Пожирая сталь

      Итан не сильно волновался о том, что Хер-бер нагрянет как гром среди ясного неба, лишь бы отомстить младшему за то, что тот посмел предложить ему позаботиться об его ранении и обеспечить ему защиту от шрамов и заражения, ужасный поступок, администратор знает, что кретин вернется, знает, что будет вонять как утопленник, но в данной ситуации много не сделаешь — сколько бы он не кричал, директора как каменные стены окружают, пусть дерет глотку, от его гнусностей жизнь не останавливается, будто бы он единственным с гадким характером, среди богачей. Хотя, пускай и сам виновник торжества исчез на неделю, являясь плотоядным и имев удачную охоту, но насколько, мы пока не можем сказать, гиены моментально стекаются на место пиршества ради объедков. Итан на полтора часа погрузился с Донной в расчёт документов, оставив за баром Кассандру, старшую из сестёр, и, честно, если бы он знал, что его поджидают, не выходил бы до закрытия. Трое обрели давно скучающий вид от ожидания, уже подходя к гостям, парень знает, какую цель они преследуют, потому едва увидев размер одного из них, гора мышц и бывший зек в диффузии, чем ближе он подходит, тем дальше хочется отойти. Следя за Винтрерсом, выжидая, чтобы директор подошел достаточно близко, чтобы пожать ему руку, один из парней поднимается, на котором Итан замечает две детали: молодость и блеск на конце указательного, как и Гейзенберга, но словно полирует он его чаще. — Благодарю, что уделили нам время. Пожалуйста, присядьте.       Собеседник усаживается сам, указывая на свободное место, и если бы воспитание позволяло ему, то администратор скрестил бы руки, одаривая гостей презрительным взглядом, мимикой отказываясь от столь любезного предложения. Вторая деталь, точнее, человек «с особенностями», которого замечает Итан, так это парень, который должен быть его соседом на диване, мальчишка лет двадцати, если не меньше, бледный, тощий, белокурый, почему он здесь, а не сидит в такое время за сочинением по литературе или изучением строения амебы в такое время. В подпольных делах нечасто используют детей как союзников, скорее как живое мясо, либо продавая органы, либо продавая педофилам, а они сидит и играет в телефон, как будто вообще не подозревает, где и с кем сейчас находится. — Не могу, персонал — не гости. Как я могу вам помочь? — стараясь быть максимально учтивым, но его собеседник словно видит притворство через стекло, отчего улыбается, пытаясь не засмеяться в голос. — Лучше вам сесть. Мишень не только на вас, — чуть отклоняется, дабы вцепиться взглядом в Беллу, — ведь всем нужно возвращаться домой, не так ли?       Имеет в виду, что директор не отец официанткам, и не может вести каждую вплоть до двери, потому всегда есть шанс использовать пару головорезов и затащить невинную в машину, а там хоть с собаками, кроме тени ничего не найдешь. Винтерс тихо сглатывает, встречаясь взглядом с мужчиной рядом, который чуть ли не разбивает бокал, сжимая его пальцами размером с сосиску. — Спасибо, — дождавшись, когда его приказ будет исполнен. — Итак, м-р Винтерс, нам нужно узнать лишь одно: не бывал ли здесь некто под именем Карл Гейзенберг?       Ох, спасибо, что наконец раскрыли великую тайну имени кретина. Палец со сталью вместо ногтевой пластины оказался около подбородка, прикасаясь к нему, пока его обладатель сосредоточенно, но все также имея усмешку во взгляде, рассматривает старшего, не отвлекаясь ни на посетителей ресторана, ни на летающий по залу персонал, ни на своих коллег. Директор давно знает ответ: в дела мафии лучше не залезать, стараться держать такую дистанцию, потому что подобное отношения хуже болота, ступив, ты либо остаешься, либо прекращаешь жить. Парень качает головой, спокойно удерживает зрительный контакт, но собеседника это забавляет сильнее: — А если мы взглянем на камеры, — тут же ведет глазами по потолку, указательным производя круговые движения, указывая на средства наблюдения. — Для начала я попрошу вашу удостоверения и орден, — подпевая.       Даже если троица предоставит администратору то, что он требует показать, им придется ждать, пока не приедет герцог, как владеет собственности и всего происходящего на этой территории, а портить отношения с человеком, который пусть и не владеет наркобизнесом, но владеет половиной города, не знаю, насколько нужно быть храбрым или пустым. — Вы — человек своего дела.       Итан так и не понял, похвалил он его или высказал очередную шутку для себя, чтобы скрыто посмеяться. — Но и мы не в силах подставить начальство, — сказал так, будто не от него зависит, — пожалуйста, если увидите крота в шляпе, — подавая визитку, — сообщите нам. Не советую хитрить. Розе бы это не понравилось, — вызвав искру у старшего во взгляде.       Затем он наказывает зеку нечто на немецком, не дожидаясь компанию, намеревается к выходу, его верная собака следует за парнем, рыкнув на директора, пока забытый ребенок, дрыгая ножками, не собирается реагировать на реальность. Итан вскакивает с дивана, будто тот накаленное железо, смотрит на юнца, который усмехается, как-то слишком плавно отрываясь от игры и хихикая, поднимается с мебели, словно соблазняет, вставая впереди старшего, так, что тот попросил бы отойти, если бы не работа. Пацан поворачивает голову в бок, чуть сжимая губы, и как только директор вбирает кислорода, чтобы поинтересоваться, шершавый голос ласково отвечает администратору. — Послушайте его. Начальство у нас правда, — смотрит на грудь, — нетерпеливое, — и вслед за родителями.       Остается только гадать, сколько еще придурков привлечет сюда разовый приход Карла с какой-то шваброй, поблагодарить его что ли, за столь яркий приток клиентов.

___

— Слушай внимательно, — словно Итан всегда рассматривает стены, когда речь заходит об работе, особенно — м-р B снова женится, и снова у нас. — В какой раз? Каждые четыре месяца у нас банкет по случаю его нового брака.       Стоило директору оставить свою смену Донне, так как заслужил законный выходной, отсыпаясь весь день, поскольку сегодня придется работать до глубокой ночи из-за очередной встречи мафии, как удивительные истории одна за другой буквально настигают его, встречи, бронь на банкеты и ночь, что уже является отдельными заказами, при которых он обязан присутствовать как человек, способный извиниться перед каждым гостем и вытерпеть тираду их оскорблений. Что ж, ранее упомянутый факт является правдой чистой воды, ночь предстоит долгая. — Еще сынок машиностроителя празднует здесь сдачу сессии, — встречая прищуренный взгляд, — ну, тот, что владеет автосалонами недалеко от отелей N*.       А отец-то отпустил, праздновать? Такие дети всегда смешили, кирчась деньгами родителей, заказывали половину бара, едва осиливались три-четыре бутылке, затем нужно подхватывать каждого и тащить по туалетам, ведь алкоголь в баре куда сильнее их самомнения о том, что те дети способны выпить, не потеряв контроль над ситуацией. — Погоди, старший или младший? — Донна останавливается, разворачиваясь, с выдохом смотря на парня, — черт.       Все дело в том, что старший сын — настоящий голубокровый, от пылинки начинается аллергия и отдышка, как будто стеклянный, способен от слова погибнуть, батя им налюбоваться не мог, компенсируя свою физическую слабость умом, он быстро очутился в университете за границей, не предоставляя волнений для родителей, но вот младший, другой разговор. Быстро смекнул, что папенька не станет платить за его госэкзамены и сессии, но при этом имея достаточно карманных денег, чтобы вложиться в мелкий бизнес, вложился в наркотики, да так хорошо пошел, что через год способен был превзойти отца по доходам. Многие говорили, что по линии матери ему помог пра-папа, мужик со связями, да и вроде как, до сих пор помогает. Дети богачей, полагавшие, что вести дела равносильно поездке на велосипеде, быстро сдувались, да и честно признаться, не всегда деньги родителей способны были вырыть отпрысков из того дерьма, в которое они занырнули головой — обидишь босса, капо и солдаты* съедят тебя быстрее серной кислоты. Город есть большой пирог, и каждый делит его насколько, насколько позволяет власть и деньги, бордели, дилеры, оружейные, пыточные, и когда некто мелкий бросает тебе пачку в лицо и думает, что ты не спустишь питбулей с поводка, все это довольно наивно, те, кто владеют куском, имеют бездонные желудки. Но малой, об котором мы узнали ранее, смог оказаться голоднее собак, раз доказал местным, что заслуживает места в описанном бизнесе. — Кто еще на этой неделе? — получая в грудь толстую книгу с бронью. — А ты кого ждешь?       Сознаться, ресторатора и Мию. Первого давно не было, второй необходимо отдать деньги и не беспокоиться о ней, пока девушка вновь не заявится, на что Итан вдыхает. Он успокаивает себя тем, что еще буквально пять лет в ресторане, вероятно, меньше, и он сможет уехать куда-то далеко и надолго, там завести небольшой бизнес и наконец ощутить себя защищенным от херни города и умиротворенным от нескончаемых скандалов столицы. — Их мать не заходила? — пропустив скользнувшую меж ними Данилу, директор выжидает расстояние, когда названная не услышит.       Донна лишь качает головой, скрестив руки и наблюдая за кем-то из официантов. Обычно, когда сахар-мама заходила в ресторан, дабы проведать дочерей и, естественно, передать им круглую сумму денег за чашку кофе, старшие две мало реагировали, но младшая всегда бледнела и ходила с лицом потерянного в толпе ребенка после визитов родителя. — Она, конечно, та еще сука, но деньги-то дает, — директор замирает на какое-то время. — Ладно, пора за стойку, — имитируя воодушевление.       Парень лишь качнулся, наблюдая за тем, как собеседница угрюмой артистичной походкой направляется к бару, затем выпрямляясь, иначе гости увидят и не поймут, на что Винтерс усмехается второй раз.       День редко приносит неприятности, ебанутые заходят, куда же без них, но их качество быть редкими не может не вызывать благодарности, куда опаснее утро и ночь: при первом варианте люди либо спешат не работу, либо заходят на кофе после бессонной ночи, потому вызывать гнев у человека втройне легче, ночью же персоналу необходимо быть в минимальном количестве, так еще и тенями — приносите и уносите, но не привлекаете внимание, иначе на столе разделают вас. Белла и Даня останутся сегодня в качестве бармена и официантки, также сам директор, поскольку нужно контролировать происходящее при любом случае, вот только к двум часам ночи, когда Донна желает парню спокойной ночи, в своем стиле: — У меня выходной, всем пока. Тебя там кстати любимый ждет, — шлепнув старшего, но не откликаясь на вопрос.       Боже, прошла всего лишь неделя, а он тут как тут. Названный и, кхм, нежеланный гость неспешно подходит к директору, кто знает, что ему хватит временем и дистанции, чтобы сбежать без вопросов, следит за пришедшим: Гейзенберг чуть наклоняет голову летящей мимо Донне, затем переводя взгляд вперёд и чиркая чём-то тонким — спичкой, зажигая сигарету, отчего Итан дергается, с одной стороны, нужно подойти и сказать, что курить нельзя, с другой, к кому угодно, только не к нему. — Сэр, я не знаю, как охрана не предупредила вас, но сегодня ночью у нас бронь на, — вспомнив про сигарету, паузой пользуется собеседник. — Я приглашён, — выпуская струя дыма в сторону, который гуще обычного сигаретного.       Да и сама медленная пуля была темной с разделённым чёрной полосой фильтром, точно, сказать ему о запрете на курение в помещение, поделать приятного вечера и ретироваться. Сейчас Винтерс замечает второй палец с стальной пластиной - средний на правой, мило, мило. — Здесь нельзя курить.       Младший переводит взгляд на стол около окна в нескольких метрах, там они должны расположиться, но пока пришло лишь двое, и та пара казалось слишком заинтересованной в диалоге, нежели обращении внимания на персонал и только что пришедшего. — Вы же вырубили сигналку, иначе мы давно бы стояли под ливнем, — вынимая сигарету на считанные секунды, — смотрю, ты не обиделся за прошлый раз.       Какая жизнь у этого человека, что при столь спокойной внешности, обычной внешности — трудящийся рабочий с грубыми чертами лица, но при этом имея уютный вид, словно не причинит вреда, крепким телом, как и у всех рабочих, которым нужна физическая сила для заработка, он умудряется сквернословить, мускулом не дрогнув. Итак замечает смену очков, которые все также не позволяют увидеть глаза, прямоугольной формы, в золотой оправе, наверное, дороже его зарплаты за полгода, желание отойти подальше от посетителя удваивается. — Мы с вами не в таких отношениях, чтобы я «обижался».       Директор производит слабый поклон, открыто намереваясь отойти, как его настолько сильно и резко одергивают под локоть, что парень едва не тыкается в мужскую грудь от потерянного равновесия. Благодаря тому, что его удержали, он лишь запинается, но не падает. — Так ты обслуживаешь каморру?* Замечательно, — выдерживает несколько секунд, убирая сигарету изо рта.       Гейзенберг сейчас похож на дымящий механизм, готовый либо заработать, либо умереть на месте, выпуская струю белого дыма, которые чудом не попадают в лицо младшему, иначе глаза бы заслезились. — Обслужи и меня, — его отпускают, чтобы притянуть за талию.       Поймав, жертва в клетке, мужчина отстраняется, дабы сделать последний вдох яда, затем роняя фильтр, наступая, отчего директор прикрывает глаза, зная, что полы стоят дороже, гораздо дороже его терпения к кретину. — Как я могу удовлетворить ваше требование? — чуть ли не сквозь зубы.       Гейзенберг усмехается, получив то, зачем шёл — сорвать с младшего маску учтивости, чтобы увидеть нутро, ненавидящее всех вошедший в ресторан, демона в цепях, будто бы желая снять с него ошейник или сделать своим? — Видишь ли, Винтерс, — нагибается, парень закрывает глаза, отворачиваясь, чуть ли не морщится от проехавшиеся щетины по челюсти, — у тебя действительно интересное… — Скалится, — тело. Я не прочь его использовать.       Наверное, директору мерещится, что ухмылка сползает с лица собеседника на неопределённый промежуток времени, так как лёгкие наполняются, стараясь вобрать запах жертвы. — Ха-а, хотите сделать меня живой куклой, чтобы знать, какие пытки плодотворнее?       Имеет в виду, под какими пытками люди сдают нужную информацию быстрее и без лжи. Старший отстраняется с непониманием, пара правда друг друга недопоняла. — Пытки? — возведя бровь.       Несколько мгновений они любуются на персону напротив себя, потеряв нить диалога, но до Итана доходит быстрее, ему предложили противоположное времяпровождение в подвале, темноте и цепях. Он чуть ли не дергается, в попытке освободиться, переходя на более низкий и тихий тон, так, чтобы высказать свою позицию, но при этом не обидеть Гейзенберга, поскольку задеть ублюдка, все равно что задеть себе шею ножом. — Я… — медлит. Нельзя заявлять мафиози об ориентации, которая его не устроит. — Не могу ответить на ваше предложение взаимностью. Пожалуйста, отпустите меня.       Он чрезмерно довольный для человека, которому только что отказали, покорно выполняет приказ, наблюдая за реакцией Итана, что не изменяется, ведь вежливость всегда должна быть на первом месте, тем более на работе, тем более перед выродками. А затем он сбегает к бару, не планируя приближаться к гостям более чем на три метра, потому что этот сидит там. Сейчас я констатирую факт, а не передам наблюдения администратора: всё ночь Гейзенберг в сторону младшего не смотрел, хотя Итан был обязан проверять гостей, хотя бы взглядом, не уменьшилось ли их количество, они как цепные псы, могут сожрать одного из своей компании за неудачное предложение касаемо их бизнеса.       Нет чётких причин, почему они собираются именно здесь, это точно не единственный ресторан для обсуждения вопросов, скорее один убедился, что это место проверено, а другие слишком заняты, чтобы искать точки для собраний тайного бойцовского клуба. На таких ночах обычно обсуждали вопросы о территории, поставках, мести или душевные темы, но последнее было в разы реже других пунктов, да и в более узких кругах.       Здесь мафия была похожа на школьный класс, кто с кем дружит, кто на кого охотится. Гейзенберг, как почувствовав, ухмыляется, как бы невзначай скользнув глазами в сторону стойки — проверяет, на месте ли игрушка. Итан поворачивается, стараясь не воспроизводить резких движений, сообщая Белле о том, что проведет какое-то время в кабинете, достигая цели, опирается ладонями о стол, замедляя дыхание, сам не до конца осознавая, чем конкретно его выводит мафия, особенно ее очкастый представитель. Когда парень находит силы разжать веки от уже пульсирующей усталости, взгляд автоматически падает на визитку, что аккуратно располагается рядом с пачкой документов; Итан смахивает бумажку в урну, набирая кислорода в легкие и будто бы прося у потолка сбавления уровня сложности. — Ты это заказал?       Полдень следующего дня, гости разошлись только к семи утра, едва успел наступить день, как директора уже атакует Донна с миниатюрной черной коробкой в руке. Несмотря на свой размер, плотность «подарка» достаточно твердая, стоит ей врезаться в солнышко, как Винтерс дергается от полученного удара углом в сплетение. — Что это? — разворачивая коробку в пальцах.       Бархатная, приятная на ощупь, главное — не пустая, ибо нечто внутри слабо стукается об одну из стенок, Итан встряхивает предмет, и звук повторяется, подтвердив предположение о ее наполненности. — Вопросом на вопрос не отвечают, — девушка цокает, — ее немец передал, всучил мне ее и что-то прорычал.       Больше Итану знать и не требовалось, названный моментально возводит глаза к небу, направляясь в кабинет, за ним спешит собеседница, вопрошая, но директор полностью игнорирует ее. Даниэла устремляется за ними, изначально с вопросом насчет гостя, но замечая встревоженность бармена, продолжает следовать за парой из-за чистого интереса. Коробка оказывается там же, где и визитка ищущих спонсора псин, старший грозно велит подруге продолжить работу, забирая Даню с собой, чтобы помочь разобраться с ее первоначальным вопросом. Точно придется вызвать герцога, поскольку, когда преступники перестают уважать чужую территорию и открыто начинают помечать ее, нельзя пытаться защитить работу и своих людей, лучше сразу вызывать начальство — неизвестно как, но две стороны всегда находили перемирие, так что решение этой задачи целиком на рестораторе. Итан настолько погружается в мысли, что скрещивает руки и сводит брови, приобретая надменный вид, на чем его несколько раз ловит Кассандра, с ухмылкой в щеку прося не презирать ее клиентов своей аурой негодования. Чертов немец со своими чертовыми идеями, он не то, чтобы злит директора, скорее, он как препятствие, которое Винтерс не может обойти — Мия такая же, и если парень не найдет способ оградить своих людей и себя от Гейзенберга, то скорее всего наложит на себя руки, ибо два безумца на его плечах заставят его упасть, не найдя сил удержать равновесие и подняться.       Около трех часов спустя лицо администратора пошагово расслабляется, ведь трудность, которая кажется невыносимой и бессмертной, имеет слишком четкую формулу, дабы ей не воспользоваться и избавиться от Гейзенберга: ресторатор, предупредить его о том, что приходы мафии участились, особенно одно члена их клуба, а дальше пусть дядьки с деньгами дальше разбираются. Итан вздрагивает, когда на его плечо вдруг ложится женская ладонь, вырывая из потока мыслей: — Донна, ты в себе? Иди работай, — отворачиваясь обратно к залу.       Директор замечает, как мужчина касается бедра средней сестры, пока та хихикает и записывает заказ, нужно поймать ее и наказать избегать охоты на спонсоров в рабочие часы, иначе приставать начнут ко всем официантам, видя, что одна, следовательно, и все позволяют подобное отношение к себе — по логике клиентов. — Ты знаешь, что в коробке? — Какой коробке? — не отрываясь от гостей, следит, не заметили ли они игр Беллы.       Бармен сильнее сжимает мужское плечо, благодаря чему Итан отводит его, поворачиваясь и замирая: она выглядит так, словно не спала несколько ночей и сейчас страдает от головной боли и нестерпимых мыслей об уничтожение всякого, кто мешает ей дойти до постели: — Немецкой, блять. Итан, — отдавая ему обозначенный предмет, — если бы Даня увидела.       Даня всему ресторану, как дочь, ей было семнадцать, когда ее приняли сюда, ненавидящая мясо и мужчин, единственная из сестер, что не охотится на них, директор хмурится — неужели Гейзенберг спустился до того, чтобы шутить, даря подарки из насекомых, копыт или прочей херни, которые безумцы считают романтическим проявлением любви.       Парень приоткрывает коробку, тут же закрывая глаза и отклоняя голову назад, словно в нос ударяет тошнотворный запах, он с трудом возвращает взгляд к собеседнице, надевая хладнокровный ко всему сущему вид, приказывает. — Прикрой меня, я разберусь.       Он выходит через черный вход, натягивая на себя черный плащ и садясь в машину, набирая номер знакомого, который знаком со всем городом и пробить кого угодно по месту жительства для него равносильно вдохнуть два раза. Спустя достаточно километров, директор не теряет раздражения, хотя разум говорит ему вернуться и сообщить герцогу, Винтерс не может не отомстить, кхм, в лёгкой степени за такие подарки — не забыл прихватить коробку, проходя в высоченное здание, но не рассматривая его от спешки, судя по всему, элитная недвижимость. Охрана на входе в виде нескольких громил поначалу рычит на него, но когда один из них будто узнает в парне старого знакомого, то провожает его до нужного этажа и помещения, производя поклон и пуская, Итану приходится пройти пару коридоров в одиночку, прежде чем достигнуть нужного зала. Он раскрывает двойную дверь, морщась от желтого света — тяжелые занавески, закрывающие большую часть солнца оттенка черной крови, чудом пробивающееся освещение, которое позволяет видеть комнату, мебель и происходящее, но не деталей, тот же цвет, когда смываешь плазму водой — та желтеет, скользя к стоку. Владелец комнаты не спешит обращать внимание на пришедшего, откинувшись и будто дремля на стуле, директор впервые видит мужчину без шляпы — та покоится на столе, ожидая своего часа. — Ваши действия аморальны, а вы не в себе! Если хотите выкупить ресторан, — не кричит, но и не шепчет, реакция немца не меняется, — звоните герцогу, хотите издеваться над сотрудниками, тогда позвоню ему я. Прекратите это, это не детские игры, а полный!..       Парень отвлекается на произведенный жест слушателя: тот выставляет ладонь, заставив младшего замолчать, чуть морщит нос, затем приоткрывает губы и будто бы старается выпустить воздух, но не помнит, как работают легкие. Пальцы сжимаются, отчего один хрустит, Гейзенберг сжимает челюсти, наконец бесшумно выдыхая и отстраняясь от спинки кресла, потом отводит плечи назад, разминаясь — отстраняясь вместе со стулом от стола. Итан замирает, смотря на персону, кто вылезает, опираясь на древесину и вытирая рот, девушка быстро обходит стол, сталкиваясь взглядом с гостем и цепляясь так, словно бросает ему вызов попробовать сделать ее работу лучше. Сказать, что младший выпал, значит, молчать несколько дней. Итан смотрит в след, скорее всего, секретарши, пока мафия занимается застежкой ширинки и штанов, до директора пока ещё не доходит, кого трахнули больше, его или девушку, ну, хоть одному это понравилось. — Без хозяина и дня не выдержать, хах? — шляпа возвращается на привычное место. — Давно ли сучек вроде тебя так легко пускают, — поднимается, — признайся, натурой охрану подкупил?       Винтерс не понимает, что он вообще тут забыл и с кем разговаривает, выдыхая вопросительную первую букву алфавита на оскорбления старшего, наблюдает с приоткрытым ртом на приближающегося к нему хищника. Когда большой палец едва ложится на подбородок, собираясь надавить, чтобы раскрыть губы директора шире, тот наконец дергается, сводя брови в сомнении, что Гейзенберг забыл понятие личного пространства. — Встретьтесь с герцогом. Если вам нравится место, но не персонал, то он позаботится о моих людях, переведет в другое место, и ни я, ни они не будут томить вас обслуживанием. Но не используйте такие методы, — притягивая ему коробку. — Ты заглянул? — скалясь.       Внутри этой маленькой херни лежит человеческий палец, указательный со стальным ногтем, точно не немца, поскольку у последнего сталь в большом и среднем, а других людей, кроме его и той собаки, что приходила в ресторан по его следу, разгуливающих с металлом в теле Итан не знает. Парень сглатывает, смотря на руки мужчины, дожидаясь, пока тот не заберёт у него подарок и не кинет его куда-то на стол, чтобы тот потерялся из виду из-за стопок бумаги, младший отвлекается на охотничий нож на поверхности, воткнутый на три сантиметра, черт, нужно поскорее убираться. — Винтерс, — вдруг окликивает, обернувшись с сигаретой во рту, — у меня есть полезное для тебя предложение.       Названный с отчаянием взглядывает на двери, желая оказаться к ним ближе, чем к владельцу помещения. — Ты же «своих людей» бережёшь, как зеницу ока?       Здесь немец скорее смеётся, нежели правда выражает заинтересованность обеспокоенности парня, потому что понятие своих для представителей разных миров абсолютно противоположное, и те, о ком печётся Итан кажется Карлу смешным и, мягко говоря, недостойным, ведь в его мире, в мире крови и денег, называть человека своим, значит сделать его вернее собаки.       Младший не отвечает, следя за собеседником, который подходит на расстояние вытянутой руки, следя за любой эмоцией директора: — Я тебе помочь могу. Пальцем их не трону, и других не подпущу, — ухмыляясь, смотрит на уровне ключиц пыхтящего слушателя, — но, не безвозмездно. — Возвращаясь к глазам, но Винтерс не видит за чем он наблюдает благодаря темным линзам очков.       Гейзенберг берет запястье парня, отчего тот дергается, кратко пытаясь высвободить кисть, затем не сопротивляясь, не отрубит же он ее: старший кладет коробок со спичками в ладонь, нагибаясь, дабы дать ясное понятие, зачем он затеял эту игру — ради зажженной сигареты. Итан медлит, не собираясь выполнять немого требования старшего, сжимает челюсти, наблюдая за тем, как мужчина выпрямляется, перестав ждать, не издеваясь или ухмыляясь, скорее не понимая, как его приказ и не исполнен. — И чем я могу вам отплатить? Подмешивать слабительное врагам или подавать паль вместо качественного алкоголя, — здесь старший усмехается. — Нет, Винтерс. Ну не будь же таким узколобым, — поднимает бровь, окидывая его взглядом сверху-вниз. Приходится вынять сигарету изо рта, иначе ее рассосать быстрее, чем дождаться послушания от директора. — Я о тебе позабочусь. А ты просто не отказывайся от моей, заботы.       Мафия вновь нагибается, придерживая медленную пулю пальцами у рта, улыбается клыками, когда Итан замечает сверкание — на нижние зубы надето нечто вроде грилз, но если те идут на всю челюсть, то здесь лишь два клыка, парень как-то рефлекторно отодвигается, черкнув спичкой по боку коробки, приближая огонь к сигарете, и она снова даёт тот обильный густой дым белого цвета, немец выпрямляется, вбирая отраву, как любимый ликёр, администратор лишь морщится, хотя запах табака не режет обоняние, наоборот, содержит приятные нотки неизвестного парня ингредиента. — Итак, киска. Хочешь занять ее место? — кидает так, как будто спросил самый банальный и вежливый вопрос.       Итан не сдерживает усмешки. — Нет, сэр. Будь вы единым шансом спасти всё ценное для меня, не согласился бы. Садистам нельзя доверять, — отдавая спички, слабо кланяется. — Но если так хотите помочь, то лучшее, что вы можете сделать — не убавлять расстояния.       Итан выдерживает пару секунд, смотря на темные очки, на себя в их отражении, ведь не найдёт понимания в собеседнике, который заводит руки за спину, видимо, складывая замок из пальцев. — Уверен? Я крайне учтивый и добрый хозяин, — но Винтерс улыбается, покачиваясь головой.       Старший резко бросается на него, достав что-то острое и тонкие из-за спины и втыкая его в шею гостя, который вцепляется в запястье, чувствуя, как жгучее вещество плывет по вене в разные стороны. Парень будто играет в пухлого кролика, потеряв способность разговаривать и формулировать мысли, смотрит куда-то вверх, так как силуэт мужчины сплывает с пространством позади него в одну картину. — Нет, Винтерс. Я воспитаю тебя послушным питомцем, — подхватывая расслабляющееся тело, так как ноги разом подкосились.       Он ничего не чувствовал, кроме тяжелейшей усталости и жара, который бывает из-за высокой температуры в помещении, но здесь дело то ли в одежде, то ли в одеяле, словно спит под пуховым покрывалом в шубе, отчего тает, как мороженое на летнем солнце, но скинуть с себя плед или что это не хватает силы, парень как в сонном параличе, пытается, но не контролирует тело, отчего мозг закипает больше от переживаний.       Итан просыпается в темноте, освещённой камином, замечая те же бордовые занавески, но куда более желтое освещение — огонь в камине впереди него, он не покидал помещение, его просто разместили на другой стороне. Парень ведёт плечами, с каким-то львиным усилием касаясь шеи — нечто маленькое и шершавое на его широкой мышце, похожее на уменьшенный пластырь, затем он вновь теряет владение руками. Его пленитель курит, до сих пор, держа в руках два листа бумаги, один обычный, выглаженный с четкими данными, другой полу-испачканный от коричневой пролитой жидкости, помаянный морщится, кровь.       Итан падает на спину, трясь крыльями и мыча, чем и привлекает зверя, Гейзенберг выкидывает испачканный документ в пламя, откладывая другой на подлокотник дивана, подходя к жертве. Он чуть нагибается, прикладывая указательный к горлу младшего и надавливая, тот шипит, чувствуя препятствие в воздухе, но не может убрать его, лишь дергаясь, как замедленная змея, стараясь отползи от сложности в дыхании. Немец отпускает его, вернув возможность дышать, директор вбирает воздух, но тут же давится, так как старший придушившей его, больно нажимая большим с одной стороны в шею, Винтерс раскрывает губы, не в силах вобрать немного кислорода: — Идеально, — заворожённый мучитель отвлекается, расслабляя пальцы.       Младший задыхается, не заметив, как большой палец надавливает не его нижнюю челюсть, заставив держать приоткрытой, и тёплая слюна скользнула на язык, затем садист выпрямляется, заявляя тоном холоднее зимы: — Двадцать минут и паралич пройдёт. Свалишь сам. Что первым как раз таки делает именно Гейзенберг. И он же заявляется через несколько дней после инцидента.       Но сначала об этом происшествии. Болезнетворное воздействия яда, как и сказал мужчина, действительно сошло спустя около получаса, осознав, что самостоятельно может сжимать кулак, менеджер вскакивает, сбегая из отеля и строча ответ на тридцать сообщений от Донны, уехал на час, вернулся спустя шесть. К слову, за прошедшие дни он осведомил начальство об визитах одной особы, на что герцог ответил, что приедет на следующей неделе, сказал, подготовить его любимый столик и шефа к его визиту, и что он самолично разберётся с возникшей проблемой, как ее называет и считает Винтерс. Немцу, кажется, не нравится появляться под светом солнца, едва войдя и увидев директора, он неторопливыми шагами идёт к нему, хотя расправленные плечи и твёрдая походка не дают повода усомниться в его власти или силе — просто Итан видит отсутствие клыкастой ухмылки. Он усмехается первым, кивнув Белле, с которой заранее договорился, что мудак станет ее заботой, сам же проскальзывает мимо, привлекая внимание старшего: парень тоже схитрил, позвав друга, да ещё какого — копа. Рэдфилд, Крис, давний друг администратора, который постоянно охотиться на мафию, но ловит в основном закладчиков и солдат, что остальные считают процессом, он сам — деградацией. — Снова у тебя красные глаза. Маньяк, не так ли?       Он знает его столько же, сколько и Мию, может рассказать состав преступление и описание преступника, лишь взглянув на приятеля единожды. — Подонок ходил по квартирам и стучал по ночам, выслеживал, падла. Если женщина открывала, — Итан морщится, мимикой прося не продолжать повествование. — Мои подойдут позже, без проблем? — Если будете платить не за одного, — подзывая Даню. — Поговорим после.       Заметив сосредоточенного Гейзенберга, который опирается на спинку дивана рукой, отвечая Белле, которая то ли уговаривает мужчину проследовать за ней, то ли сделать ее своей любовницей, секретаршей, супругой, да кем угодно. Немец отвлекается на приближающегося менеджера, отказываясь от диалога с девушкой, подойдя ближе, Винтерс понимает, что официантка именно просила его пойти за ней к ресторатору, но тот хамил или отказывался, дитя. — Ступай, — Итан ведёт подбородком, отпуская встревоженную девушку, — пожалуйста, следуйте за мной, я отведу вас к владельцу. — Он перед тобой, — касается кончиком языка клыков, внимая реакции.       Шутки, убожество или домогательства у старшего, как у подростка в рассвете пуберта, Итан вдыхает, намереваясь обойти мужчину, но тот преграждает путь, слабо выставив ногу: — Зажило? — понимая кисть, дабы дотронуться.       Винтерс отстраняется, едва качая подбородком, сжимает челюсти от отвращения, если бы он мог плескаться ядом, то вместо собеседника по древесине давно бы располагалась жидкость из мяса и плазмы, день его выдержать, даже не день, а последний диалог, только бы отвести к герцогу. — Пожалуйста, следуйте за мной, сэр. Большего я не прошу, — рывком обходя мужчину. Последний усмехается, таки подчинившись.       На лестнице ко второму этажу старший намеренно делает ему подножку, дабы ухватить за шкирку и ухмыльнуться, ступая вперёд, Итан не вдыхает, сглатывая мысль о том, что это последняя встреча. Стоит герцогу завидеть пару, директор замедляется, замирая в трёх метрах, складывая руки в замок и надевая вид солдата королевской гвардии, пока пара встречается. Они радушно приветствуют друг друга, и начальник более счастлив видеть садиста, чем родного отца, но Винтерс не видит подвоха, знает, что его наёмник притворяется.       Они беседуют долго, как школьные друзья, периодически смеясь, периодически затихая, хотя Итан итак их не услышит — на его работе со временем научишься иногда выключаться и дремать, так как сна не хватает. Толстыми руками герцог ударяет по столу, словно показывая размер коробки или территории, становясь серьёзным, в какой-то момент немец снимает шляпу, поправляя местами седые пряди — затем он расслабляется, чувствуя себя как дома, откинувшись назад и укладывая плечи* на спинку дивана.       С этого момента ресторатор меньше шутит и больше жестикулирует, удивительно, как столь тучный человек столь экспрессивен, наверное, Гейзенберг просто нашёл нужный нерв, нажимая на который будешь дёргается как уж на сковороде.       Итан хотел бы уйти, но герцог заранее предупредил, чтобы тот с места не дёрнулся, чтобы сразу высказать ему итог, присутствие наблюдателя куколкой не смущает.       Под конец, спустя около часа, владелец закуривает толстую сигару, слушая, судя по скучающему виду немца, краткую суть диалога, ибо повествует пока только один. Гейзенберг кратко указывает на парня, привлекая внимание герцога, и тот взмахивает ладонью, спустя несколько минут они жмут руки, и мужчина поднимается первым. Кажется, победа за директором, он незаметно качнулся, радуясь успеху, так как мафия вскакивает с места не спроста — пристыдили, нужно убежать от злости. Но мужчина срывает у младшего радость, как маску с плохого актёра, прорычал одну фразу и моментально уходя прочь: — Ты мой.