Крылья

      Я любила свою бабушку, раньше и сейчас, и буду любить, без сомнений. Всю мою жизнь она была самым заботливым и внимательным человеком в моей жизни: не пропускала ни одного школьного праздника, ходила со мной в больницу, а полки в ее комнате всегда были заставлены моими поделками и рисунками.       - Боже, бабушка, мне стыдно, убери его, это ужасно, - говорила я, глядя на кривой натюрморт с синим чайником.       - Ты что, не помнишь какой фурор он произвел на учителя? – удивилась бабушка, протирая рамку от пыли. – Ты тогда заняла первое место!       - Да, это было в третьем классе…       Любые мои самые мелкие достижения и шажки вызывали у нее повод для гордости. Годам к десяти количество моих фотографий в семейном альбоме превысило маминых как минимум вдвое. Я боялась, что они с папой хотят забыть маму, ведь в доме не было ни единой ее вещи, и тайно, как мне казалось, таскала ее снимки себе в комнату. Одни лежали в моих школьных учебниках, другие улыбались между страниц детских раскрасок, испачкавшись в цветных карандашах. Когда бабушка догадалась об этом, что было очевидно, я боялась получить за это, но она лишь рассмеялась.       - Я одолжу их у тебя, тыковка?       Я не могла понять, почему она спрашивала разрешение, чтобы взять их. Но вечером того же дня у меня на столе красовался отдельный маленький альбом с фотографиями мамы, на каждую страницу влезало только по одному снимку. Мягкая темно-коричневая обложка проминалась под пальцами и быстро нагревалась от тепла рук. С неделю я даже спала с ним в обнимку.       Я любила бабушку. Ее яблочные оладьи были верхом кулинарного наслаждения, и вовсе многое, что она готовила, было специально для нас с папой, ведь ей в виду возраста и здоровья уже нельзя было есть все подряд.       Зимой она катала меня на санках и всегда высоко оценивала моих снеговиков, пусть и субъективно, что я поняла далеко не сразу. Когда я подросла, бабушка научила меня играть в карты, о чем быстро пожалела, вскоре я начала нещадно обыгрывать ее, ни разу не поддаваясь. Хотя, кто знает, может, поддавалась именно она.       - Такие красивые-е, - протягивала я, засмотревшись на красивую колоду крупных карт за стеклянной дверцей шкафа. – Может, сыграем ими?       - Они слишком старые, не подойдут, - отвечала бабушка из раза в раз.       Эту колоду я видела в руках у бабушки лишь раз и издалека. Тогда к ней приезжала старая знакомая, и, как мне казалось, играли они именно ей, и карты вовсе не казались потрепанными и непригодными, рассыпавшись на круглом низком столике с ажурной скатертью. Я знала, что нельзя было брать их, но не знала почему, а строгий серьезный взгляд бабушки, когда я заводила разговор об этой колоде, не давал мне и шанса на желание стащить их втихую. Мне оставалось только глазеть на пеструю рубашку верхней карты, рассматривая красивые переплетения золотых и зеленых лиан, соединяющихся в солнечном сверкающем центре. Порой, когда я вставала на носочки, чтобы лучше их увидеть, долго засматриваясь на яркий рисунок, мне казалось, что он начинал двигаться, направляя лианы в золотой центр. Но пару раз моргнув, наваждение проходило.       У нас в доме всегда стояли то сорванные полевые цветы, то сухие осенние колоски, а на подоконниках – куча кактусов и домашней зелени.       - В доме всегда должна быть жизнь, - говорила бабушка. – Мы заботимся о ней, а она – о нас.       В моих старых блеклых воспоминаниях бабушка была с собранными на затылке темными волосами, но, со временем, видимо, она устала их красить, и сейчас ее неравномерно седые волосы лежали в низком пучке с длинной заколкой-шпилькой, как в японских фильмах. Насколько я могу помнить, на ее шее всегда покачивались маленькие очки с цепочкой и линзами в виде полумесяца. Одна дужка, пусть и искусно починена, но была когда-то треснута, как мне сообщили, по моей вине. Отец ни раз пытался всучить ей новые очки, но она их категорически не принимала.       - Мои - в отличном состоянии, Ричард Лу, - когда она была раздражена или, не дай бог, зла, то всегда называла нас полными именами.       Она гордо надевала свои очки на переносицу, берясь за любимое чтиво, а папа в очередной раз сдавал новые обратно в магазин. Благо, в определенный момент он сдался, но, как это обычно бывает, понять намеки мужчине удалось не сразу.       Бабушка просто обожала старенькие детективы: и фильмы, и книги. Когда у меня появилась возможность хотя бы немного зарабатывать, в основном летом, я баловала ее новыми экземплярами в красивой лаконичной обложке с крупным шрифтом на страницах. Первое было важно для меня, а второе – для бабушки. Она всегда быстро читала их, проглатывая одну за другой, что несомненно льстило мне, однако с каждым годом все сложнее было найти к ее дню рождения что-то, что было бы ей интересно и еще не прочитано. Так что, сразу после завершающей сентябрьской недели, когда мы доедали все торты, печенье и пирожные, оставшиеся с праздника, я уже потихоньку начинала для нее поиск нового романа. Что касается подарка папе, то он предпочитал полезные и рациональные вещи, которые были ему остро необходимы, поэтому сложностей не возникало. Финансовый вопрос всегда лежал на бабушке, а моей обязанностью было придумать самую ужасную, корявую, непропорциональную и смешную открытку с абсолютно рандомными поздравлениями и пожеланиями. Из последних мои любимые это: «Надеюсь, этим утром ты не отравишься моим кексом!», «Желаю застрять в лифте с кучей карамельного попкорна и полной зарядкой ноутбука!», или мое любимое – «Мог бы родиться чуть позже! Сколько можно, каждый год в одни и те же пять утра!?»       Что касается выпечки, так тут вообще все нелогично. По традиции на каждый мой, папин и бабушкин день рождения мы печем невообразимую гору сладостей: от изысканных чизкейков и брауни до простой шарлотки с кислыми дикими яблоками и морковного кекса.       - Как только твоя мама освоила духовку, ее уже было не остановить, - смеялась бабушка. – С тех пор к каждому нашему дню рождения она экспериментировала с немыслимым количеством продуктов. А пару раз дедушка даже травился ее шедеврами.       Папа никогда не говорил о маме, но каждый раз, когда бабушка рассказывала эту историю, его губ касалась легкая улыбка, которая исчезала также быстро как появлялась.       Я никогда не считала свою семью неполноценной, меня всегда окружала двойная забота: и от папы, и от бабушки. Мне даже порой казалось, что их роли были распределены как-то неправильно: бабушка была активным и бесстрашным родителем-отцом, а папа – дрожащей над каждой царапиной мамочкой. Но впервые я задумалась, что в моей семье кого-то не хватает в четвертом классе, когда после общего собрания родителей с детьми ко мне подошла одноклассница.       - Энни, не думала, что твоя мама такая старая! – ее высказывание застало меня врасплох.       Я знала, что у остальных детей в основном по два родителя: мама и папа, но то, что вместо первой у меня была бабушка, я никогда не считала неправильным. И именно в тот день в моем сердце зародилось семя неполноценности. Я не стыдилась своей бабушки, но и ответить однокласснице, что это не моя мама, не смогла. Думаю, как раз тогда я и начала отдаляться от нее.       Зайдя в дом в порыве негодования, я вихрем залетела в бабушкину комнату. Мне было больно и ужасно обидно, что она скрывает от меня что-то, и я была решительно настроена найти хоть что-нибудь, что уж точно выведет ее на разговор, который она так откладывает.       Дома никого не оказалось, тяжелая дверь глухим стуком ударилась о прикроватную тумбу. В комнате приятно пахло хозяйственным мылом от свежевыстиранных простыней, аккуратно сложенных на краюшке кровати. Занавески были распахнуты, и оставшиеся рыжие лучи солнечного света жадно впитывались в каждый зеленый листик на подоконнике. Я сразу вспомнила картинку из детства, пусть и не связанную с этим домом.       Я сидела на маленькой деревянной табуретке с треугольными прорезями в ее широких ножках, которую когда-то давно сколотил папа, а бабушка – позади меня на кровати. В комнате было так же ярко и солнечно, можно было разглядеть плавные вихри пылинок в четких очертаниях света. Бабушка расчесывала мои длинные волосы, пока я вопила и корчилась каждый раз, когда они не поддавались. Этот момент остудил меня, и я осторожно присела на покрывало, поглаживая нагретую солнцем ткань, куда на самом деле бабушка не разрешала садиться в уличной одежде, а уж тем более заходить в дом в обуви, но сейчас все это было не важно.       Взгляд скользнул по стене, сплошь до потолка увешенной рамками: в одних были кривые детские кляксы на пожелтевшей бумаге, в других – уже рисунки получше. Отдельного внимания стоила картинка черного автомобиля на неровном куске обоев, который в детстве я стащила у отца во время ремонта. Как ни странно, внешние очертания корпуса напоминали форму машины, которую семья купила спустя много лет. Однажды я даже попыталась написать портрет бабушки, но вышло, честно говоря, так себе. Конечно она повесила его в самый центр.       В углу комнаты стоял высокий и узкий стеллаж с ровными рядами книг, но полку посередине занимали фотографии. На одной бабушка стоит рядом с мамой в свадебном платье, на другой, уже более поздней, она обнимает меня одной рукой с резиновым мячиком в другой на фоне школьного спортивного зала с облезлыми цветными половыми досками. Их все я видела и раньше, но глаза наткнулись на снимок, который был мне не знаком. Видимо, он был старым, качество было не очень хорошим, а бабушка на нем была без очков и с темными высоко собранными волосами. Рядом с ней стояла девушка моложе, с грубыми чертами лица и короткой темной стрижкой с ужасной модной в то время косой челкой. Она была головы на две выше бабушки и улыбалась так, что ее глаза походили на две узкие щелки.       Я долго всматривалась в фотографию и, не удержавшись, решила достать ее из рамки. Перевернув снимок, я увидела надпись ровным округлым бабушкиным почерком:

«София, февраль 19**г.»

      Я удивилась совпадению, дата была ровно за месяц до моего рождения.       Хлопнула входная дверь, и, дернувшись от резкого звука, я выронила фотографию.       - Джоанна! Ты здесь? – в коридоре послышались быстрые шаги. Я скорее подняла снимок и попыталась вставить его обратно в рамку, но он предательски лип к пальцам. В коридоре показалась Каролина, чему я удивилась, ведь была уверена, что захлопнула входную дверь. Девушка уже забегала на лестницу, снова окликая меня, но, обернувшись, заметила в бабушкиной спальне. Я бросила фото на полку, так и не вставив его в рамку, и закрыла стеллаж собой, будто скрывала место преступления.       - Каролина? Что ты ту делаешь? – удивилась я. – И где бабушка?       - Она ждет тебя у нас, пойдем, - девушка подбежала ко мне и потащила к выходу.       - Зачем? – спросила я, выхватывая руку. – Нет, постой-ка, сначала объясни мне.       - Джоанна, нет времени объяснять, - Кэр пробубнила что-то бессвязное себе под нос, и я чуть было не завалилась назад. Было ощущение, что ноги работают против моей воли.       - Что за…?! – злость и непонимание вновь вернулись взамен теплых эмоций от нахлынувших воспоминаний детства.       Я чувствовала себя марионеткой, пешкой, которой двигают по чьему-то замыслу, не посвящая ни во что, а только отдавая приказы. Я не была готова ко всему, что происходило сейчас в моей жизни, и, честно говоря, мозг еще не решил толком, как на это реагировать. Но то, что произошло после, перевернуло мою жизнь верх дном и разделило на «до» и «после».