вы себе позволяете?! — брызжа слюной, взвизгнул управляющий, пытаясь второпях встать со стула, уронив тем самым ещё несколько бумаг. Было смешно наблюдать за движениями его коротких рук и ног, он был будто крупная муха, пойманная между окном и шторой; шебуршился и недовольно жужжал.       — К вашему сожалению, я многое могу себе позволить. — обдал ухо управляющего зловещий шёпот Дмитрия, — Я прирежу тебя, как скотину в этом кабинете, ты даже пропищать не успеешь, а после приду к уже другому члену Министерства. Возможно, он окажется умнее тебя и сообразит, что отвечать каждый раз одно и тоже — плохая затея. Вопрос сейчас лишь в том, кто умнее, ты или твой будущий приемник?       — Какое вы имеете право?! — верещал управляющий, пока Дашков продолжал задавливать того столом и не пускать к выходу.       — Такое же право, какое имели власти, оставив детей и их семьи без выплат, — шёпотом продолжал Дмитрий, смотря прямо в глаза, от чего тот дёргался ещё больше, — Такое же право, какое имел банк, взяв на себя обязанности, но не выполнив их.       Совсем вплотную подвинув стол к животу мужчине так, что тот не мог полностью выдохнуть, и не обращая внимания на его раскрасневшееся лицо, Дашков всё также зловеще тихо продолжил.       — Такое же право, какое имеете вы беспричинно засекречивать информацию, которая должна быть общедоступной. — граф наклонился прямо к лицу мужчины, — То же право имею и я — сделать с вами всё, что Я захочу и всё то, что Я посчитаю нужным.       — Пожалуйста, хватит! — не выдержал управляющий, уже не в силах удерживать стол под напором Дмитрия, ещё бы не много и деревянная поверхность отпечаталась бы на его селезёнке, продавливая складки жира, — Я выпишу вам… разрешение.       Дашков в секунду отодвинул стол обратно, из-за чего мужчина, не успев среагировать, грохнулся на пол на колени перед ним. Всё вокруг в кабинете теперь было усыпано упавшими бумагами и канцелярией.       — Это уже лишнее. — усмехнулся Дмитрий, наблюдая за управляющим, которому требовалось время, чтобы отдышаться. Мужчина с трудом стал собирал упавшие вещи, всё ещё охая от боли в животе, вскоре там должен был появиться не маленьких размеров синяк.

***

      Городской шум сменялся на тишину деревни постепенно. Частые толчки в карете также свидетельствовали о том, что он был уже не в Москве.       Изнурительный летний зной потихоньку начинала разбавлять прохлада, исходящая от всё более удлиняющихся теней изб, покосившегося забора и деревьев. Из неподалёку густого леса вырывался ветер, словно таившийся там весь день, приятно обдувая через окошко повозки Дмитрия, полностью вымотанного сегодняшними поисками. В отдалённых дворах залаяли друг за другом собаки, сморенные жарой, выползая из своих будок. Они лениво потягивались, выпрямляя лапы и вяло подходя к мискам с водой. Потом блаженно растягивались в тени на траве, успевшей немного остыть. Одна баба спешила с полным ведром воды домой, где её явно ждали ещё не ужинавшие дети. Давно прошли стада деревенских коров в свои сараи с сеном, оставив только лёгкий запах парного молока после себя на дороге.       В кармане вместе с помятыми купюрами лежало несколько бумажек с адресами, номерами стеллажей архивов и прочего. Порой Дашков сжимал их зачем-то в кулак и разжимал, обдумывая первые слова, которые скажет при встрече.       Только к середине ночи кучер смог привезти Дмитрия к дому, адрес которого так долго искали в архиве. В окнах домов по соседству давно не горел свет, все уже давно спали, но в этом, будто зная о приезде графа, ещё горел свет. Громоздкие ворота, закрытые изнутри вместе с рядом стоящими сараями, говорили о том, что здесь жила вполне обеспеченная семья. Заслышав приближающуюся повозку, тут же яростно залаял чёрный пёс, выбежав на встречу из рядом стоящего укрытия и став рычать на лошадь.       — Пошёл! Пошёл отсюда! — отгонял его кучер, замахиваясь рукой.       После звуков открывающегося засова у ворот показалась всклокоченная голова мужчины.       — Кто такие? — басил он, пытаясь перекричать лай собаки. В соседнем доме, показалось, кто-то был разбужен лаем и выглянул в окно, дабы посмотреть на приезжих. Из повозки скоро вышел Дашков, твёрдо устремившись к воротам и не обращая внимания на лающего лохматого пса у своих ног.       — Я из банковского комитета. — солгал он, прямо смотря на мужчину, — Мне необходимо поговорить с хозяином дома в срочном порядке.       — Какого комитета? — не поняв ни черта из слов графа, переспросил мужчина. Он стал не скрывая разглядывать графа и его одежду, размышляя о предположительном статусе гостя.       — Банковского. Дело важное. — отчеканил Дашков, подойдя ближе к воротам.       Ещё больше не понимая, что хотят от него, мужик совсем растерялся, но услышав слова «хозяин» и «дело важное», закрыл дверь. Через секунду Дмитрий уже слышал, как изнутри убирались оставшиеся замки и скрепя открывались двери.       — Не ко времени дела важные. — качал головой мужчина, на нём была ночная рубашка и потёртые с заплатками шаровары. — Хозяин давеча поехал в город за врачом, жена его разродиться всё не может. Вы, если только, подождёте его. — направлял он Дмитрия к крыльцу дома, где всё ещё горел свет.       — Буду ждать. — снимая верхнюю одежду, сказал Дмитрий, уже стоя внутри и видя, как из комнаты в комнату проносились девушки, работавшие здесь. Среди них он тут же стал пытаться разглядеть знакомое лицо, вьющиеся волосы, услышать голос, но все они так стремительно передвигались в спешке, что сделать это можно было с трудом. Посадив за стол Дашкова, мужчина тоже куда-то поспешил.       В доме пахло каким-то не знакомым запахом. В нём смешивалась кровь, пот и что-то ещё внутриутробное немного солёное. Тусклый свет от церковных свечей на столе создавали некий уют гостиной вместе с вязанными светлыми подушками на софе у стены. Сонные потёмки в дальних комнатах, где также кое-где горели свечи. Служанки проносили окровавленные простыни всё реже, становилось совсем тихо.       — Прошу прощения, я бы хотел спросить. — начал Дмитрий, взяв за рукав проходившую мимо женщину.       — Не до вас сейчас! — прикрикнула она на него, уйдя обратно в спальню, где, похоже, и проходили роды у супруги хозяина.       — Вы что-то хотели? — спросил появившийся рядом паренёк, нёсший кувшин воды в том же направлении.       — Нет, ничего, не отвлекайтесь. — стал отнекиваться Дашков. Ему совсем не хотелось доставить хлопоты в такой сложный момент для семейства.       Дом был обставлен добротной и удобной мебелью, связанная крючком белоснежная скатерть лежала на столе. В углу на стене можно было разглядеть икону Пресвятой Богородицы, а возле смятые кусочки бумаги с молитвами. Страшно скрипели местами полы и кровати, но было видно, что за домом хорошо следили хозяева. Прибрано и чисто, домочадцы, скорее всего, задолго готовились к рождению на свет ребёнка. Мягкое шуршание в соседней комнате, кто-то решил задремать.       «Как только начнём с Лизой постройку дома, нужно будет распорядиться о большой гостиной» — размышлял Дмитрий, перебирая скатерть на столе и разглядывая цветочные узоры, — Обязательно с ванной комнатой, в деревнях редко, где можно встретить такие» Настенные часы слабо пробили полночь. Едва были теперь слышны чьи-то шаги и шёпот, словно все замерли в тревожном ожидании чего-то. Хозяин дома всё ещё не приезжал из города, а на дворе уже была непроглядная ночь.       Вдруг дверь из спальни, где предположительно лежала роженица отворилась, на пороге стояли две женщины, держащие в руках свёрток простыни, внутри которого что-то лежало не шевелясь. На их лицах были суровость и молчание. Одна строго прошептала другой.       — Скажи, чтоб за батюшкой сбегали. Исповедаться ей надо, до утра не дотянет.       Вторая, что была по моложе и меньше, испугано вытаращила на неё глаза.       — Да как же это? Может, выкарабкается, за что вы её загодя хороните?       Стало ясно, что роды прошли неудачно. Ребёнок родился мёртвым и детский плач так и не смог нарушить нависшую тишину в доме. Снова, уже не спеша заходили девушки, относя испачканное в крови постельное бельё и ёмкости из-под воды. Все будто погрузились в забвение: ни разговоров, ни шума, ни звука, только поникшие головы. Не желая больше оставаться безучастным, Дмитрий решил принести свои соболезнования и, похоже, уехать ни с чем сегодня. Думалось, хозяевам будет сегодня не до его долгих расспросов. Осторожно, пытаясь не скрипеть и не создавать лишнего шума, он открыл дверь в спальню к хозяйке дома и тут же замер на пороге.       Бледное, уже совсем невеснушчатое, вытянувшееся лицо лежало на мокрой от пота подушке, закрыв глаза. Каштановые волосы растрепались в разные стороны по всей кровати и, казалось, стали ещё длиннее с последней встречи. Накрахмаленная сорочка совсем измялась. Блестел под светом рядом стоящих свечей у изголовья вздёрнутый носик. Всё ещё крепко сжимали простынь худые руки, видно от сильной боли, что всё ещё не покидала тело. Такая крохотная на этой большой кровати. Она была так рядом, так близко всё это время. Здесь, за стеной.       — Зачем сюда зашли? Уходите. Нельзя здесь мужчинам быть! — громко запричитала крупная женщина, омывающая руки в тазу, став прогонять Дмитрия. По-видимому, она была повитухой       Дашков не мог заставить шевелиться ни себя, ни свой язык, продолжая поражённо смотреть на кровать.       Кудрявая голова чуть пошевелилась, реагируя на неожиданный шум в комнате, созданный женщиной. Чуть прищурив уставшие глаза, девушка взглянула на стоящего у порога.       — Уходите, я сказала! — продолжала ругаться женщина, с силой толкая Дмитрия к выходу и громко ругаясь, — Не на что здесь смотреть. Взрослый мужчина должен понимать…       — Ди? Это ты? — раздался чуть слышный голос позади повитухи, — Ди?       — Да, это я! — разом отмерев, во весь голос воскликнул Дашков, стремглав обойдя бушующую рядом женщину и подбежав к кровати. В нос ударил резкий металлический, знакомый запах крови, покидающей её тело.       — Правда ты? — голос был хриплый и еле разборчивый. Лиза потянула дрожащую руку к его чёрным прядям, убирая за ухо. Глаза её метались по лицу Дашкова узнавая и в то же время не веря им. Совсем он был уже другим. Лёгкая щетина, проступающие скулы, плечи стали шире. Он уже не был худощавым мальчишкой из воспитательного дома. Эти вены на руках. Он стал сильнее, взрослее.       — Правда я. — Дмитрий уселся на колени у кровати, целуя её трясущуюся руку. Он тоже теперь разглядывал её изменившееся с годами лицо. Оно стало суровее и грустнее. От локтя до ключиц кожа была загорелой от солнца, пальцы широкие, шершавые. Волосы на концах не завивались, стали тонкими, выгоревшими. Только глаза оставались всё теми же: живыми и светлыми. Тонкая шея с трудом удерживала голову.       — Елизавета, что же это мне его выставить или нет? — подала голос повитуха сзади, но девушка ничего не ответила ей, продолжая искать и находить новые и старые черты в лице Дмитрия, сравнивая с тем Ди, сохранившимся в памяти, которого последний раз видела в кладовой.       — Твой глаз. — прошептала она, хмурясь и снова укладываясь, не отрывая взгляда, словно боялась потерять его из виду, упустить. Силы были уже на исходе.       — Ничего страшного. — успокаивал Дашков, поправляя её подушку. «Свечи совсем затухли, нужно принести другие» — мельком пронеслось в голове. Он оглянулся на повитуху, которая, уже сама сообразив, пошла за новыми, — Ты… у тебя ребёнок. — не мог он подобрать слова. Было совсем не понятно, что спросить первым. Нужно ли что-то спрашивать вообще и что-то делать, а если нужно, то что? Стоит ли молчать?       При упоминании младенца Лиза зажмурилась от внутренней нахлынувшей боли, отворачиваясь к стене, словно прогоняя мысли о нём.       — После кладовой… Помнишь? Деньги перестали платить и… Меня выкупили. Я думала, ты забыл. — бормотала она, уже не глядя на Дмитрия.        Должно быть, из-за того, что семье, где раньше жила она, прекратили поступать выплаты, решили сбыть с рук долой лишний рот таким образом, выдав за муж за хозяина этого дома.       — Нет-нет. — граф крепко сжал её ладонь. — Никогда. — «Я просто ждал подходящего момента, когда смогу получить работу, наследство имя» — так и кричал голос внутри него. «Я ждал всё это время и терял возможность быть рядом с тобой. Я боялся прийти, снова вспомнить приют, холодные комнаты, остывшие супы и грязь. Я боялся, а ты теперь здесь. Я ждал приказа графа, следующего задания, а ты жила здесь, в таких условиях, губя себя» — Дашков скривился, уткнувшись в простыни.       Стыд разрывал его изнутри. Стыд за слабость. За то, что находил причины и всё это время откладывал поиски. Терял это драгоценное время. Добровольно упускал его, а оно, не щадя никого, словно песок стремительно сыпалось сквозь пальцы, не оставляя ни одной лишней крупицы, минуты. Всё было потрачено, не прожито и отложено в долгий ящик. Теперь оставалась только пустота, обещавшая не жалея приносить боль живой душе ещё долгие годы.       — Ди, а помнишь… помнишь — подала голос Лиза, легонько теребя его плечо рукой. Дашков с трудом поднял голову, с ужасом заметив, как лицо её стало приобретать нездоровый серый оттенок.       «Или это свечи совсем потухли?» — тешил себя надеждой Дмитрий.       — Мне бы силушку. — шёпотом попыталась она пропеть, глядя прямо в его глаза в поисках ответа.       — Как у камушка. — также шёпотом пропел он, снова целуя её уже холодную руку.