Пожирая сталь

Внимание: в данной главе содержаться сцены насилия и кровопролития, советую воздержаться от прочтения особо чувствительным.       Итан рассматривает грубое мужское лицо в щетине, острый подбородок и прямую челюсть, которая движется быстрее, чем мотор поезда, поскольку ее обладатель никогда не умел есть спокойно и размеренно: возможно, из-за собственного характера, возможно из-за своей профессии, которая не дает ему достаточно времени, чтобы ужинать без спешки и спать без кошмаров. До открытия ресторана примерно час, Донна, повара и пару официантов уже на месте, исключая тех, кого публично выпорол Гейзенберг — директор в тайне дал обоим отгул, Белле — прийти в себя, ее любовнику скрыть шрамы. Обычно парни недолго задерживаются в ресторане: герцог сказал набирать владельцев модельной внешности и стройного тела, некоторых разбирают львы, другие сами уходят по иным причинам — нежелание иметь сталкера в виде богатого извращенца, придирки и критика гостей, которые нередко сами пакостят, нехватка терпения; меньшинство, конечно же, всегда оставалось, и потому Итан знает, насколько важно сохранять их ограниченное количество. Но немец не думал об этом, ногами промассажировав парня, принося сразу две проблемы — возможный уход проверенного сотрудника и его испорченное лицо, бурый цвет которого не всем посетителям придется по вкусу. — Так тебя переведут?       Не отвлекаться от собеседника, стоит написать это на ладони, ибо, когда администратор не занят счетами или обслуживанием, его обязанность быть, просто присутствовать в ресторане и ждать очередной проблемы: в основном, посетители воспитанные и беспроблемные, они заведутся как трактор от шлепка дяди Пети, если а — начать вести себя с ними, как с друзьями, не признавая их статус и власть, б — откровенно хамить; потому можно сказать, что свободного времени для свободного и сильного потока мыслей предостаточно. Суть в том, что пока Винтерса никто не тревожит, он уходит в размышление, и это происходило настолько часто, то иногда младшего автоматически вырывает из реальности, исследование ментального мира перешло в привычку.       Директор, с трудом отрываясь от мужской крепкой груди и плеч, переводит взгляд на полицейского, выдыхая, мысленно пожелав всего самого лучшего его будущей супруге или возлюбленной, когда та появится, потому что нужно знать целую книгу рецептов, дабы поддерживать его режим, — если бы младший не знал его, то был бы уверен, что чувак питается протеином и бананами. — Через два с половиной месяца, — взглянув на кофе, к которому так и не притронулся. — Я просто не могу дождаться.       Здесь старший усмехается, падая спиной на диван, складывает руки на животе, наелся, дитятко, что также вызывает слабую улыбку у директора, находя в столь грозной внешности мальчишечьи повадки. — А что, начальство не ласкает?       Разумеется, в высказывании шутка, но парень морщится, отворачиваясь к окну и машинально смотря на дорогу, как будто желая в данный момент оказаться на ее середине под зеленым свечением светофора: Гейзенберг словно вновь усмехнулся над менеджером через уста приятеля. — Это еще что за выражение? — об мимике.       Младший сжал губы на секунду, возвращая зрительный контакт и вбирая воздух, словно дышать в тягость, но делать это необходимо: — Он будто хочет меня изнасиловать, но руками секретарши, — Крис вскидывает брови. — Вот представь, что тебя стараются соблазнить, но если ты согласишься, то знаешь, что Казанова будет наблюдать за тем, как ты трахаешь его собаку или подушку.       Старший смеется, придерживая левой кистью живот, может не переживать, такой пресс даже блять съеденный стол не порвет; он поперхнулся, поправляя горло, прежде чем дать более или менее суразный ответ на заявление подобного рода. А что сказать? Итан не впервые раз подвергается сомнительным попыткам флиртовать со стороны гостя, но Гейзенберг делает это особенно странно, точнее, сложно: он не открыто заявляет о намерении уложить директора в койку, словно разбавляет эти шутки, если их можно так назвать, строгостью и сугубо рабочими приказами, но с другой стороны, стоит младшему лишь подумать о том, что это его специфичное чувство юмора или старание довести администратора до ручки, чтобы выгнать его за истерику, как немец вновь выкидает что-то, что заставляет Винтерса усомниться в его гетеросексуальной ориентации. Хотя, стоит ли ожидать другого от мужчины, который провел два года своей жизни, если не больше, в подвале, кандалах и ранах, Итан догадался, что ногтевые пластины вряд ли были у иностранца с рождения, пройти такую процедуру по своей воле, интересный вариант, как с ювелирными изделиями — несколько веков назад создавались обручальные кольца, которые по мере ношения врастали в палец, так, чтобы их невозможно было снять. За два года можно вставить железяку в ноготь так, чтобы она долго ворчала кровью и болью о неприятии, но в конце концов приняла сталь как родную. И если это еще кажется жутким и неприятным к представлению, не буду продолжать, иначе мы наверняка не обойдёмся днями тошноты и голода, ведь омерзительных пыток — омерзительное множество. — Собака? Подушка? Давай-ка ты прекращай эти встречи с Донной, — протирая губы фалангой указательного. — А кто он, кстати? Я слышал, владеет какими-то магазинами по городу. — Секс-шопами, Крис, — вновь отвернувшись к окну. — Гейзенберг, Карл, шляпа, перчатки, очки и плащ, ты мог увидеть его, когда приходил в прошлый раз.       Мимика собеседника подозрительно сходит на нет, парень отводит подбородок в сторону, смотря прямо на директора, будто не поверил в то, что услышал, словно Винтерс ему сейчас не имя назвал, а сказал, что держит всю его семью на цепи, гони деньги. — Ты шутишь? — голос явно выдает надежду Редфилда на юмор в заявлении младшего. — Конечно, я же так люблю шутить, — жизнь за окном такая интересная, что Итан не отвлекается, повествуя. — Самое сладкое, что персонал должен терпеть, пока ремонт в новом заведении не закончат.       Старший прикусывает большой палец, погружаясь в настолько глубокое раздумье, что тишина, отсутствие хоть какой-либо реакции наконец возвращает директора в полноценный диалог со зрительным контактом, но теперь не поддается полиция — администратор пытается заглянуть в лицо мужчины, но тот как каменный, не реагирует вообще. — Что, и на него у тебя есть статья?       Фаланга большого отстраняется от губ Криса, и младший едва успевает заметить красные пузыри размером в миллиметр, что выступили в результате прокусанной кожи. Парень усмехается, но слишком рефлекторно и сухо, чтобы назвать данную эмоцию позитивной, что вынуждает младшего отстраниться корпусом, приобретая мимику смущенного — чуть нахмуренные брови и сосредоточенный взгляд, будто не верит, что перед ним сидит не враг. — С десяток. Думаешь, откуда у такого выродка деньги? Я точно знаю, что таможня ему поклоняется, и что он ввозит контрабанду в страну. — Нет, Редфилд, нет, твои расследования сейчас опасны для людей и меня, — вдыхая, — он всем сделает колумбийский галстук*, если ты дашь ему повод.       Тот лишь зашипел в дыхании, фокусируя негодование на Винтерсе, словно тот помогает, поддерживает, спонсирует и договаривается для немца, чтобы его дела шли по маслу, а из сложенных купюр можно было построить такой же ресторан. — Каждый час он ебет нашу систему, а ты предлагаешь мне потерпеть? Я мог бы допросить этого подонка прямо сейчас, — оглянувшись, словно проверяя, на за соседним ли столиком. — Хорошо? Орден на арест, предъявление на нарушение закона?       Крис сглатывает, кидая взгляд вниз, прежде чем вернуться к собеседнику, как пристыженное дитя, которое не смогло совладеть с истерикой, переборщив с конфетами. — Займешься им после нашего перевода, — поднимается, — и заплати, повар по моей просьбе здесь в такую рань.       Старший лишь усмехается, кивая, постепенно избавляясь той бледности, которую приобрел в результате услышанной фамилии немца, в то время как его друг отходит с куда более разочарованным лицом, чем-то завидуя Крису — не зависеть от Гейзенберга и быть способным уйти, не привлекая его внимания. Последний же, благо, Итан не знает, слишком занят выяснением информации, ведь, зная он что в его собственности коп, пиздец пришел бы к двоим — нежеланному гостю и его пригласителю.       Мужчина тушит сигарету об то, что едва можно назвать кистью — раздавленные пальцы и мышцы, которые похожи сейчас на лепешку, на ласты, нежели на человеческую руку. Сидящий парень шипит, смотря вверх, стараясь выползти из гарроты, но чем сильнее он дергается, тем глубже кадык вдавливается обратно в глотку. — Крепкий малый, — подпевает Урус, прокручивая в руках садовые ножницы.       Для амиля Гейзенберга они выглядят, как маникюрные — мужчина уже преклонного возраста, судя по бороде и седине, но раза в два больше немца, здоровый и страшный, с густыми седыми волосами, пучком на голове, изрезанный морщинами, с крупным шрамом на левой щеке и полу-белым глазом, от старости или работы, сказать не могу. Немец лишь хмыкает, смотря на еще нетронутые части тела, точнее, на одежду, ткань которой еще не успела пропитаться кровью, следовательно, там нет ран, следовательно можно использовать. — Рано судить, — подбирая кувалду рядом.       С размаху разбивает коленную чашечку, раздается крик, который перетекает в хрипение, так как палка, что вжимается в горло не дает достаточно воздуха, чтобы высказать всё свое недовольство. Голова жертвы падает, он пачкает футболку и штаны слюной, кровью и слезами, переставая реагировать — тогда к нему подходит помощник и вкалывает опиум, дабы вернуть к сознанию. Пару минут он лишь качается, как от наркоза, и Гейзенберг терпеливо выжидает, вступая в диалог с подчиненным: — Нахуй ей тренировать солдат? Закладки закапывать каждая собака может, — тот передает в руку немца охотничий нож. — Ради верности? Хотя, если так закалять каждого, то у нее бы все подручными* были.       Поначалу немца отвлекает замерцавшая лампа, повернувшись в ее сторону, замечает оживление пленника, тут же подскакивая и разбивая второе колено — от такого удара кость трескается, как упавшая на мрамор чашка фарфора, парень лишь вскидывает голову, изо рта больше плазмы — до ран сжал челюсти, то ли прикусив язык, то ли часть щеки. — Разве этим она сейчас занимается? О! Может она ищет более достойного кандидата?       Гейзенберг усмехается на предположение собеседника, отпуская кувалду, отчего та стукает ручкой об железные полки рядом, сам мужчина присаживает к коленям жертвы, доставая нож. Намеревается проделать то же, что и повара, перед тем как приготовить черепаху или краба — убрать панцирь, твердую защиту плоти, на что пленник дергается, останавливая мафию. — Ремень, иначе подохнет, — моментально получая его в ладонь от союзника. Необходимо было положить жгут, прежде чем резать, как на руках, иначе потеря крови лишит их носителя важной информации. — Сука не станет использовать псин, ей нужна чистокровная левретка, — стукает по рукоятке, дабы прошло, жертва замирает. — Но левретки слабы?.. — Хрупки, — исправив, — как девушки. — Ребёнок-к!       Парень поднимает голову вверх, смотря на люстру, едва различая ее, потому что для него свет предоставляет большое пятно на потолке. Нож вошел примерно на полсантиметра, такое ранение слишком слабо после всего пережитого, но предвидя, что сделает пленитель, он просто сдается, вызывая у Ураса любопытство и недоверие в диффузии. Немец поднимается, всматриваясь в парня, который навряд ли видит мужчину перед собой — для него все уже давно стало пятнами. — Если нужна помощь, так бы и сказал, — вынимая нож из ноги, дабы приставить к грудине.       Кажется, это вовсе не впечатляет слушателя, так как он продолжает рассматривать потолок тупым взглядом и двигать губами как рыба, Гейзенберг чуть расслабляет гарроту, моментально выключая бесшумный режим в сидящего. — Оба поте-ряли желанного ре-бенка, — сбивчивым шепотом. — Как-к только росток даст плоды, она вер-нется к-к, — улыбаясь и радуясь мерцающему освещению.       Немец отклоняется, не видит, как заволновался амиль, наблюдая за непредсказуемой реакцией начальника, пока не осмеливаясь высказать свою точку зрения или задать вопрос носителю драгоценных знаний, выжидает возвращения господина. — Давно?       Тот отчего-то смеется, всматриваясь в темное пятно перед собой — в Гейзенберга: — Неск-олько лет, несколько к-канди-да-тов.       Последний наклоняет шею, отчего раздается хруст и прикрывает глаза на несколько секунд. Он разворачивается, взглянув на Уруса, что тот моментально ловит и подходит к жертве, в то время как его шеф равномерно покидает помещение, ныряя в ментальное расследование как в горячую ванну. — Тебе нельзя быть настолько послушным, — Белла подсаживает к парню, что раскладывает купюры по трём рядам.       Он не отвлекается на её совет, вычёркивая что-то в блокноте, затем проверяя несколько выше написанных строк, и только после этого убирает ручку и встречает взглядом девушку, которая укладывает лицо на костяшки, следит за директором. — А тебе, выходить на работу. Но, смотри-ка, мы оба здесь, — качнув ногой, он возвращается взглядом к счёту наличных.       Девушка некоторое время всматривается в серьёзное лицо начальника, в подбородок и челюсть, изящной по своей форме — прямой, чётко выраженный, модельный, некоторые вставляли пластик в лицо, желая добиться такого результата, которым владеет администрация с рождения. Ну хорошо, после пубертатного периода, когда детская пухлость уходит, постепенно, медленно делая человека более суровым и серьёзным. Белла отвлекает его, проскальзывая рукой между бумажных купюр и укладывая ладонь на его, на что получает взгляд исподлобья. — Мы будем на разных сменах, не переживай. А дома мне сидеть не хочется, не меня же побили, — улыбнувшись в щеку, — почему только Донне достаётся твоё внимание?       Итан прикусывает нижнюю изнутри, наблюдая за собеседницей: даже ночью, когда нет гостей и, казалось бы, никто не может его потревожить, персонал начинает использовать возможность и приставать, особенно сёстры, кроме Дани остальную пару не понять — шутят они или говорят всерьёз. — Мия скоро придёт за деньгами, советую уходить. Она будет истерить, как сирена, — тут девушка поднимается.       Она подходит к директору, подняв брови и чуть ли не требуя эмоциями, на что Винтерс выдыхает и поворачивается корпусом от стола, выставляя колени, на которые девушка благополучно садится. Она обнимает его плечи, складывая замок из пальцев на позвоночнике старшего, улыбаясь и покачивая головой, как будто в такт музыке. — Она никогда не приходит ночью. Ей нужна публика, — прислонясь губами к щеке, — ты не ответил. Почему он только для Донны, — пуская руку по причинному месту, — судя по стонам, ты довольно хорош.       Мажет по шее языком, сжимая ствол сквозь ткань штанов, на что директор хмурится с закрытыми глазами, густо выдыхая в сторону. Он твердеет, на что Белла ухмыляется, старательно вылизывая шею старшего, не прекращая движения рукой: — Ну что, Винтерс? Моя очередь?       Названный выдыхает, поднимаясь, отчего она ойкает, закидывая её за плечо, вызывая хихиканье — начальство не станет иметь девушку там, где едят другие люди, больше жалея её, нежели посетителей: за этими столами побывало столько ублюдков. В кабинет, чтобы, где камера выключена, а пожарная сигнализация включена в отличие от зала, от стонов она никогда не срабатывала, потому.       Донна входит в заведение с настроем разрушать, кратко кивая охране, проходит вглубь зала, замечая немного смятую ткань на одном из столов. Быстро поправив скатерть, девушка проходит мимо бара, кладя ключи от ресторана на стойку, никто не украдёт, ещё полчаса до открытия — она проходит к лестнице второго этажа, замирая со сложенными руками, встречает Винтерс, который заканчивает заправлять рубашку в штаны, переходя в поправке волос. — Ты опять здесь ночевал? Итан! — обвиняет, поскольку не раз предлагала ему пожить у неё. — Хозяйка повысила плату за аренду, с Мией я не могу тянуть такие суммы, а из вклада брать не буду, — оглянувшись, — какое-то время живу в ресторане, или тебя это смущает.       Не столько, сколько смутившаяся Белла, кто зевает и имеет не менее потрёпанный и сонный вид. Она кивает Донне, проходя на кухню, поскольку оттуда можно зайти в раздевалку и душ, пока бармен чуть открывает губы от подобной встречи. — Да вы блять шутите, — все ещё смотрит вслед ушедшей сопернице, — ты её трахнул? — Если я скажу немного, ты обидишься?       Она лишь прыскает, успевая сбежать от его касаний, прячась за барной стойкой. Итан не стал догонять девушку, проследовал в очередь за душем, не собираясь продолжать ночные развлечения — точно пока Донна на месте, некое неуважение. Не подумайте, никто никого не ревновал, удобные отношения для взрослых, нет обязанности и привязанности, только если дружеской, просто секс без обязательств, как это сейчас называют — дружба с бонусами.       Парень получает игривую улыбку от Беллы, стоит той выйти из душа, закончив с ним, Итан возвращается в зал с мокрыми волосами, но, получив молнию из глаз бармена, прячется на два часа в кабинете, ведь вчерашний бюджет он так и не распределил. Итого, половина его суммы уходит во вклад — вложение в будущее, на какие деньги он сбежит из столицы и купит себе ранчо, половина Мие, которая будет месяц-полтора гулять на эти деньги, ни в чем себе не отказывая. Закончив со счетом, он возвращается в зал под презрительные взгляды Донны, но не реагирует, поскольку изначально вышел лишь потому, что услышал Даню, она стучала три раза в дверь, потом пугалась, что отвлечёт и сбегала: значит, ей нужна помощь, поэтому необходимо выходить из укрытия. Дело в том, что гость хочет заказать бровь на уже занятое место через неделю, у него и заказ, и бюджет больше, но из-за принципиальности ресторана (плюс, человек, из-за которого ему сейчас отказывают, тоже довольно опасен в раздражении, потому), но директору таки удаётся уговорить мужчину перенести банкет на день, специально для него они вызовут нидерландского повара, немного превысив при этом оплату; тот соглашается, как будто жаловался, и вдруг ему предложили дельный совет, способный решить все его трудности. Хотя, у него будет повар-француз, поскольку обменный работник пока имеет место су-шефа, знать ему об этом не обязательно, в ресторане тоже присутствует некая незаконная деятельность.       К вечеру, после ещё двух с половиной раз помощи Даниэле, директор специально уговаривает ее забрать Беллу пораньше, наказывая ей заставить сестру отдохнуть, та выбивает это из Беллы щенячий взглядом, старший провожает официантов, подходя к барной стойке, которую вытирает Донна. Винтерс знает, что та чиста, как вылизанная кошка, проскальзывает внутрь, вставая позади — вцепляется в ее талию, прижимая к себе, на что Донна фыркает: — Это ревность? Я польщен твоей влюбленностью, — целуя за ушком.       Она отбрасывает тряпку, разворачиваясь, на что моментально получает поцелуй, отрывается, дёргая за пряди старшего, и снова разворачивается, дабы снова не попасться в ловушку начальника. — Иди к своей Белле. А лучше — к врачу, после нее венеричка тебе светит сильнее солнца в небе, — ворчит и фыркает. — О нет, — трётся щекой о бледную шею, — отказываешься от меня? — Винтерс, блять! Тебя одного оставить, что ребёнка с диабетом в кондитерской, — она зачем-то наступает на тряпку под ногами, словно та сбежит, — и не ревную я.       Парень усмехается, вслушиваясь в сбитое дыхание и ускоренное сердцебиение, точно знает, что подразнить ее удалось, но издеваться он не собирается: если бы директор знал, что даже флирт способен обидеть Донну, то от Беллы держался бы за километр. — Тогда поцелуешь меня?       Она дергается в слабой попытке вырваться, но затем смягчается, плавно поворачиваясь в мужских руках, берет старшего за плечи, следя за реакцией, в особенности глазами, после падает на губы и закрывает глаза, не думаю, что стоит объяснять, за чем. Едва коснувшись сухих губ, отрывается, как и парень от неё, потому что третий кашель в их отношениях явно смущает пару. Его создатель скидывает бровями с приоткрытым ртом, изображая, что не подумал, что прервёт любовников, позже Винтерс замечает у его рта пальцы с сигаретой, названный отпускает девушку, тихо шепнув ей уходить. Она слушается, касаясь рёбер парня, быстро выбегает с барной стоки, оборачиваясь, но ее одергивает Гейзенберг, чуть ли не смеясь в лицо: он прижимает ее за талию, на что та упирается, чуть поворачивает лицо: — Стоит мне пояснить официанту, как грешит его начальство. Может, я не так воспитываю, — впивается в пряди девушки, на что та вскрикивает.       Он отбрасывает ее в сторону, Донна выдыхает, выпрямляясь, смотря на Итана, который кратко мотает головой, выходя из барной стойки, пока немец не отводит взгляда от девушки, словно проверяя, уйдёт ли она отсюда. — Прощу прощения, сэр. Это полностью моя вина, я… Забыл, что нахожусь на рабочем месте.       Мужчина не разворачивается, смотря на тень покинувшей их девушки, которая, директор точно знает, будет стоять около здания, ожидая, когда будущий владелец покинет заведение, чтобы метнуться внутрь и проверить Итана. — Я понимаю, притворство — часть твоей работы, — смотрит вниз перед собой, в отличие от Итана, который непрерывно следит за малейшим движением начальства, — но со мной этот метод не пройдет.       Здесь Гейзенберг снижает голос до хрипоты, отчего парень хмурится, потому что не доверяет типичному настрою старшего — обычно он издевается и скалится от своей злопакостности, но сейчас, как показалось директору, тот вложил больше просьбы в свои слова, нежели приказа. Словно накажет его за новую проделку, но не по своей воле. — Пойдем, покажешь, чего ты насчитал, — недолго музыка играла, серебряные клыки на нижней челюсти вновь сверкают в ухмылке.       Дойдя до кабинета, Винтрес заходит первым, включая свет и быстро подходя к столу, дабы достать нужные документы, пока его спутник вальяжно проникает внутрь, осматривая помещение подчиненного: если говорить на чистоту, комната правда похожа на кабинет уборщицы, а не администратора, два метра в длину и полтора в ширину, не шикарно, но младший большего не требовал. Мало того, что размером не похвастаться, так с двух стен стоят шкафы с контейнерами, внутри которых документы, а изнутри — стикеры с пометкой, какие именно бумаги здесь. В противоположную от входа стену вжимается рабочий стол, который является благословением для Донны и Итана, во-первых, сбегая сюда складывать цифры и проверять счета, не ублажать мерзких богачей уже приятно, во-вторых, у немца бы череп от злости треснул, если бы он узнал, сколько секса здесь было. Ах, я забыл упомянуть маленький диванчик у правой стены, что делит ее со шкафом, мягкий, двухместный, темно-зеленого оттенка — его временная кровать. — Ну и канава, — а старший в выражениях не стеснялся.       Итан молчит, передавая документы в его руки, затем отворачивается, дабы взять другие, о доходах — его привычка, сначала отчитываться в потерях, и только после этого, в заработке. Похоже, герцога это не волновало от слова совсем: он кивал, курил сигару, хвалил парня, затем исчезал на месяц. Спустя полгода с начала работы Винтерса в «Liefde van herinnerd», спустя его упорный труд и смену персонала, поскольку содержание некоторых было исключительно в минус заработку, владелец вдруг закачался сильнее, увидев значительный прирост — с тех пор он только кивает и хвалит, проверяя единую бумагу — итог заработанного. Посмотрим же, что выкинет немец, не зная тех финансовых проблем, которые парень преобразовал, буквально сделав из дерьма конфетку. Когда младший возвращается к господину, дабы отдать еще стопку, то напрягается, заметив в губах сигарету, моментально дергается, — заметив оживление, мужчина лишь пускает кольцо дыма, на что директор жмурится, как от пощечины: — Здесь нельзя курить! В комнате включена сигнализация, здесь же бумаги, — прорываясь мимо.       Старший наступает на воду, выдыхая табаком последний раз, прежде чем утопить постоянный атрибут в своих губах в новообразовавшейся луже. Гейзенберг был прав, когда сказал, что, если бы сигнализация сработала, был бы ливень — здесь настоящая гроза благодаря моментально работе спринклеров. Похоже, это не сильно заботит мужчину, он ступает под воду, ища глазами подчиненного, тот за углом — звонит в тревогу, дабы объяснить работнице об отмене вызова спецслужб и что происшествие — нелепая случайность, пожалуйста, не штрафуйте, тетенька. После нее парень делает заказ в клининговую компанию, мебель здесь впитывает быстрее, чем Спанч Боб, о занавесках, разделяющих столы лучше вообще молчать. В кабинет возвращаться нет смысла — оросителя там нет, но сигнализация работает, забавно. Все это сделано для того, чтобы при случае пожара дым быстро достиг единственной работающей точки, предупреждая, что нужно бежать спасать бумаги, а залом займется дождь из устройства. Итан встряхивается, но бесцельно — оба мокрые, как бездомные собаки, и если первого это еще волнует, то владелец ощущает себя как Посейдон; оперевшись локтем на барную стойку, он достает новую сигарету, стукнув коробком сигарет по стеклу, дабы поджечь табак. На инстинктах парень подскакивает к боссу, выдохом тушит зажжённую спичку, хмурясь, отстраняется. Гейзенберг поворачивает лицо, всматриваясь, не показалось ли, не верит, что его посмели помешать закурить, повторяет действия, но младший также тушит огонь. — Вы серьезно? — смотря, как по светлым волосам сбегают капли, — нас только что окунули по вашей вине, ресторан не будет работать два дня из-за одной сигареты. — Обязательно схожу поплакать, — показывая табачное изделие, как хвастаясь, — только после того, как покурю.       Мафия специально дразнит, не спешит, чиркая новой спичкой, настолько медленно поднося её к сигарете, что скорее обожжет себе пальцы, нежели достигнет табака; младший не выдерживает и кидается к начальнику, желая сбить из рук спичку, но его перехватывают за запястье, попытка выдернуть кисть из наручника оказывается наполовину успешной, спичка у него, но продолжает гореть. Гейзенберг усмехается, чуть наклоняя голову, пуская белый дым сначала в кислород, затем в лицо парню, отчего тот отворачивается со сжатыми веками. — То, что я сказал тебе вспомнить о собственном члене, не значит, что тебе нужно тыкать им в лица*. Особенно мне, — отпускает.       Итан поморщился, машинально представляя сию сцену в воображении и не скрывая на лице отвращения, во-первых, щетина раздерёт, значимо раздерёт чувствительную кожу, во-вторых, зная Гейзенберга, Итан скорее трахнет улей, чем его рот, потому что риск быть не исколотым, но раскусанным, кхм. — Я не безумец, тыкать в вас чем-либо, господин, — возвращает взгляд на парня, факт подтверждается лишь повернутой головой, очки так и не позволяют увидеть зрачки, может, смотрит на свой нос или под ноги.       Гейзенберг выпускает отраву в сторону, используя лишь движение губ, смотрит прямо на администратора, на что тот отвечает, но так, словно его принуждают удерживать зрительный контакт. Не получает желанной реакции, мужчина отворачивается в бок, снова наблюдая в сторону входа в заведение, словно ожидает долгожданного гостя, так следит за чем-то неизвестным, как ребенок за цирковым представлением. Итан с сожалением осматривает старшего, его шею, на широкую мышцу которой слева вылезает шрам — такой, словно ударили топором; директор знает, это лишь часть следа от ранения, а не весь размер. — Пережитые пытки не даруют вам бессмертие, — отзывается, позабыв что перед ним один из плотоядных.       И что они точно презирают, так это жалось в любом ее проявлении. — Что ты сказал?       Мягко возвращает внимание на собеседника, позабыв о прежнем наблюдении за пространством: Итан не сразу осознает, что ляпнул что-то, что способно задеть эго мафии. Последний откидывает сигарету, отчего тот сглатывает, отступая в тот же момент, когда садист делает шаг навстречу младшему. Видимо, оторвав администратора наступлением, отчего тот сфокусировался на лунной походке, Гейзенберг берет его запястье, на что тот моментально поворачивается и смотрит, словно только что обнаружил, что у него есть рука. Мафия с силой дергается на себя, отпуская кисть, дабы прижать младшего к себе, наклоняется — царапает кофту щеку сначала шарниром*, затем щетиной. — Учти, Винтерс, — названный чуть ли не морщится, смотря на потолок, ему неприятно, — в скором времени я сдеру твое притворство, как кожу.       Так же плавно отстраняется, заглядывая в парня, выжидает несколько секунд, как проверяя, были ли услышаны его слова. Менеджер смотрит на линзы, но в каждой видит свое отражение — он, наверное, в очках и моется, ведь, если шляпа иногда спускается с головы, а одежда меняется, то очки остаются, как будто вросли в скальп и скулы. Меж тем старший отпускает парня, махнув рукой, шлепает по воде, слова больше не сказать, Итан лишь вдыхает, отчего глотка дергается в напряжении, сравнимо с тем, когда стараешься не дышать как можно дольше, наблюдает за удаляющимся силуэтом, а после. После этого Итан заболел на неделю: в ту ночь Донна ворвалась в ресторан, стоило немцу закрыть дверь Ликана*, чуть ли не утаскивая директора к себе, а дальше понеслось: я преувеличил время его болезни, в первые два дня работы не было, ресторан приводили в порядок после наводнения, в остальные три парень наслаждался температурой, в последние два — просто восстанавливался, доказав накануне работы что энергия и сила вернулись в прежнее количество, они не спали до двух часов ночи. Играясь? — Что, жеребец, не спал полночи? — Белла хлопает парня по плечам из-за спины, поскольку за баром пока поработает она.       За стойкой просто нужно ходить туда-обратно, а у Донны ноги сводит… Да и Винтерс буквально всучил ей выходной за всю заботу и походы до аптеки за лекарствами, чтобы облегчить состояние начальника, надо же так любить. — Мне такая поебень снилась, ты бы знала, — девушка отвлекается, поскольку подскакивает официант с заказом, чуть поклонившись директору.       Она быстро справляется, наливая кофе, диалог прерывается из-за шума машина, которая шумит как пылесос, обрабатывая молоко. Очень быстро, очень шумно, но очень качественно — отдавая заказ, старшая сестра опирается локтями на стойку укладываясь виском на плечо старшего: — Поделишься?       Тот хмыкает, но не собирается скрывать от собеседницы информацию такого рода. — Будто меня таскают в… — подбирая слово, — коконе из груды металлического хлама. Потом Кассандра взяла какую-то острую штуку из этого, и проткнула мне ногу.       Он нахмурился и покачивал кистью перед собой, как будто названная правда сделала это, а Винтерс не понимает, за что с ним так поступили. К слову, после её подставы они так и не разговаривают, лишь перекидываются взглядами. — Жалко, что не я тебе снилась. Я бы позволила проткнуть меня чем-нибудь, — хихикает, кратко прикусив за загривок.       Менеджер отводит плечи и охраняется от стойки, морщась, он проснулся три часа назад, итак опоздав на работу, если ещё раз кончит, то придётся взять новый больничный, старость не в радость. — Дайте мне хоть спермы накопить. Вы с Донной обе ненасытные.       Несмотря на то, что Итан открыто заявил о связи с другой девушкой, Беллу это вовсе не задевает, он улыбается в щеку, наблюдая за недовольством собеседника и попыткой восстановить дистанцию между ними, на которую бармен посягает каждый раз. — Отлично! Значит ты мой минимум на неделю!       Тот давится воздухом, даря младшей удивленный взгляд, эмоциями вопрошая о значении данного заявления: — Не поверю, что ты всю неделю умирал от температуры. Даже если и так, она бы тебе полумертвому отсосала, — он снова давится от ее выражений. — Ты выставляешь ее озабоченной. — Как и все мы, Винтерс, как и мы.       Он лишь слабо покачивает подбородком, не давая четкого отказа на ее слова, они молоды и красивы, зачем сдерживаться, когда никто не против и всем приятно. Всяко, они понимают, что серьёзных отношений с разбитыми сердцами им не светит, а если проблеск данного явления проявится, то они постараются пресечь его на корню. Сколько трагичных историй начиналось с подобных связей, люди глупы, если думают, что собственное чувства им настолько подвластны, если они подвластны им вовсе. — Что насчёт владельца? Владельцев? Герцог не звонил? Гейзенберг появлялся?       Девушка прищурилась не секунду, словно вспоминает, кто есть кто и когда они последний раз давали о себе знать. — Звонил, сказал, что все двигается потихоньку. Если захочешь посмотреть, позвони ему, он вроде предлагал, — тут же меняя мимику на отрицательную, — я не разобрала, что он потом сказал, потому что жевал. А вот немец, — и игривая ухмылка.       Здесь она копирует названного, улыбается скорее не потому, что рада и весела, а по рефлекторному наказу мозга, не вкладывает в эмоции и толику позитива и наслаждения, их отвлекают. Даня кладет поднос на стойку, отдавая сестре чек, встречается со старшим своими детскими глазами, которые, как у ее сестёр, имеют лисью форму, но вот отражение в них — дитя, ребёнок, который пять минут назад выбился из гнезда матери. — Чего тебе, малявка? — Итан улыбается, говоря слишком мягко, чтобы назвать вопрос издёвкой.       Даниэла морщит нос, не сводя внимания с директора, который отвечает, стараясь выдержать столько серьёзный обзор. — Даня, как я могу тебе помочь? — Я ненавижу твою жену, — ляпнула, как отрезала.       Винтерс отстраняется корпусом, словно не поверив восприятию, что она это сказала: чаще всего младшая сестра тихая и вежливая в высказываниях, а также очень тактильная — обнимается, спит на плече и ластиться, как ребёнок, как дети, которые липнут к взрослым, но в случае девушки она делает это без той навязчивости: даёшь ей дозволение, предлагаешь удобную позу поспать или пиджак укрыть, и она не откажется, смотря на тебя, как на котёнка. Но изредка она способна выкинуть что-то очень жестокое, если посягали на ее близких людей, Винтерса она считает наполовину старшим братом, наполовину отцом, который не раз заступался за девушку не только перед клиентами, но и перед сёстрами, и, зная, что из себя представляет Мия, от Дани можно ожидать подобного, но почему вдруг? — Ладно?.. — а как ещё реагировать, собеседник выражает сомнение.       Младшая кивает, забирая поднос с тремя бокалами красного полусладкого, Итан обращается к средней, будто от неё пытаясь получить мотив девушки заявить об чувствах к участнице его завершенного брака. — Тебе не понравится, — выдыхая.       Весь спектр положительных эмоций девушки сменился, видимо, потонув в том вине, что она наливала, судя по ее мимике, сама бы не отказалась выпить, только бы не впадать в это состояние, которое владеет девушкой в данный момент времени. — Что конкретно?       Давай повторно выдохнем, прежде чем дать администратору наводку на ту информацию, которую ему необходимо заполучить, но вот отдавать ее, процесс сравнимый с вытаскиванием длиннющей занозы из члена. — Гейзенберг и его… — вздох, — повадки.       Итан усмехается, как будто не знает, какими фетишами обладает будущий владелец, смотрит в сторону, потому что он ожидал куда более мерзких новостей, например, уволился шеф-повар или электричество отключают на сутки, а здесь. Малышка просто не знает, сколько немец успел натворить с директором за то короткое время, что они были вместе. Со стороны ко входу за стойку подлетает средняя, кивнув обоим, она обращает мало внимания, пересчитывая купюры и что-то записывая в блокнот, директор отворачивается обратно. — Даже не знаю, что он мог натворить, чтобы впечатлить меня. Мне кажется, я давно стал каменным по отношению ко всем его поступкам.       Старший усмехается, чуть качая лицом, потому что это забавно, как он старается действительно вытурить нутро парня наружу, увидеть его ненависть и злость, но тот, как неуловимый зверь перескакивает его капканы и выстрелы, заставляя охотника вечно пускать слюни на шкуру, но так и не получить ее. Даня вновь подходит к ним с пустыми бокалами, на что бармен выдыхает, забирая склянки, дабы наполнить новые, приказывая сестре: — Ты скажи ему, — отходя.       Младшая смотрит на парня так, словно не умеет говорить. — Сказать что? Даня, в чем проблема, что-то случилось? — вдыхая, отчего грудь поднимается, и отстраняясь, — он что, к ней полез? Честное слово, если он хоть пальцем тебя тронул. — Он не педофил, — хмыкает Белла, — как выяснилось. — Понимаешь, Итан, ему хватило недели, чтобы напакостить, а, кхм, Мие, чтобы появится.       Поначалу две персоны создание парня четко разделяет — возвращение бывшей за деньгами и типичное для владельца поведение ублюдка, но то, что бармен упоминает обоих в одном предложении точно объединяет двух антагонистов. — Белла?.. — поворачивается к названной, но та молчит, занимаясь алкоголем.       Тогда старший поворачивается к Дане, которая встречает его все тем же детским взглядом, как будто взрослые разговаривают об политике и экономике, а она пришла обсудить мультик, молчание двух заставляет Итана смотреть с одной на другую, так и не получая ответа ни от которой. — Да что вы тяните? К ночи увидишь, — Кассандра хлопает блокнотом, отходя от стойки, — они решили сотрудничать, не соревноваться в твоём уничтожении, — отходя прочь. А вечером, как и было сказано, он правда увидел.       В голове автоматически возникает тот образ Мии, юной девушки, которая пару недель назад закончила школу, как она болтает ногами над водой и смеётся, как ее тогда короткие серые волосы пытаются бороться с потоками ветра: все всплывает наружу памяти до мелочей, звук ее смеха, запах французских духов, живые глаза с огнём, прикосновения, страсть и влюбленность двух, которые, видимо, горели слишком сильно, чем и поплатились, превращая все в прах ненависти. Ее жизнерадостный девичий смех перетек в ехидную улыбку, а сама она стала змеей с плавными движениями, питоном, который либо охотится, либо наслаждается законченной трапезой длительный временной период: следуя вперёд немца, она сдержанно улыбается мертвой любви, лишь заметив его взгляд на себе. Воздух словно выкачивают из легких, из заведения в целом, парень следит за тем, как садист следует за ней, мимо него, в двух метрах — на второй этаж, и Винтерс готов поклясться, как учуял запах бензоина, крови и пачули, и оттенок грейпфрута, вечный компонент Мии, от которого, сколько бы она не купалась в люксовой парфюмерии, не была в силах избавиться. Сознание, словно подшутило, выкидывая мысль о том, что, кажется, Итан нашёл Преисподней. — Они оба скорее на бутылку сядут, чем переспят друг с другом, — Белла проговаривает в сторону, смотря вслед паре, — нарочно, скот. — Белла, пожалуйста, — расфокусированность взгляда вперёд себя, — занимайся работой.       Потому что нужно решить, что делать дальше, когда крылья твои прилипли к паутине двух выродков, использовать момент, пока они делят добычу, вырваться или ждать, когда чужие клыки приласкают тебя. Нужно было сбегать при первой же возможности, как только чуешь, что мафия интересуется тобой — сверкать пятками, почему, я уже объяснял. Для таких ублюдков нет здоровой добровольной любви, либо безумие, либо использование — трахнуть и бросить. Положив лоб на ладонь, Итан вспомнил одну темную историю несколько месяцев назад: как брат брата погубил. Он то ли старался уберечь его, то ли полюбил родную кровь, как женщину, и однажды, естественно, однажды недруги клана прознали об этом. Они похитили парня, избивали его до полусмерти и самое ужасное — поставили клеймо на бедре, как собственность, обычно такие метки делали для «мяса» — человека, которого используют. Как грушу для битья, как куклу для секса или плевательницу, у кого на сколько хватает фантазии. Обычно они бы написали ближе к причинном месту соответствующие надписи, но нет, выбрали именно клеймо своего дома, мол, погляди, твой брат, но в нашей компании. Конечно, от той компании остались кости и кожа, остальное по собакам, но суть не в этом: он срезал клеймо с бёдра ножом, своей рукой, а после наказал выбирать — хочет тот жить или умереть. Брат выбрал первое, и поселился в подвале на месяц, а когда вышел — обожал пленителя, потому что пытками его заставили обезуметь и полюбить. Трагичная история и далеко не единственная в своем роде. Итан поморщился, понимая, что нужно было хватать билет на самолёт и прочь, как только немец взглянул на него, но разве он мог? И вот одна из причин: женские руки обнимают его плечи, подбородок тыкается в правое, на что старший тихо высказывает: — Белла, пожалуйста, — выдыхая. — Одна из твоих шлюх?       Он отпрыгивает от неё, вжимаясь спиной в стол и смотря, ошарашенный, Мию только веселит. Она показывает ему ладонь, требуя положить на них купюры, что будит негодование. — Разве Гейзенберг недостаточно тебе платит?       И этой же ладошкой по щеке собеседника, он удерживает голову в повернутом от удара положении, смотря на суку ненавистными глазами. — Что бы сказала Роза, слыша эти слова от папеньки, — вновь показывает ладонь.       Парень рывком поднимается, отчего она отходит, презирая его мимикой больше, чем весь персонал её. — Как ты только смеешь упоминать её имя? — А ты — так разговаривать со мной?! Если бы не я, не мои поступки, не мои решения, — в своей истеричной манере, — ты бы сейчас загнивал в однушке без работы, без личной жизни, без всего на свете!       Под конец она фыркает, отворачивается и складывает руки, ставя Итана самым ужасным бывшим на планете. Он выдыхает, желая уйти, но нельзя — Мия подожжёт кабинет, только дай ей шанс. Он быстро поворачивается к столу, доставая конверт, проходит вперёд её, молча вкладывая деньги в женскую руку — та отдергивает кисть, как от кипятка, улыбаясь: — Так бы сразу, — прежде чем уйти, — не скучай, я скоро вернусь.       Сказал же. Надо было брать билет сразу.

___

      Директор шипит на девушку, отклонив голову от жгучего вещества — перекись водорода устраивает пенную вечеринку на его челюсти: возвращаясь домой, вступил в перепалку с незнакомой быдловатой личностью, сначала в словесную, затем в физическую. Ему потребовалась два удара, чтобы уложить противника, но тот ловко заехал по челюсти, не сломав, но разбив кожу, которую сейчас обрабатывает девушка, несколько раз ворча о том, что за глупый вид мужчин — все нужно с силой, с насилием, нет бы тихо оскорблять друг друга и разойтись. — Сиди смирно! Это я еще до костяшек не добралась, — тот рефлекторно сжал пальцы и попытался спрятать руки за спину.       Но на угрозу старший поддается, закрывая глаза и замирает, только шипит, когда Донна вновь прикладывает ватный диск с дезинфекцией к лицу, слабо надавливая, на что у парня сводит брови, она будто специально старается сделать неприятное, дело не в боли, а именно в этом чувстве как раз таки «шипения» на коже — зуд и покалывание, отчего и хочется уворачиваться и стирать водород. Младшая убирает кисть, дабы проверить, что плазмы больше нет, показывает ладонь, предлагая, чтобы тот дал на обработку пальцы. Жест напоминает о Мие, затем и об осведомленности персонала, за исключением Винтерса: — Ты знала об Мие и немце? — Да с чего вы все взяли, что он немец? Знание того или иного языка не делает тебя законнорождённым гражданином страны, — прыская, смачивает вату, приложив к костяшкам, но собеседник уже не обращает на обработку особого внимания. — Знала. Но слышать такие новости при болезни выздоровлению не поспособствуют.       Парень хотел забрать руку, но, благо, опомнился, знаете же эту историю, что мы копируем тех, кто с нами рядом? Если бы он выдернул кисть, то скопировал бы Мию, хорошо, что мозг еще не совсем отключился после сегодняшнего дня, иначе такими методами он разведет бедра перед Гейзенбергом, как это делает сейчас его бывшая, директор готов поспорить. Тошнота от воображения заставляет его приобрести соответствующую мимику — закрытые глаза, хмурость и ярко выраженное отвращение, хорошо хоть Донна пока не видит. — Это смешно, как нас передали, как питомцев, какому-то циркачу. Нам нужно терпеть? — Нет, — старший отрезает, — я собираюсь уехать на два месяца. У меня хватит денег продержаться, вложиться в небольшой бизнес вдали от города, так что, надеюсь, не вернусь.       Девушка поднимает на него стеклянные глаза, прикладывая к костяшкам вату ровно также, как прикладывают раскаленный утюг или клеймо к жертву, — не выражая никаких эмоцией, работа палача есть работа. — Серьезно? Оставишь ресторан, сестер, меня? Бросишь всё вот так просто?       Итан кратко усмехается, зная, что каждый вопрос Донны прост как задача в первом классе, а все пункты, которые она перечислила, могут прожить без него, как хоккеист без футбольного мяча — нет связи, нет зависимости или привязанности, разные предметы и разные… Жизни? — Герцог сказал, никакой мафии, и мы принимаем их спустя месяц, как ты работаешь. Сказал, что не продает ресторан, и кто владелец сейчас? Я звонил ему, спросил о местоположении, — чуть ли не смеясь от иронии, — над «четырьмя сезонами»*, Донна, у меня даже образования официанта нет, а он меня поставит директором? А сестры… Напомнить тебе, чем владеет их мать? Или об их отце, хм?       Не выдержав, младшая встает, отходя в сторону и складывая руки, пыхтит как мопс, врезаясь злостным взглядом в неповинную стену, в отличие от Мии — не лукавит эмоциями, не зная, какие аргументы привести, дабы доказать неправоту, но придется признать лишь свою — Итан не солгал ни в одном предложении. Понимая, что ведет себя как отброс, единственное, на что он решается, так это предложить давно задуманное немного раньше, чем планировал: — Поехали со мной. Найдем безопасное место, затем действуем по ситуации, — сам отворачиваясь от того, что собирается произнести, — может, и семью удастся перевести.       Сестер? Да они скорее согласятся вернуться под крылья матери и ежедневно презирать всех мужчин, но не выживать, как это предлагает директор. Он сам выдыхает в ухмылке, осознавая, что лишь Даня согласится, как дитя, которую похищает отец, потому что жестокая мать не дает им увидеться. — Хорошо, — привлекая внимание старшего обратно.       Донна плавно поворачивается корпусом, но все еще стоит в закрытой позиции боком, смотря куда-то вниз стены, но без шипения в дыхании и явной хмурости на лице, будто чуть расслабившись от его вопроса, словно ждала его с начала их диалога. — Хорошо? — он улыбается, поднимаясь. — Хорошо! — разворачиваясь и ворча, — но два условия, — и он делает шаг в такт ее требованиям, — завтра на работу не пойдешь, выспишься, — Итан возводит глаза к небу, но кивает. — Второе. Как только я учую Мию рядом, беру на себя. Спрячься за моей спиной, как за мужем, киска!       И хлопает его по заду, сжимая, на что директор пытается изобразить удивление, но смех выдает, потом он опускает голову, дабы достать теплых губ, в то время как ее ласковые руки обвивают мужские плечи, придерживаясь то за них, то за шею. — И скажи Гейзенбергу, что уходишь, — отрываясь. — Скажешь ему.       Старший все еще следит за губами девушки, облизнув свои, кивает, затем наклоняется, дабы обратно погрузиться в поцелуй. Первое требование как раз-таки и не требует особых усилий для его выполнения: весь следующий день парень правда валяется в кровати, Донна покидает его к полудню, возвращается к полночи, и они снова тратят около часа на то, чтобы уронить одеяло с постели и скомкать простынь, парень искренне извиняется перед соседями от стонов и толчков, которыми они шумят почти каждую ночь. Второе требование выполнить нельзя, не начав действовать, потому оно автоматически переносится вперед, а третье, которого не должно было быть, ведь девушка обещала лишь два условия — что ж, здесь нужно терпение и хладнокровие. Винтерс пока не сообщает сестрам об своем уходе, требовать расчет тоже не у кого, он и Донна бухгалтера, слухов и нежданных и нежелательных вопросов можно не бояться; Донна остается с ним и Даней на ночную смену, пока он перед ней пересчитывает цифры на документах — в зале с десяток гостей, половина из которых заказывают лишь алкоголь, желая провести вечер, смотря в окно и потягивая коньяк, другие, на свиданиях, но здесь все легче — бронь, несколько заказов и они сидят, никому не мешая, фокусируясь друг на друге, не самое «горячее» время работы. — Вот черт, — она смотри вперед, моментально ставя на стойку рокс.       Делает это рефлекторно, потому что думает, что выпить нужно троим для лучшего восприятия действительности — ей, директору и владельцу, который входит, разрезая Даню взглядом — по-прежнему, направление его обзора можно определить лишь по движению головы. Итан замечает перчатки, плащ и сигариллу, усмехаясь, зная, какое происхождение имеет данное табачное изделие: бедняки собирали окурки на улицах и делали из них подобие сигарет, постепенно это перешло в отдельный вид медленной отравы. Он отвлекается на краткий звон — Донна стукает горлышком по стакану, выпивая залпом и быстро проговаривая: — Давай, киска, — на что он оборачивается, а она сбегает, хихикая.       Директор разворачивается, ставя стакан за стойку, намеревается обратно, понимая, что скорее всего врежется в мужскую грудь, помнит, насколько немец не знаком с понятием личного пространства: на удивление, нет, Гейзенберг подходит к нему, замирая в полуметре, даже не ухмыльнувшись, после недели с Мией-то, конечно. Парень пытается плавно провести глазами по полу, замечая выпирающую часть в штанах — тт-т* и чуть ли не закатывая глаза, ну а чего не ружье сразу? Или топор? Гулять так гулять, хули. — Ни предложение помощи, ни просьб отстраниться. Моё воспитание действует?       Иногда Винтерсу кажется, что собеседник вообще не слышит, что несет, как будто внутри него человечек просто жмет на разные кнопки, и что там из этого получается ни мужчину, ни его разум совершенно не волнует. Директор отводит челюсть, касаясь верхнего ряда кончиком языка и смотря в темные линзы, еще бы немного, и он надавил до боли языком, таки отвлекаясь: — Разумеется, господин. Буквально пара недель и я буду слать вас при встрече, а гостям подливать воду в коньяк.       Он бы продолжил, если бы снова не коснулся взглядом темной рукоятки, в голову отчего ударяет образ длинных пальцев, покрытых кожей черной перчатки, от одного нажатия которого чья-то голова разбивается, как арбуз от кувалды. Итан не боится, не возбуждается, видеть оружие здесь ему не впервой, но блять, как же иногда хотелось попросить воспользоваться им на его владельце. — Извините, — отводя глаза в сторону. Надеется, что это последняя просьбы прощения для немца, — меня здесь к тому времени не будет.       Старший ведет бровью, чуть поворачивая лицо, не послышалось ли. Итан следит за реакцией, повторно упираясь языком в зубы: слишком интересно наблюдать, как ты прерываешь его возможные издевательства одной подписанной бумажкой — увольнение. — Декрет, Винтерс? — прикладывает ладонь к стойке, едва не касаясь. Он наклоняется, дабы проговорить рядом с ушком, — и кто же посмел оформить мою сучку раньше меня, позволь узнать?       Благо, старший отстранится для зрительного контакта, но руки не убирает. Парень скрещивает руки, соскакивая языком с челюсти в щеку, больше уделяя внимание изучению своего рта, нежели диалогу с мужчиной — съездить в психлечебницу и послушать пятерых постоянных обитателей или поучаствовать в десятиминутном разговоре с Гейзенбергом — равносильно. — Нет, господин. Мне предложили более высокую должность за границей.       Тот поворачивает голову в бок, как кот, как будто ему предложили съездить в ветклинику на экскурсию, после того как соседская сфинкс родила. — Так внезапно?       Выражая больше заинтересованности, нежели усмешки. Вообще, немца не должно волновать куда там собирается парень, в Австрию или к бабушке, грубо говоря, это не его дело — уходит и уходит, отпускай с миром и пожелай всего хорошего, или с ним собрался? Еще «внезапно», откуда он берет только такие слова? Складывается впечатление, что они друзья десять лет, и вот, тут младший заявляет такую новость как гром среди ясного неба. — Нет, сэр, я и устраивался с этой целью. Сожалею, что вас не предупредили.       Внутри младший усмехается, потому что ему не нужно разбираться — если что-то не устраивает, к владельцу, зная герцога, тот выйдет из воды сухим, но пока они будут разбираться и выяснять, у парня уже внуки появятся. Немец, как считывает ментальное состояние и мысли парня, слабо улыбается, наклонив голову, здесь собеседнику не удается увидеть глаза, поскольку веки прикрыты, поднимает подбородок, отчего серебряные клики на нижней отблескивают из-за слюны и света: — Это тебя не предупредили, мальчик. Мне тебя обещали, — перестает улыбаться, отчего Винтерс дергается в сторону, врезаясь в руку. — Я не вещь, не продаюсь с рестораном, работорговля запрещена, — распускает руки, чем палится, потому что его внутреннее весы качнули данным заявлением.       Гейзенберг плавно кивает, убирая руку и выпрямляясь, снимает перчатки, откидывая их на барную стойку и будто бы сдерживая то ли усмешку, то ли рычание от раздражения, на самом же деле его заводит это, играть — сломать маску учтивости и покорности, дабы выпустить зверей парня погулять по лесам. — Ты, должен отработать, здесь, пока он, не разделается со своим, новым, заведением, — объясняет без злости, — я бы принес тебе контракт, но у меня есть и другие методы. — Младший сглатывает. — Как однажды сказал мой человек, «всем нужно возвращаться домой», — провожая взглядом Даню.       Винтерс чуть ли не давится, вбирая воздух, рефлекторно делает это бесшумно, хотя внутри будто пищевод кислородом разрывают, как кислотой. Прежде, чем разум администратора накроет волной осознания спектакля и игры немца, названный вновь вступает в объяснения, рассказывая собеседнику причины без особых эмоций — все четко, но садистки приятно для старшего. — Ты печешься о каждом здесь, Итан: об барменше, Димитреску, о своей суке, — получая острый взгляд, — о каждом стуле в этом помещении, парень. Думаешь сбежать? Поддерживаю, — сжав губы, покачал подбородком, — но не забывай о последствиях. О дочке Розмари, — блеснув клыками. — Вы хоть знаете, — тщетно пытаясь загнать воздуха в легкие. — Всё, знаю, солнце. Если ты еще немного попыжишься думать, — ухмыляясь, — ты знаешь, куда идти, — отстраняется от парня, наклоняя голову в поклоне, затем чеканя шаги прочь.       Наверное, Винтерс впервые почувствовал себя в полной мере снегом — падаешь, плавно и красиво, превращаясь в грязь, по которой ходят и плюют, что сам усмехается от безысходности. Худшим является правота господина, а наихудшим — необходимость вернуться в его логово.       Перед которым оказывается парень к двум часам ночи: охранник, размером со скалу, проводит его по темным коридорам, останавливаясь на том же месте и кланяясь, вынуждая директора пройти пару коридоров без чей-либо помощи, надавить на ручки двойной двери, но без той ярости и энергии, сам не понимая, способен ли изменить положение вещей или абсолютно обезоружен человеком, который разбогател на продаже убийства. Человеком ли? Он замечает его в трех метрах от себя, проходя глубже в комнату — тот сидит около камина на корточках, тушит его, перемешивая тлеющее угли, но слабое освещение в помещении таки присутствует. — Моя новая секретарша и без опоздания, впечатляет, — поднимаясь, — что ж, добро пожаловать, «Анфиса».       Винтерс аккуратно кладет чужие перчатки на стол, не собирается переговариваться, просить прощения или дерзить, полагает, что у немца есть определенная цель, до которой он готов землю есть, судя по его поступкам, если это выполнимо и если он отцепится — то нет смысла препираться. Младший сам же хмыкает на свои размышления, если бы все было так просто, как надуть шарик или щелкнуть пальцами. — Вы оставили перчатки, — следя за обувью, которая приближается к нему равномерными шагами.       В Мексике наркоторговцы носят на концах черепа, сообщая людям о том, что они — неприкасаемые, а убийство мухи и человека для них не отличается, потому, не троньте, осталось только найти, где череп носит старший. Последний опирается на нечто похожее на комод, но слишком крупный для названной мебели, точно не стол, потому что нет разреза для ног, Итан не рассматривает, следит за ногами собеседника, не желая смотреть в линзы. Тот привлекает его внимание поднятыми руками — заделывает волнистые волосы в пучок, видимо, чтобы не мешались, шляпы нет, потому она не сдерживает назойливые пряди. — Некоторые, которых я умертвлял, были более воодушевлены, чем ты сейчас, — ну ебать, сейчас попрыгает от счастья.       Менеджер знает, какие были те «радостные», что мечтали о смерти — те, кого он замучил пытками из средневековья, тут на потолок будешь лезть, умоляя прекратить все это, или же пойманные солдаты других домов — у них просто нет права говорить, потому им легче умирать, нежели дать хоть каплю информации о деятельности своего клана. — Мне нужно отсидеть за кого-то или лечь под кого-то? — так и не смотря на лицо старшего.       Тот усмехается, услышав предположение, расставляет руки, опираясь на них, наблюдает за пойманным, как за редкой птицей в клетке, не решив, содрать с нее перья и продать, отдать повару на эксперимент или оставить, обучать пению. Вот только эта птица — гарпия, и в новом хозяине она также видит новую еду. — Как радикально. Подними глаза, — ему приходится щелкнуть, дыба пробудить парня, — глаза на меня.       Слушатель выполняет требование слишком медленно, словно не зрачки, а несколько гирь разом подтягивает, встречаясь с отблеском света на линзах, из-за тусклого освещения он не видит свое отражение так четно, как в ресторане. — Хороший мальчик, — не знаю, как он смог не сморщиться как изюм от похвалы к собаке. — Но ты интересен мне не в этом ключе.       Понятно. Ясно как день, под кого нужно лечь, чтобы Гейзенберг отстал — под него, осталось только выяснить, сколько раз. Младший повел плечом, словно мышцы затекли, представляя, как он будет сдерживать рвоту, если немец попытается поиметь его: не то, чтобы он презирал геев, ему побоку, с кем ты там спишь — пока не пытаешься вставить без разрешения, никто тебя не тронет. Но и с разрешением не стоит, парень не задумывался о спектрах ориентации, потому что не считал нужным — изящный прекрасный пол, не дальше. Немец вдруг рассмеялся: — И не в этом, киска. Предлагаю тебе опеку. — Опеку? — тот кивает. — Для чего? Это какая-то бессмыслица.       Его прерывают поднятой ладонью, старший закрывает глаза, вдыхая, странно, что он не злится от вопросов, которые сыпятся градом от ребенка, судя по интересу и непониманию. — Я сделаю тебя «своим» человеком, доверюсь тебе. Не пытайся мне подгадить или подослать шалав, я не враг, — парень густо вдыхает, — если оскорбишь мое доверие, я жестоко отомщу, — будто предчувствуя следующий вопрос, дополняет, — твоя работа, следить за рестораном и его благополучием, моя — за вами.       Если его так послушать, то вовсе и не злодей. — Все равно бессмысленно. Я не понимаю вас. — Такой ту-гой, Винтерс, — снизив голос, названный чуть хмурится. — Просто стой рядом, а не против меня. — И вы не тронете ни Донну, ни сестер, ни… Мию, — тот ухмыляется, качнув головой. — Не трону, мальчик. Ровно до той поры, пока ты слушаешься.       Итан сощурился на несколько секунд, проводя взглядом по комнате, неосознанно ища какую-нибудь корягу или оружие, которое можно будет вырвать в случае атаки старшего. Достигнув его рабочего стола справа, он отступает в бок, замечая несколько охотничьих ножей, что воткнуты в древесину. Ладно бы, сантиметр или два, но там чуть не до середины доходит, минимум четыре-пять сантиметров. — Я согласен. Теперь могу идти?       Донна убьет его, когда он вернется, если он вернется, если его не убьет Гейзенберг сейчас, потому что при случае занятости директор никогда не отвечает на звонки и сообщения, предпочитая живое общение, предпочитая извиниться после за игнорирование, нежели отправить пару слов, говоря о том, что все под контролем. — Нет. Я же еще ничего не сделал, — рано расслабился.       И тут происходит то, отчего младший оступается на ровном месте, всматриваясь, не верит собственным глазами: Гейзенберг снимает очки со своего лица, как намордник с клыков, кладет их на стол, медленно приподнимая веки, смотря рядом с уровнем ребер парня, следит за чем-то, как слепец — он словно не знает, что использует глаза и смотрит на кого-либо, но поражает не только это. У него белые полумесяцы, ни карие, ни голубые, они бледные, отсвечивают, что зрачков почти не видно, отражают тусклый свет камина, администратор и сам не замечает, как его дыхание ускоряется, но не переходит в отдышку. — Не надоело пялиться?       Винтерс вздрагивает, распуская пальцы и опуская глаза, моментально извиняясь, но не побеждая желания посмотреть на лицо вновь, он давится, поперхается, потому что сталкивается с ним взглядом — не слепой, контролирует точку своего обзора. — Если так интересно, мне стоит рассказать, — выдерживая паузу, — никогда не смотри на взрывы, Винтерс. Эта сука подмешала химическую херь во взрывчатку. — Вы меня видите? — Ты совсем тупой?       Скорее, он просто запутался, потому что никогда не слышал о таком феномене, как утеря цвета радужной оболочки глаза, выжить без серьезных ранений стоя близко к подорванному предмету, будь то сумка или автомобиль и уж точно выжить после химикатов, кислоты, да даже стирального порошка с динамитом, из стали, что ли, сделанный, если ходит, говорит и действует без чужой помощи. — Докажи готовность к послушанию. Честно признайся мне, — улыбнувшись, — в своих мыслях обо мне. Какое впечатление сложилось? Я же обещал сорвать с тебя притворство.       Лучше бы одежду. Парень вдыхает, опуская взгляд ему под ноги, понимая, что если солжет и скажет какой он чудесный добрый человек, то лучше не стараться — вытащить нож и стола и перерезать себе глотку, рухнув мужчине под ноги, а если рассказывать все подчистую, то без оскорблений и мата не обойтись. — Глаза на меня, — строго, что младший машинально сглатывает. — Хорошо, дайте пять секунд, сформулировать, — касаясь руками лба и повторно смотря в сторону, сам себя одергивая, на что немец ухмыляется.       По ошибке Гейзенберг кидает взгляд в сторону камина от того, что какое-то полено треснуло от давней смерти, тут же возвращаясь к директору и чуть морщась, закрывает глаза на те несколько секунд, что попросил собеседник: — Я же не поэму сказал сочинить.       Он сжимает губы, повествуя на одном выдохе. — Вы омерзительны, но для мафии это комплимент. Эгоистичный, наглый и, — всматриваясь, выбирая, стоит ли сказать или заменить слово, — бесчеловечный. Я не понимаю вас и не доверяю вам, Карл Гейзенберг.       Глаза загораются, врезаясь в чужие, но Итан не вздрагивает, выдерживая напор обзора. Старший улыбается как кот, чуть не мурча, поднимает голову, чтобы встретить зрительный контакт, действительно счастлив оттого, что вытянул правду из притворной вежливости младшего. Длинные пальцы дотрагиваются очков, притягивая их обратно на переносчицу, за чем гость внимательно следит, как будто лишаясь обзора на что-то сокровенное, тайну, что принадлежит немцу. Тот, дабы отвлечь парня от столь наглого обзора, заговаривает: — Все? Думал, ты способен на большее. — На сук слюну не тратят, — подпевая.       Старший замирает с кистью в воздухе, смотря ровно на собеседника, не то, чтобы не поверив собственному слуху, скорее зрению, кто угодно, но только не воплощение вежливости и податливости в лице Винтерса. Гейзенберг сам столько раз пытался выманить из парня эмоции и его истинное дерзкое нутро, кто посеял ветер, пожмёт бурю, потому не стоит там удивлять и хлопать глазами, хотя парень больше не видит их из-за очков: он переменялся на ногах, словно стоит уже несколько часов в одной позе, как солдат, немец лишь улыбается. Садист усмехается, приближаясь к гостю, коснувшись его волос, дабы потрепать, но натура маньяка выдает, потому никакой нежности не будет. — Смело, Итан, смело. Но не будем переходить границы, — сжав пряди настолько сильно, что мог качать его в своей руке, как тряпичную куклу. — Помни, кто тебя приручил.       Отбрасывает его в сторону, директор не падает на пол только благодаря тому, что смог удержаться за подлокотник дивана рядом. Он обходит его, заглядывая, сует в рот сигарету и чуть ли не смеется от выигранной сделки, в которой приз — воля младшего, до которой немец слишком голоден. — Ночь молода, они говорят, — останавливается позади него, отклоняясь назад, дабы поймать взгляд на себе, — идём же, мой человек, — усмехается. Итан выдыхает, поднимаясь и отряхиваясь, вспоминая образ сожалеющей Донны, грустной оттого, какую цену парень заплатил за всеобщее благополучнее, но благодарной, что никому больше платит не приходится: директор плавно следует за старшим, стараясь фокусироваться больше на вкусе слюны или частоте моргания, но не компании садиста.