Пожирая сталь

            Парень чувствует себя особенно неловко, выдыхая в крупную чёрную спину, словно воздухом постаравшись ударить пол. Но тот печально далеко, и Винтерс больше рад бы упасть на него и заснуть, засыпать каждую ночь здесь, чем проследовать за новым начальством, что владеет им теперь не только в рабочие часы. Звякнувши ключами, Гейзенберг произносит что-то только ли на немецком, то ли на датском, младший не слышал и не разобрал и половины из-за сногсшибательного потока мыслей о своём будущем; молча проходя внутрь. Садист выглядит как идеальная модель поведения взрывотехника — руки в карманах, улыбка голодного волка перед потерянным ягненком, чуть отклоненная спина назад, уверенный, как выстрел, весь в чёрной коже, плащ, шляпа, очки: выйди он покурить из какого здания, младший подумал бы, что тот работает в доме доминации.       Младший не заметил, что конкретно случилось, слышит только стук — и по помещению густой волной разливается освещение, задумка дизайнера, не иначе: серо-коричневые тона по всей комнате, по углам — растения и золота, три окна в пол, что прикрыты занавесками из тяжёлой дорогой ткани, напротив вошедших — один очень крупный диван или несколько соединенных, на что Итан отчего-то выдыхает — он так не любит кожаную мебель, благо, это не она. Справа стоит обеденный стол на восемь персон, с голыми бархатными стульями, правее его — полки в три ряда, что являются практически стеной, судя по их размеру. И ближе всего к ним кухня, которая похожа на мрамор, судя по блеску, позже директор заметит, что это именно древесина, сейчас его отвлекло другое: эти холодильники, тумбы и устройства напоминают кухни богатых, правда богатых личностей, у кого руки в готовке не пачкаются — есть личные повара, есть личные уборщицы.       Винтерс осматривает апартаменты без особого интереса, понятия не имея, для какой цели старший привёл его сюда: когда же достигает названного взгляда, чуть не морщится от усталости и апатии к собственной компании, немца, напротив, происходящее вполне удовлетворяет. За то время, что администрация тратит на обзор, маньяк успевает развернуться, не уделяя столько внимания квартире, сколько своему гостю: — Моего человека подставил адвокат. Его наказали каннибализмом*, — Итан сглатывает, зная, за что обычно наказывают подобным образом. — Но часть дохода он успел потратить.       Окидывает взглядом потолки, теряя усмешку на какое-то время, но гость в мимике не меняется: сколько бы Гейзенберг не старался, никакие разговоры их не сблизят, по мнению младшего. — На аренду? Можно разорвать контракт, — элементарно, но не для садиста.       Он качает головой, посмотрев вниз, прежде чем вернуться к новому подчинённому. — Мне отдали эти… Апартаменты, — скалится стенам, — оплачено на год вперёд. Живи, — подходит, дабы сунуть ключи в ладонь, но Итан дёргается. — Нет, спасибо.       Гейзенберг такой интересный, правда действует исключительно ради реакции: знает, что парень будет упорствовать, но всё равно делает так, как вздумается, чтобы вывести его из эмоционального равновесия. И какие исходы мы имеем? Либо придётся отдавать натурой, либо деньгами, либо немец будет появляться здесь чаще, чем младший выдыхает, либо сюда ворвётся какой-нибудь солдат и убьёт жителя. — Винтерс, прекращай. Делай, что хочешь, води, кого хочешь, — ухмыльнулся, — я тебя не потревожу. — Взамен на?.. — поднимая бровь, чуть отпускает лицо.       Ресторатор лишь качает подбородком, не намереваясь давать продолжение предположению собеседника. — Я не могу, честно. Это и рисково, и как-то… Небезопасно, — всматриваясь в старшего, словно тот способен принять его слова.       Последний выдыхает, роняя голову на мгновение, приближается к директору с улыбкой, дабы сжать волосы так, чтобы тот аж зашипел; причём немец издевается над лобной долей, не затылком, что заставляет чувствовать себя, как подвешенным за пряди. — Я сообщил тебе, а не предоставил выбор. Цени мою доброту, — отпустив, чтобы пальцем спуститься к точке под челюстью — надавливая, отчего менеджер отклоняется в сторону от боли. — Или насилие воспитает тебя, как мне нужно.       Он убирает кисть от чужого лица, расслабленно наблюдая за тем, как младший закрывает один глаз и касается раненного, судя по ощущениям, места, на самом же деле — нервный узел здесь работает слишком хорошо, и многие люди, борцы в том числе, нашли ему применению. Садист разворачивается, раскидистой походкой достигает дивана, чтобы плюхнуться на него, пока гость, ныне владелец апартаментов, цепенеет, словно перед ним не древесина, а кислота. — Давай на чистоту, Винтерс, — кажется, ему слишком уж нравится произносить эту фамилию. — Дотянуться до всех твоих родных мне легче, чем достать сигарету, — что он и выполняет, — ты вызвался их защитить. Так будь мужчиной, следуй до конца, — у слушателя грудь поднимается от сбитого дыхания. — Что есть конец?       Если выкачать издевательство и садизм из Гейзенберга, то мужчина станет идеальным кандидатом на роль философа-психолога, ведь то, как он умудряется залезть подкорку и вызывать именно те эмоции, которые приведут его к нужному исходу диалога, просто удивительно. Директор, не намереваясь сдаваться, аналогично старается противостоять иностранцу, но его вместе с его попытками парировать словно придавливает крупная машина, которой вовсе нет дела что под ее колесами — мошка или человек. — Твоя воля принадлежит мне.       Это заметно взбунтовало подчиненного, как будто степною дикую лошадь пытаются ткнуть ртом в трензель, дабы наконец действительно завладеть животным. Грешно, конечно, сравнивать Итана с конем, он не брыкается и не пинается, но, полагаю, чувства схожие — зудящее нежелание скинуть оковы и броситься прочь от захватчика\ков. — Вы не упомянули данный аспект. — Цель была в твоём согласии, а не предупреждении о всевозможных сложностях. Разве это не твоя задача, интересоваться деталями, прежде чем подписать контракт, — с дьяволом, чуть ли не подпевая. — Смирись, Итан. Дёрнешься, — проводит кистью по бедру, как приглашая присесть, — и я умою тебя кровью дочери.       Приятная ночная беседа. Пока младший мешкается, садист перестает активно пожирать его эмоции, доставая сигарету, черкая спичкой — по комнате разносится синее освещение, видимо, гирлянда, услышав звук, схожий с хлопком, приняла наказ, зажигаясь — помещение будто погружают под ультрафиолет, только полностью неонового освещения. Немец тушит спичку, так и не коснувшись огнем сигареты, возвращается к администратору, кто ведет глазами по потолку, видя расположение гирлянды. — Итак. Будешь послушным? — протягивая слабо сжатый в фалангах коробок.       Как будто на протяжении двух лет Итан то и дело дрался с клиентами ресторана и пакостил им, как только мог: быть вежливым и терпеливым половина, если не большая часть его профессии.       Названный неторопливо приближается к мучителю, воображая, как он вырвет из клыков сигарету и запихнет ее поглубже в глотку, чтобы мудак точно издох от нехватки воздуха, осторожно забирает коробок, словно тот измазан в чем-то липком, старается не пыхтеть от раздражения, но выходит лишь подавленно глотать кислород, иначе Гейзенберг спалит презрение к себе. Он выполняет задачу, зажигает сигарету гостя, тот вынуждает его отойти тем, что поднимается с дивана: густо выдыхает ему в лицо отравой, улыбаясь на то, как младший щурится от дыма. Каждый раз выбирая между вариантами быть козлом или постараться подавить в себе натуру садиста, немец проигрывает, начиная блеять и бодать, подобно названному животному, Итан признает это. Его грубо возвращают, впиваясь пальцами в челюсть, и младший вздрагивает, потому что уверен, что сегодня он попробует пепел от сигареты, но опасения напрасны, прежде чем откинуть директора в сторону, Гейзенберг произносит в усмешке: — Из тебя выйдет хороший пёсик, — мурча гортанью, отчего часть высказывания звучит как напевание.       Он же понимает, что по большей части его предложения не «срывают маску» с директора, не оголяют его истинные переживания и интимные тайны, а просто раздражают младшего, вызывая больше неприязни и непонимания к немцу? Ключи стукаются об пол где-то недалеко от входа, Итан оборачивается только тогда, когда дверь закрывается за выродком; больше чувствуя себя запертым в клетке, нежели в роскошных апартаментах, приятнее сигануть с одного из трех окон, нежели послушаться владельца.       Дальше я помечу три момента, которые наступают в течение этой ночи: запах Гейзенберга. Как бы ни хотелось этого признавать, старший подобрал действительно подходящий парфюм к его личности: горький жасмин, который обычно опасен в сочетаниях из-за своей нелюбви к другим компонентам, гладко сливается с нероли, что также противится иным веществам, все это разбавлено сладостью мандарина и цветками фрезии, что издает больше запаха древесины, нежели нежных лепестков растения, чертов Гейзенберг с чертовым идеальным вкусом. Итану даже немного неловко оттого, как он втягивает воздух, сначала от злости, затем, учуяв духи, принюхивается, ругаясь на старшего, ходячее издевательство.       Следующим фактом назначаю ванную и последним, спальню, ведь парень не стоит на месте, решая осмотреть апартаменты, если и сбегать, то точно не в первую ночь, Базилио точно поставил охрану на выходе, или сразу стоит с пистолетом, вполне типично для маньяков и сталкеров, потому заночуем сегодня здесь. Ванная комната не отличается стилем от основного помещения, те же тёмно-серые тона в сочетании с древесиной, вдоль правой стены на два метра душ за стеклом, напротив входа в комнату, крупное круглое зеркало с подсветкой, под ним две белые полки, справа деревянные шкафы, встроенные в стену, Итан морщится, понимая, что смог бы платить только за ванную, и то, не больше трёх месяцев, на аренду остального элементарно разоришься, легче жить в отеле. Но мысль помыться в столь лаконично оформленном помещении польстила, как горячий душ, не нужно жаться, не нужно стараться не забрызгать полотенце, можно даже потоп устроить, система пола с подогревом быстро избавит от риска затопить соседей снизу. Спальня. Люблю описывать эти комнаты, даруют две вещи — чувство безопасности, если доверяешь месту и засыпаешь, и страсть, возбуждение, полагаю, здесь объяснять не стоит. Покои подходят стилю апартаментов, такие же просторные, с постелью для трёх человек, прижатой к стене, над ней картина, которую парень не способен пока рассмотреть из-за отсутствия света и знания, где именно включать лампы; слева от неё два светильника от потолка до пола, ещё левее, два чёрных ящика в качестве комода, друг на друге, тот, что выше, меньше первого. Итан замечает сухое растение на верхнем, видимо, отсутствие владельца сказалось. Справа от кровати находится окно, слишком близко, чтобы дотянуться до красно-серых занавесок рукой, у противоположной стороны растения, кожаный пуфик и маленький книжный шкаф, после парень заметит, что книги о законах, правах человека и уголовных наказаниях. Остаётся лишь догадываться, сколько криков и крови выслушает эта спальня, когда Гейзенберг начнёт «приручать» моего мальчика. Итан покидает комнату, не заметив, что наступил на коричневые капли давно засохшей плазмы, выходя в гостиную. Ночь он проводит на диване, ожидая то киллера, что устроит реванш за предыдущего владельца, то немца, который вдруг заскучал — директор не сомневается в запасной паре ключей у мудака. Как только утром он покидает апартаменты, то наивно верит в то, что не вернётся в здание, достигая ресторана, получает пощёчину от Донны, поскольку не ответил ни на одно сообщение. Она обиделась, честно, обиделась — в столь напряжённое для всех время не стоит пренебрегать вниманием и игнорировать чужую заботу, особенно от близких людей. Если бы она знала, что парень отдал себя в ошейник немца, дабы упомянутый не посадил на цепи остальных, возможно, не ударила администрацию, возможно, побила бы его на месте, ведь помощи она не просила, а цена, которую назначила мафия для всеобщей безопасности слишком высока, что выплачивать её в одиночку.       Винтерс лишь морщится, в который раз, пока Белла хихикает, радуясь, что временно владеет любовником и не имеет соперницы, если бы названная увидела усмешку официантки, то та бы получила тот же шлепок, что и начальство.       Следующие два дня бармен не разговаривает с ним точно также, как Итан с апартаментами — спит в кабинете, придумав план, подселить туда персонал, как на пробу, или ещё кого-то, кто любит дразниться адреналином, понимая, что заплатить придётся. Гейзенберг даёт наводку о своём грядущем появлении на третьи сутки, отменив чужую бронь на ночь, занимает её для мафии, любимые коллеги и их омерзительные обсуждения бизнеса, то, как они разделывают чужие жизни, как опытные мясники, вовсе не печалясь о создаваемых трагедиях и бедах. Итан периодически не сдерживает тяжелые вздохи и закатанные глаза, вспоминая об деятельности тех, кого им приходится ублажать. Донна, узнав об этом, прыскает, сразу заявляя о том, что не останется на ночь. Благо, подчиниться её заставляет Даня, ведь, либо она и Белла ночью, либо Донна и старшая сестра, что автоматически накладывает риск на ребёнка — никто не хотел показывать Даниэлу лидерам домов и кланов. — Привет, — парень поворачивается, не сразу осознав, что перед ним гостья.       Изначально Винтерс отчего-то подумал, что девушка пришла устраиваться на работу в столь позднее время, но судя по наряду, времени и телохранителю, она работает лишь на себя, как и весь клан — на неё. Таких называли матерями, редкое явление, особенно в столь молодом возрасте, Итан мало слышал об её персоне, но её достижения — она самолично убила предводителей других кланов, что мешали развитию ее собственного и выслеживала крыс из своего, за что совет выбрал её в качестве наследницы престола. Дело нелегкое, поскольку найти предателя, вопрос времени, но вот наказывать их пытками каждый вечер, каждый час, в зависимости от количества крыс и тяжести их преступлений, девушке, интересный вопрос.       Он кратко кланяется, замечая, как золотая цепь на её талии почти касается чёрного подала платья на полу, улыбаясь, есть в клане некая сохранность традиций — если ты доказал, что место отца или матери твое, то одеваться как подросток или монахиня запрещено, люди вокруг должны бояться и уважать, а не находить поводы для веселья. — Как я могу помочь вам, мадам? — Миледи, сэр, — окинув бар взглядом. — У вас есть приличный джин?       Видимо, малышка подготовлена, а слухи, сопутствующее ей не врут, потому что вряд ли ребенок, зная, что не способен совладать с водкой, потянется к аналогичному по крепости напитку в виде джина, что ж, она сама про него спросила: — Разумеется, могу предложить вам несколько достойных, — вздрагивает, намереваясь действовать, но собеседница прерывает его цель поднятой ладонью. — На ваш выбор.       Она подмигивает, будто сожалея о том, что директору нужно подчиняться этой особе, ведь он не только старше баронессы, но и опытнее во многих вопросах, в жизни, в целом; но статусы двоих абсолютно противоположные. Её охранник, перс, судя по внешности и золотым украшениям, пропускает госпожу вперёд, осматривая администрацию, чеканит за девушкой, на что Итан не сдерживает лёгкой улыбки: если бы все клиенты были такими — мать мафии, а обращается к нему, как к учителю, восточное воспитание*, что ли. Итан даёт ей голландский джин, не совсем понимая мотив персоны, он вообще не отстаёт от водки крепостью, а спать на чужих руках к рассвету не лучшая ступень развития для репутации в мафии. Итан замечает ещё двух — братья, один промышляет наркотой и оружием, второй его покрывает, ведёт официальный бизнес, но больше полагается на незаконную деятельность. Молоды, но профессия беззаконья от отца, оборотня в погонах, который верен омерте*, выход из клана, выход из семьи — смерть, неважно кто ты мне, сын или солдат, восхитительное воспитание.       Также мужчина, кореец, довольно крепкого телосложения, промышляет ядом и поставкой веществ, не наркотиков, а именно их составляющих, говорят, зарабатывает на этом не меньше настоящего наркобарона, Белла шепнула ему, что сейчас он пытается влезть в продажу кокаина, но какие-то проблемы с итальянцами — представителями русско-итальянской мафии, что обожают чёрного орла в своём гербе и презирают измены и мужеложство.       Он бы ещё вспомнил несколько человек за столом, ментально рассказал бы их истории, чтобы я бы передал вам, если бы не врезался в мужскую грудь, отчего из его лёгких будто сделали струны и перебирали, как крупу, в попытке сыграть что-то стоящее. Садист подобрался к нему, пряча руки в карманах, удивительно, сегодня и не курим — если бы немец был женщиной, я бы называл его доминой, потому что количество чёрной кожи в его гардеробе впечатляет, особенно любовь к их ношению. Плащ, перчатки, шляпа и те же очки Дракулы, которые перекрывают любой обзор его глаз благодаря разрезу стекла натрое, подготовился. Итана вновь щипает мысль о побеге — владелец показал ему то, что так упорно прячет под темными стеклами, автоматически сократил дистанцию для себя, в то время как жертва отчаянно старается сохранить расстояние между, потому что хорошего результата от подобной зависимости можно и не ждать. — Как я могу помочь вам, мой господин?       Директор специально использует притяжательное местоимение, рефлекторно, наверно, старается отплатить за то, что не выполнил требования, в апартаментах три ночи не появлялся, надеется, что Гейзенберг не в курсе его дерзости. Последний, как робот, поворачивает голову, осмотрев подчиненного, как будто не найдя в его словах смысла, изменяет угол наблюдения. — Вправду, как же? — оглядывая гостей. — Покажи мне отчёт за последний месяц, Итан, и чеши домой. Детям здесь не место.       То, что старший спрашивает о документах, так ещё и называет парня по имени, а не по странным кличкам, выбивают из Винтерса нервы об его новом доме, кажется, садисту нет дела, где ночует подчинённый. Он проводит его в кабинет, но, когда отворачивается от стола, стукается взглядом он охотничий нож, замечая, насколько тот крупный, насколько несладко выглядеть его резцы ближе к основанию. Собрался документы порезать? Умно, но младшего сильно смущает затея начальника достать холодное оружие, комната слишком мала, чтобы уйти без ранений, а ублюдок чересчур серьёзен, чтобы считать это иной издёвкой. — Думаешь, я буду бегать за тобой, как кабель, — делая шаг, Итан врезается задом в древесину, — дабы ты выполнил простейшие требования? Всё, что я говорю тебе, не просьба, а закон.       Парень сглатывает, чуть ли не касаясь кадыком лезвия. Гейзенберг толчком усаживает младшего, вжав его затылком в стену — холодная сталь наконец касается кожи, подарить директору разрез как удар топора для ресторатора сейчас не составит много усилий. Ощущение точно такое же, когда доктор сует тебе в рот железную херь, чтобы проверить состояние гланды, терпимо, но давайте заканчивать. — Итан, — сверкнув клыками. — Я крайне терпелив. Я мог вспороть твою жену, пустить её по кругу или, — ухмыльнувшись. — Твоих наложниц. Что ж ты такой сложный?       Зачерпнуть губами воздух, чтобы ответить не так тяжело, как высказываться, чтобы клинок не раздирал бледную кожу как шелк, ведь почти от каждого слова, вдоха и эмоции шея напрягается, играя мышцами, а кадык так и норовит освободиться от кожного покрова. — Не люблю подчиняться мафии, — тянется, отчего нож сдирает кожу.       Гейзенберг усмехается, опуская голову на секунду, как будто возвращает терпение, дабы не убить его здесь и сейчас, после вдавливает лезвие, директор давится, ибо горячая капля скользит по глотке, хочется сглотнуть или выдохнуть, чтобы проверить, способен ли он на это, не рвёт ли его глотку освобождённой кровью, но вероятность порезаться чрезмерно высока, потому пока не стоит. — Слушай внимательно и запоминай, сука, — хуже всего, что это обращение, а не ругательство. — Это моё последнее предупреждение. Воспротивишься повторно, — вдавливая сильнее, парень зажмуривается, — хах, я тебя, разумеется, не убью, но…       В голове крик Донны звучит слишком ясно и громко, чтобы отвлечь директора; представление о том, как какие-то гориллы будут издеваться над ней, над ними, как им вздумается, Итан автоматически дёргается, хватаясь за запястье мужчины, не стремится отстранить, скорее, обратить внимание к тому, что готов. — Я понял, я прекрасно понял вас, — сквозь зубы от удушения, — хозяин.       Заявление выдаётся старшему* настолько уверенно, что лезвие скоротечно отстраняется от горла подчиненного, Гейзенберг отступает, следя за тем, как директор опускается на пол, касаясь шеи, моментально пачкая фаланги в красном молоке. Плазма не течет рекой, он пачкает о крохотный порез, который пускает пузыри крови, а не реки, беспокоиться не стоит. Всяко, немец способен на куда более страшные вещи, нежели царапок и несколько угроз об необходимом ему подчинении. Нож суют куда-то под ремень, так, чтобы плащ прикрывал его, Итана отвлекают тем, что подходят вновь, поднимая глаза, почти тыкаясь в чужие бёдра, смотря на мучителя сверху-вниз. Его головы касаются, как котёнка, левого виска, прядей рядом, он закрывает глаза, томно выдыхая через рот, ожидая того, как их сожмут, как его стукнут рукояткой ножа в наказание или любым другим способом постараются отключить от реальности, здесь это будет особо неприятно, но пытки пока не следует, хотя парню почему-то взбредилось, что план садиста в том, чтобы вырубить его и в беспамятстве притащить в апартаменты, заковать в наручники и цепи и таким образом заставить менеджера поселиться там. — Не стану угрожать, если ты понял, — касаясь указательным и средним подбородка, — не противься, ясно?       Садист надавливает большим на нижние резцы, чуть приоткрывая губы, словно проверяя, крепкого ли малого ему подарили: пускает фалангу внутрь, прижимая язык, Винтерс обжигает его, тяжело выдыхая и опуская голову, пока его не одергивают, немец зачарованно следит, не позволяя прекратить. Это кажется чертовски правильным, равным для уровня младшего — «ровнее» был бы только заткнутый рот парня членом; как он будет работать языком с закрытыми глазами, сознавшись в том, что совершил ошибку не перед тем человеком, как он будет обрабатывать, изредка смотря на садиста, тот чуть было не свернул клыками, ловя себя на представлении, как станет перебирать пряди, пока его орально ублажают, да и будем честны, ментально тоже не загрустит. Гейзенберг и сам сейчас не отказался бы свернуть пряжкой меж пальцев и войти в мокрый горячий рот, не смутившись от того, что на коленях перед ним мужчина, но оказаться с собачьим укусом в причинном месте хотелось ни больше, чем возвращения под крылья Миранды. — Умница, — пачкая в слюне, наступает на пах сидящего, — и ещё кое-что, солнце. Трахнешь кого-либо, — надавливая, Итан выпускает палец изо рта: отклоняясь назад от дискомфорта, — пеняй на себя, — а обещал не угрожать.       Затем он оставляет парня, покидая комнату, дабы присоединиться к коллегам, которые вступают в дискуссию, не дождавшись того, кто пригласил их. — Убить его? Так просто? Он в деле год, к чему нам искать расправу? — потянулась за роксом с джином, — новая кровь в городе всегда в плюс.       Девушка быстро осматривает слушателей, как проверив, никто не ли не возжелает встать на ее сторону и высказать положительное мнение об ее интересе, хотя волнения она не испытывает — ее клан слишком большой, чтобы волноваться, и если малышка планирует войну, то пушечного мяса, преданного ей, вполне достаточно, чтобы достигнуть победы. — Тогда займемся благотворительностью, донорство сейчас в моде, — ее старший брат подпевает, попутно здороваясь с пришедшим.       Речь о знакомом парне, что основал наркокартель типичным образом, через деньги родителей, но удержаться и удержать все под контролем благодаря личным качествам и умениям. Потому немец и избегал наркотиков, как отсутствие очков — собаки грызлись за каждого торчка, как за последний кусок говяжьего мяса. — Дом начнет мстить, — заключает кореец, — слышал, у него есть пара-тройка верных людей.       Девушка закатывает глаза, отворачиваясь от оппонентов, не то, чтобы ее ткнули мордочкой в лужу, скорее они выбрали разные варианты, а правильного нет, и теперь отчаянно пытаются выяснеть, какой же исход событий принесет меньше жертв. Факт того, что жертвы будет, настолько ясен, как солнце в июле, что нет необходимость озвучить сию новость. — Давно ли убить семерых является задачей? — тот, кого видел Винтерс, брат, отмывающий деньги через застройку домов.       Давно ли убить для мафии является задачей? Парень в дорогом черном костюме, образ под статус — выгляжу изумительно, все хотят, внутри гниль, но никто не идеален. Странно, что он вообще сейчас здесь, видимо, родня притащила, поскольку его задача — рыскать по документам и прессе, чтобы ничего лишнего не просочилось, иначе оба по разным тюрьмам.       Гейзенберг знает, что несколько недель назад его любовница пыталась его отравить, пальцы в украшениях, вроде как, даже обручальном кольце, предательницы теперь удобряют землю в его комнатных растениях, милые способы возмездия. Хоть не коноплю на ней выращивает, иначе это уже прискорбно. — Суть не в количестве, а в воспитании его последователей. Если они считают его отцом, то нам не избежать мести за убийство родителя, — она вскидывает бровями, как тост, словно лишает их выбора, кроме как оставить обсуждаемую персону в живых.       Вмешиваться сейчас в разговор нет смысла, вся дискуссия на стадии спора, сравнимо с просмотром реалити-шоу: наблюдаешь за идиотами и смеешься, ведь их тупость не знает границ.       Разумеется, визави Гейзенберга грешно сравнивать с будущим эскортом, но тратить слюну на то, чтобы, грубо говоря, чесать языками, а не прийти к решению, немец аналогично считает деградацией. Он оглянулся, проверить не вышел ли директор из укрытия, затем возвращаясь вечернюю беседу. — Вернемся к рэкету?       К его словам прислушиваются, судя по реакции, то, как они одновременно поворачиваются на его голос, как на зов сирены или рычание главаря, даже забавно. — Не вам говорить про шантаж, господин, — она не посмотрела на немца, потянув джин.       Наркобаронесса не то, чтобы чувствовала себя неуверенной или смущённой рядом с садистом, скорее, она насторожена, как будто под прицелом клыков другого хищника, не способная расслабиться и вынужденная хотя бы краем глаза, но видеть его действия и смочь ответить на вероятную атаку.       Сейчас соблазнить её очень просто: она сама себя выдала, выдала то, что ей в данный момент времени некомфортно, всё, что требуется сделать, переубедить девушку в обратном и пожимать плоды. Но Гейзенберг предпочитает женщин детям, да и она не так проста, будучи материю клана, потому данная затея должна оставаться лишь глупым помыслом, а не планом для воплощения.       Немец слабо поворачивает лицо, выражая интерес к высказыванию, чего мафия ждала, как снятого намордника. — Ренфил или Рефэнлд, и вся его команда, — повернулась к брату, дабы тот назвал правильно персону. — Редфилд.       После того, как девушку быстро исправили, как подвели, она вновь возвращается к ресторатору, не закончив с обвинениями. — Он пачками сажает закладчиков, хотя мои люди не дают ему продвинуться. — Какая разница до низших? Новых плодить как нехер делать, — один из братьев закаркал.       Собеседница лишь слабо кивает, как клюёт, потому что правду сказал, пускай сажает, желающих получить лёгкие деньги как пыли, невидима, на она везде. Да, некоторых ловят, сажают, но перспектива либо быть вспоротым, либо отсидеть год, выйдя в свет с репутацией верной собаки, куда соблазнительнее погребения или спущенных питбулей. Крыс не любили, и ладно бы дело только в отношении — их выслеживали. — Это первый момент. Говорят, — её братик обернулся к своему ассистенту, — к тебе наша мишень заходит, да и чуть ли не с начала прошлого года.       Он обратился к Гейзенбергу, который не так давно стал владельцем заведения, дабы помнить многих особенно богатых и выделяющихся личностей в качестве гостей. — Врагов и в лицо не помним, — снова младший брат кидает, не подумав.       Садист наклоняет голову, отчего шея хрустит, отдавая приятной болью, как будто не мог долго расслабить мышцы, отчего те ныли и зудели, и вот, по нему хлестко ударяет организм, заставляя расслабиться и слушать отца. — Врагов?       Слишком высокое положение для собаки. Для немца обсуждаемый герой был не больше камня под ногами, наступил — отопни, чтобы больше не попадался, только вот нужно в грязь постараться откинуть, а не в мотор своей машины, чтобы всё взлетело. Хитрый ход, набрать в начале пути дебилов, назвать себя их спасителем и отцом, так они за единую царапину на тебе готовы каждому шкуру сдирать, только бы получить отмщение за хорошего манипулятора — вот и объясни пустой башке, куда ты на рожон летишь за незнакомца? Так там волейбольная сетка, у таких в разуме ничего не задерживается, бороться с ними невозможно, либо всех отстреливать, но одна обезьяна с гранатой таки тебя на парковке дождётся.       Братик заметно мрачнеет, поедая неодобрение Гейзенберга, как хлопья с молоком, ведь смысл вопроса он осознаёт очень даже быстро, а слово, как все знают не птица, надеяться на плохую память или слух садиста бесполезно, попал малый. Получив данную реакцию, садист отворачивается, следя за каждым, пока рассуждает, очки позволяют скрыть от всех конкретную точку его обзора. — Убьём полицию, начнётся вторая революция*, убьём его, его клан и семья поднимет такой смрад, — машинально приподняв бровь,— расшатаем клан, пускайте своих. После, начнём сбивать поставки*, и пока он ищет виновника, станет приятно, — оскалив клыки, — уязвимым.       Девушка первой поднимает рокс с джином, пока Гейзенберг улыбается, замечая директора. Тот не успел скрыть отвращения от его слов, получая своего рода подарок — прежде чем поднести стакан к губам и отпить, немец чуть отклоняет его, намекая, что в тост входит не только грядущая победа над мешающим для их компании звеном. Он ведь пообещал мальчику вернуться через пару дней, а обещаний мафия не нарушает. Итан сам не сразу осознал, как сумел удержаться от возведённых глаз и пошатывания, поднятой губы или любого другого средства, которое показывает, что вы вызвали отвращение у слушателя или собеседника.       Гейзенберг является не только нужной, но и желанной частью этой команды, что уже делает его недостойным называться человеком. Да, они не зарабатывают на продаже детей или попрошайничестве калек, не суют наркотики и ружье каждому, вымогая деньги, но то, что они не принадлежат перечисленному, не избавляет их от грехов. И ухмылка немца, расслабленная поза и этот открытый садизм — наслаждение от издевательств, вызывают у администрации чрезмерно сильный зуд по его проколотой глотке.       Даня постучала три раза, как обычно, пересказывая наказ старшего — проводить её до машины, сразу после его собеседника, который покидает ресторан после девушки, Гейзенберг, видимо, зная вкус собеседника на детей, помогает, в каком-то роде. Следя, как машина уезжает, надеяться на спокойный исход ночи бессмысленно, стоит ему пройти за спиной владельца, тот вытягивает его фамилию, подзывая к себе, как верного пса. Выдыхать, ворчать, сбегать или прятаться положительного результата не принесет, потому Итан встаёт перед старшим, кто раскинул руки, сверкая клыками, наблюдает за директором, словно старается заметить новые детали и малейшие изменения в его внешности.       А еще, пока мы не отошли далеко от темы, расскажу новую подробность — на удивление, спустя две ночи в апартаментах, на директора никто мало того, что не посягнул, так и сам владелец жилища не навестил младшего, хотя последнему раз в ночь приходил сон о том, как Гейзенберг вальяжно входит вглубь комнаты, шутя угрозами и хвастаясь количеством жертв. — С итальянцами не выпить, слукавит при малейшей возможности, — хмыкнув.       Зачем ему этот совет, навряд ли он когда-либо станет заключать сделку с итальянцами, одного контракта с Гейзенбергом хватит до конца своих дней. Сказал бы, что парень пожалел о том, что не остался дома, но, а — у него нет такого места, б — если немец захотел веселья, то настиг бы его в апартаментах, не большая задача. Ломает все это психику, когда ждешь его прихода и готов оборонятся, никто тебя не тронет, но стоит расслабиться на секунду и прикрыть глаза, дабы ступить босыми ногами на теплые земли владений Морфея, как перед твоим виском дуло и оскал ресторатора, тот, наверное, и когда спит скалится от сновидений, неважно, радостные они или пугающие. — Как я могу вам, — тот перебивает его, устав от этого вопроса.       Словно, если бы Винтерс промолчал, это бы не обидело старшего. — Напои меня, — отдаляется от дивана, снимая очки.       Очередная игра, придуманная немцем, что забавна для него и мучительна для менеджера. Своими методами развлечения палач доведет парня до суицида быстрее, чем любой психолог, купивший себе диплом. Итан сглатывает, вновь замечая белые глаза на себе: до сих пор не привыкший к крайне неестественному оттенку радужной оболочки, младший цепенеет секунд на десять, не в силах контролировать факт того, что начинает глазеть. Если его убьет не сам Гейзенберг, потому что Итан скажет что-то не то или ступит не в ту сторону, то тогда директора убьют либо его последователи — знает секрет о цвете глаза садиста и почему они такие, либо его оппоненты, пытаясь выведать эту историю, как рычаг воздействия на мафиози. Немец тем временем по-лисьи прикрывает глаза, моргает так, словно засыпает, уже не различая, что перед ним происходит, на самом деле даёт администрации вернуться в реальность, терпеливо, даже слишком, для его натуры, выжидая репатриации собеседника к реальности. — Хотите, чтобы я выпил с вами?       Тот смеётся. — Нет, киска, — приоткрывая рот, дабы дать понимание.       Удивительно, как он умудряется несколько суток назад вызывать лютую ненависть и отвращение, желание накормить его осколками, затем просто смазывает все и приходит, как невинное дитя, не испытывая вины, но начиная испытывать других своими капризами. Парень кратко вздыхает, не собирается раздражать господина лишними вопросами, быстро наливая виски в рокс, подходит к немцу, который с улыбкой и интересом следит за директором, как за мышкой в лабиринте, словно ожидая, когда та врежется в стену; стоит ему попытаться поднести напиток к губам, как Гейзенберг дёргается от него, закрыв губы, как ребенок от горького лекарства. — Не так, — смотря на глаза так по-детски, что младший не сразу осознаёт, что конкретно он делает неправильно. — Вы шутите, верно?       То, что немец молчит, не реагируя на вопрос собеседника, заставляет парня вздохнуть и сделать пару глотков, как средство для смелости. Он вбирает некоторое количество виски, наклоняясь к владельцу, тот, наоборот, отклоняется, дабы расслабиться, приоткрывая губы: Итан зажмуривается, припадая к щетине, отдавая жидкость, чуть ли не давясь от этого процесса, стараясь и не помешать «пить» хозяину, не слишком медленно, не слишком быстро. Чувствует, как пачкает подбородок и шею палачу, но не может по-другому, поскольку нет опыта, да и будем честны, у кого он есть? Ненамеренно сглатывает сам, радуясь и ругаясь одновременно: не хочется выпивать, но и не хочется задерживать пойку. Он давится, отстраняясь, пока садист улыбается, чуть ли не поцарапав чужие губы клыками: — Так горько, — будь на месте виски джин или вино, было бы легче и вкуснее.       Первое не так прижигает глотку, как виски и коньяк, второе оставляет сладкое послевкусие. Старший мажет языком по подбородку директора, слизывая капли алкоголя, как приторный яд, касается уголка губ, отдаляясь и сглатывая, ну, напился, наверное. — Ещё пару глотков, истеричка, — снова падает на диван.       Не желая растягивать это занятие и испытывать терпение Гейзенберга, администрация вбирает алкоголь из бутылки, наклоняясь к садисту, который встречает его губы с улыбкой, уже не отстраняясь как при первом заходе. Длинные пальцы касаются шеи, сжимая с двух сторон, не душит, скорее старается причинить легкий дискомфорт, Итан не давится, потому что взял не так много алкоголя, чтобы закашлять от слабых манипуляций на горле. Старшего грубее вдавливают в диван, потому что моментальное осознание того, что именно сейчас правит директор, подтверждая свой статус, контролирует весь процесс и в каком-то роде доминирует над Гейзенбергом, дарит чуть больше самоуверенности. Стоит языку коснуться нижней губы, как Винтерс отстраняется, не ожидая, пачкает шею ресторатора, задыхаясь — напоить, ладно, но целоваться, с Гейзенбергом — нет уж, лучше отсосать герцогу.       Пока младший старается отдышаться, немец вытирает фалангой указательного шею, облизывая её, поднимает лицо подчинённого, мазнув по губам — он как вампир рядом с кровью, нет силы воли удержаться и перед каплей. Итан отворачивает лицо, скалясь, когда щетина царапает его шею — садист мажет языком по артерии, слизывая пропущенные капли вещества. — Мой хороший мальчик, — скалится, — убери тут и домой спать.       Выскользнув из-под парня, уходит, даже не обернувшись, как будто вовсе не причастен к издевательствам, в то время как младший откровенно задыхается, словно глюк в системе; он продолжает пару минут опираться на диван и вдыхать так, будто легкие шелковой веревкой перетянули. То ли волнение, то ли алкоголь выбивают приказ начальства об уборке, скрывая администрацию в туалете, потому полу-стояк и запрет на секс, хитрый садист — но об мастурбации ничего не было.       Дело не в хорошей фигуре мужчины, его харизматичной натуре или низкому голосу, все чушь, дело в безумии, которому он подвергает Винтерса — окуная в поток адреналина, опасного и горького, тот сам теряется, рефлекторно ловя возбуждение и интерес. Нет никакой симпатии и привязанности, животные отношения, в которых лишь борьба, опасность и страсть, подобно гонке, есть либо гибель от неумения управлять машиной, либо победа, другого исхода нет. Гонка, на которой Гейзенберг катается на своем Ликане, возя в багаже Итана в цепях.