De libertate.

      Как относиться к тому, в какой поворот событий он вляпался, Серёжа пока ещё не решил. На самом деле, он не очень-то и чувствовал нужду в своей личной внутренней оценке. Мысль о том, что «так просто случилось», помогала ему пока что держаться отстранённо, не нарываться на неприятности и не портить себе медицинскую историю лишними срывами и истериками.       Его новый лечащий психотерапевт-професор по имени Вениамин Самуилович (которое само по себе уже являлось испытанием как минимум на отсутствие дислексии) пришёл к Серёже не сразу. Сначала Разумовскому перепромыли и перевязали руки, на одну из них поставили катетер и провели ему систему вливания чего-то снотворно-успокоительного в небольших количествах, чтобы он оставался при вялом сознании, но регулярно.       Вообще из того, что успел увидеть Серёжа, психиатрическая клиника показалась ему местом ужасным — ещё хуже, чем детский дом, а он то думал, что куда уж хуже! Хотя и ожидаемо было, что министерство здравоохранения чихать хотело на тех, у кого нелады с собственной головой (да, впрочем, и на всех остальных тоже). Но чтоб такие ужасы постсоветской архитектуры…       Клиника эта была абсолютно стандартной совковой планировки. Покрашенные до половины в мерзкий бледно-зелёный цвет стены, с верхней части которых штукатурка чуть ли на голову не сыпалась; деревянные окна с двойным стеклом, внешняя составляющая которого кое-где была разбита местным хулиганьем, и чугунные решётки поверх, чтоб никто сдуру не сиганул вниз на реденький убогенький газончик; туалеты — не туалеты, а керамические загаженные дырки в полу, к тому же без кабинок или хотя бы перегородок, чтоб пациенты даже в такие интимные моменты своей жизни всегда были под наблюдением; а коридоры с запахом хлорки и физраствора — совсем очевидная вещь в наличии.       Обиднее всего Серёже, конечно, было за туалеты. Душ, который тут, как он подозревал, тоже был не просто общим, в открытым к наблюдению со стороны, его практически не пугал — в детском доме им тоже приходилось мыться всем скопом в одной комнате, хоть и, слава богу, с перегородками. Так что, лёжа под капельницей в пустой палате в ожидании врача, Серёжа думал, что сидеть на корточках и под пристальным взглядом какой-нибудь престарелой медсестры нужду справлять… это было выше его достоинства. Будет сбегать и ходить в туалет в кафешке через улицу…       — Сергей — это вы, значит? — перебил его мысли о возможном риторическом побеге Вениамин Самуилович, который по всей видимости решил, что его новый пациент уже отошёл от первоначального стресса и готов к диалогу, и поэтому наконец-то удостоил Серёжу своим вниманием.       — Угу, — кивнул Серёжа, и аккуратно, чтоб не выдернуть из вены еле закреплённую пластырем иголку со всем её медицинским приводом, приподнялся с кровати, — Здрасьте.       — Я говорил с вашим штатным психологом, — Вениамин Самуилович присел на заведомо приготовленный медсестрой стул рядом с кроватью, — Она говорит, ты ребёнок… непростой, даже по меркам контингента детского дома…       — А какой у нас контингент?       «Понятно с ним всё, — подумал Серёжа, — профессионал‐хуйсионал, полюбому людей делит, как Раскольников».       — Серёж, я не имел ввиду ничего такого, — профессор одарил его нелепой искусственной улыбкой, — просто, ты же сам должен понимать, что сознание таких, как вы, формируется несколько иначе под гнетом событий и травм, которые…       «Что и требовалось доказать. Все изначально счастливые и здоровые — право имеющие, а травмированные и грустные — твари дрожащие», — дальше Серёжа принял для себя решение слушать его как можно более отстраненно, чтоб возникало меньше желания свободной от капельницы рукой заехать ему в ебало. Вот она — компетенция русской медицины во всей красе!       Когда профессор все же заткнулся после лекции о разнице классов питерской молодежи и с очень неискренним интересом попросил Серёжу поделиться своими переживаниями в данный момент, тот еле удержался от того, чтобы не симулировать какой-нибудь кризис бедности во имя поддержания стереотипа об обиженном жизнью детдомовце. Остановило его нежелание того, чтобы Вениамин Самуилович оставался рядом с ним подольше. Вообще Серёжа был очень удивлён тому, что первого января к нему кто-то вообще пришёл. «Хотя, этот старик настолько душный и неинтересный, что вряд ли признаёт какие-то праздники… Наверное, называет их узаконенной причиной потребления продуктов западной пропаганды и отсутствием этикета труда… бред какой-то», — Разумовский старался держаться серьёзно и непринуждённо, как будто он тут вообще по ошибке, пока профессор зачитывал ему анализы их детдомовского психолога с предположительными диагнозом ПТСР. Ну конечно, а что ему ещё могут поставить? Стандартное клеймо всего молодого поколения России, потому что родиться в ней — уже заведомо травма, особенно — если родиться в неудачное время или у неудачных людей.       О правдивой причине своего нахождения тут Серёжа решил благоразумно помалкивать, потому что: во-первых — этот гуру психотерапии далеко не выглядел как защитник всех страдающих педиков с отклонениями, а во-вторых — на тему Олега вешались сто замков, а ключи от них выкидывались нахуй. Никакого Олега в жизни Серёжи больше нет. И, надо считать, никогда и не было.       — С девушкой поссорился. Новый год, алкоголь, сами понимаете… Она набухалась и изменила мне с моим другом. Я набухался и подумал, что жить без неё не хочу. Протрезвел и понял, что хочу. Конец истории. А все бабы — дуры, — заключил свой короткий пиздёж Серёжа, и про себя добавил, что лучше трахаться с парнями. После этой мысли ему опять стало паршиво. Дотрахался уже, молодец.       Изменений на Серёжином лице лучший специалист питерской психиатрички не заметил, и было даже похоже, что в рассказ про девушку поверил. Потом Серёжа сослался на плохое самочувствие и попросил дать ему поспать. Вениамин Самуилович с облегчением захлопнул свою папку с записями, попрощался и, предупредив дежурную медсестру о завершении «сеанса», умотал то ли обедать, то ли портить жизнь другим пациентам.       На самом деле, спать Серёже не очень хотелось, даже несмотря на препараты вперемешку с физ-раствором. В голове было неспокойно, на душе тоже — а для Серёжи это было два разных ощущения, потому что первое отличалось головной болью и неразберихой внутренних диалогов, а второе — тревожностью и почти физическим ощущением колкой тяжести внизу живота.       Он уже давно… таким не занимался. Лет с четырнадцати. Так сказать, прошёл стандартный этап депрессивного подростка. Тогда, открыв для себя новый способ справляться с неконтролируемой злостью на себя и на весь мир вокруг, он исполосовал руки в сетку так, что Шура тогда ему сам чуть неотложку не вызвал. Ограничилось, правда, штатным психологом — тоже случайно заметили. Воспитательница увидела, как Серёжа руки моет, рукава задрав. И понеслось. После этого были долгие и банальные разговоры, которые заключалась в том, что «это не выход», успокоительные прописаны были и проверки рук-ног каждый вечер в обязательном порядке тоже были. И, вроде, отпустило. Ни сколько из-за улучшения самочувствия, сколько из-за того, что все эти бессмысленные разговоры «о вечном» уже сидели у Серёжи в печонках.       То, что было после, для него как бы не считалось. Ну и что, что полоснул себя пару раз тупыми ножницами по руке, когда Вадим, высмеяв попутно перед всем классом его рисунки, разорвал Серёжин скетчбук, на который он месяц копил — с хорошей плотной бумагой, твёрдым переплётом и уже зарисованный до половины. Ну и что, что канцелярским ножом по предплечьям прошёлся, когда в очередной раз пришёл домой с разбитой губой и послевкусием причины «за то, что пидором нехуй быть». Ну и что, что в особо трудные периоды одиночества взял за привычку сигареты тушить не об подошву, а о голую часть ноги между джинс и кроссовок. Ну и что, что курить он вообще начал не потому что хочется или круто, а потому что от дыма горло дерёт и дышать тяжелее.       Олег как об этом узнал — пытался запретить. Даже один раз спрятал Серёжину пачку, из-за чего они чуть не поссорились. Вообще, в каком-то смысле Разумовский был Олегу благодарен конкретно за восприятие себя такого, какой он был, без лишних сцен. Олег не устроил драму со словами а-ля хочешь резаться — режь по моим рукам (Серёжа вообще боялся когда-нибудь от кого-то такую стереотипную хуйню услышать, потому что это ни разу не романтично, а в духе токсичных манипуляций на чувстве вины), и не назвал Серёжу конченным психопатом. Олег отреагировал… ну… нормально.       — Знаешь, Серый, — они сидели в Серёжиной комнате, обнявшись странно так, нелепо. Серёжина голова лежала у Олега на коленях, а руки были переплетены кое-как, не потому что удобно, а чтоб друг друга касаться, — Ты ещё жертвенный. С какой стороны не глянь — только тебе и больно. Я вот, когда мне паршиво, могу втащить тому, кто в этом виноват — пусть тоже страдают.       — Это типа отпиздить кого-то и потом ещё жаловаться, что рука болит? — тихо рассмеялся Серёжа, пытаясь разрядить ситуацию.       — Нет. Это типа перестать думать, что если кому-то в тебе что-то не нравится — то в этом виноват ты, а не хуёвое чувство вкуса у окружающих.       — Я тебе тоже сначала не нравился.       — Ты мне и сейчас не нравишься.       — Да, я помню, что ты не пидор.       Кризис ориентации Олега был тем, что Серёжу одновременно и смешило, и тревожило. С одной стороны, наблюдать за тем, как его Волче прыгает по децибелам своего характера и учится принимать любопытство души и тела к этим же составляющим Серёжи, было забавно. С другой стороны — с тех пор, как они с Олегом договорились, что если он до нового года не определится на счёт того, что Серёжа — не временное экстравагантное увлечение, а реальная честь его хотя бы ближайших планов на будущее… то, получается, всё.       — Я ж шутя, не обижайся, — Олег наклонился, целуя Серёжу сначала в больное запястье, а потом — в каждый шрам, до которого мог дотянуться. Кроме смеха, правда, у Серёжи это больше ничего не вызвало. «Ну вот, — подумал он, за макушку оттягивая Олега от своих рук и перенаправляя в сторону лица, — всё-таки сделал стереотипную хуйню». Но когда их с Олегом губы оказались на одном уровне, Серёжа целовал его с искренней улыбкой, пытаясь вложить в этот поцелуй не только весь свой трепет прочно засевших чувств, но и благодарность. За то, что Олег его пусть и немного по-своему, но понял.       Вообще, если смотреть глобально, кроме самого Серёжи больше всех от его «проблемы» пострадал Шура. Верный сосед и отличный сожитель видел Серёжины срывы в пропорциональном соотношении девять из десяти. Пусть не сразу, но очень быстро научился на них правильно реагировать, чтоб не ухудшить Серёжино самочувствие (а о том, каково самому Шуре видеть на регулярной основе следы крови по всей комнате и друга, считай, в предсуицидальном состоянии, никто не думал). Именно Мальвина пиздил из медицинского кабинета (иногда школьного, иногда детдомовского) бинты, вату и хлоргексидин. Именно он перевязывал Серёже руки, вытирал ему сопли, а потом молча, как будто ничего не случилось, продолжал жить жизнь с ним бок о бок, внутри себя кровью обливаясь от того, что никак не способен ему помочь.       И вот теперь Мальвина далеко. А Серёжа здесь, в грязной клетке из вонючих рассыпчатых стен и отсутствия элементарных мест для поддержания гигиены.       И всё из-за, мать его, Олега. А ведь — удивительно, но факт — в глубине сознания Серёжа предугадывал для себя такой поворот событий. Осознанно оценивал риски и даже рассказал Олегу о своих догадках. Во время того злополучного разговора, когда до Нового года Олег пообещал определиться точно, нужен ли ему Серёжа или это так… особая форма подросткового бунта против системы.       «…Знаешь, я постоянно думаю о том, что я просто очередной твой объект для «галочки». Что ты вдруг решил поднять свою самооценку и убедиться, что можешь понравиться не только девушкам, но и парням.»       «…признаю, что ты правда мне нравишься…»       «…Так что, если твоя «галочка» поставлена, а самолюбие удовлетворено — вали из моей комнаты нахуй.»       Лучше бы он правда тогда ушёл. Не было бы никакого Нового года, никаких планов на нормальные отношения в Серёжиной голове. Было бы грустно, одиноко. Зато спокойно. Зато Олег бы вспоминался ему чем-то нежным и светлым — парнем, который водил его на набережную, катался с ним на катке, готовился к контрольным по алгебре и добровольно оставался на дежурства… парнем со страниц альбома, в котором Серёжа рисовал.       Наверное, и правда нужно было поспать.       Серёже редко снились сны. Чаще — кошмары. Или ничего, неясная путаница из множества мыслей, неспособных пробиться сквозь пелену тревожности. Самому в этой ужасной палате, в ужасной больнице и в целом в ужасной ситуации спать ему было страшно. Здесь воняло хлоркой и мокрыми половыми тряпками, было ужасно холодно, сыро и темно.       Утром всё произошло так некрасиво быстро, что Серёжа толком и вещей-то с собой не взял. Уехал в свитере, в котором был (промокшем после ночной драки на крыльце), и успел накинуть на себя лёгонькую ветровку. А на улице зима.       Телефон был разряженый. Даже Мальвине не написать. И зарядного блочка тоже нет. И попросить — никак, рука с капельницей без удобного привода для транспортировки.       — Дерьмо, — выругался Серёжа, укладываясь кое-как на бок, чтобы не зацепить окупированную иглами руку, — Шур, бля, услыш мои мысли. Пусть к тебе придёт гениальная идея ко мне приехать и привезти мне зарядку, куртку и скетчбук. Ровно в таком порядке нужности. И сигарет ещё с ментолом, но это если ты очень меня любишь.       Конечно же, за много километров от больницы Мальвина его не слышал.