De libertate.

      Всю ночь Олегу не спалось. Последний раз он был охвачен такой апатией, когда не стало родителей, но тогда вместо положенного времени, которое должно было быть отведено на скорбь, он получил возню с документами об оформлении в детский дом и завещанием о наследстве — машину и загородную дачу его отец-мудак «подарил» какой-то своей любовнице, которая то ли ему напиздела, что беременна, то ли правда была беременна, однако у Олега заочно оставалась квартира, где жили они с мамой и куда после гуляний возвращался Волков-старший. Когда Олегу исполнится восемнадцать, теоретически он сможет попробовать вернуть её, если государство сжалится…       Сейчас Олегу безумно хотелось оказаться дома. В своей комнате, где светодиодная лампа, плакаты уродские на стенах, тёплое одеяло и, блять, окна пластиковые теплосберегающие. Где можно было зимой спать в футболке и трениках, где не нужно было переживать о том, что есть на ужин, где взять деньги на редбул и, главное, о будущем. Мама мечтала, что он в МГУ поступит, на экономический. Отец говорил, что такого балбеса только армия исправит. Чуть ли не в Суворовское гнал…       Теперь будущее Олега зависело только от него самого. И в холодной, отсыревшей комнате, слушая храп Вадика и шум дождя вперемешку со снегом за окном, Олег думал, что это будущее он в шаге от того, чтобы проебать. «Мама хотела МГУ…» А Олег хотел к Серёже. Там у него, наверное, так же холодно, как и здесь. И вещей же с собой не взял наверняка… Лежит там один, мёрзнет, скучает.       В порядке бреда Олег решил набрать его, ожидая, что Серёжа или пошлёт его, или просто скинет, но из трубки ему удалось услышать только то, что абонент вне зоны доступа. «Наверное, и зарядку с собой не взял, бестолочь рассеянная…»       Когда практически под утро Волкову удалось заснуть, ему снился Серёжа, двоился в его воображении: первый смеялся ему в лицо над тем, какой Олег низкий в своих поступках и жалкий в своих попытках оправдать себя перед собой же, а второй протягивал к Олегу руки, из которых лилась грязная, почти чёрная кровь, заполняя всё вокруг них. Она то леденела, покрываясь мутной коркой, то вскипала и пузырилась, а Серёжа всё смеялся и смеялся, всё тянул к нему свои руки, и Олег не понимал, какой из этих двоих — его настоящий Серёжа…       Проснулся в восемь, по будильнику. Несмотря на ужасный холод, вся подушка и одеяло под Олегом были мокрые, и сам он был весь потный и при этом ужасно замёрзший. Стараясь не разбудить Вадима, быстро собрался в душ.       То ли от нежелания возвращаться обратно в комнату, то ли пытаясь смыть с себя след ночных кошмаров, Олег простоял под холодной водой минут двадцать, пока его зубы не начали стучать друг о друга настолько, что аж дёсна свело. Забавно, что с Серёжей они познакомились именно в душевой, и Олег чуть не перепутал его с девчонкой. Забавно…       Причина, по которой Волков встал в восемь утра, заключалась в его почти бестолковом упрямстве. Поэтому, отогревшись после душа в колючем одеяле и наспех одевшись, он побежал на первый этаж с уверенностью в том, что сейчас поступает правильно и с надеждой на то, что Анна Петровна, несмотря на наверняка послепраздничное настроение, на работу не опаздывает.       Возле кабинета заведующей Олег на секунду остановился, прислушиваясь. Потом негромко постучал в качестве вежливого предупреждения — вряд ли она в это время кого-то ждёт.       — Ан-Петровна, можно?       — Да-да, входите, — послышался её уставший голос — то ли ещё не до конца проснулась, то ли хорошо продолжала отмечать и вовсе не спала.       — Драсте, — Олег прошмыгнул в комнату и подошёл к её столу, — Я к вам по делу. Важному.       — Ну? — Анна Петровна посмотрела на него поверх огромных очков, — Чего вдруг так рано? Что-то стряслось?       — Да. То есть нет. То есть… Вчера моего друга на неотложке в больницу увезли. Серёжу Разумовского. Помните?       — Ну? — механически повторила заведующая, словно её ничуть не касалась судьба Серёжи.       — Так вот, — продолжал Олег, — скажите, а я могу узнать номер больницы, в которую его положили?       — А тебе зачем?       — Да он вещи с собой не взял никакие. Хочу ему отвезти. Куртку там, свитер, зарядку для телефона… Ничего такого, я вам могу показать, что брать буду. Да и на входе там всё равно проверяют наверняка… Можно я съезжу?       Получив от Анны Петровны листок с адресом и даже — за такое благородное рвение в качестве поощрительного бонуса (знала бы она, что к этому рвению привело) — немного денег на такси, Олег побежал будить Шуру и собирать Серёжины вещи. Однако комната была замкнута изнутри, на стук Мальвина не отвечал, на звонки тоже.       Олега это не слишком остановило. Исполненный энтузиазмом он вернулся к себе, напихал в рюкзак самый тёплый свитер, какой только смог у себя найти, несколько пар носков с начёсом, свою зарядку (себе потом у кого‐нибудь одолжит) и свой уродский шарф, в котором он Серёжей в первый раз гулял по Воскресенке.       На такси Олег не поехал. Вместо этого сел на метро, а от него по дороге в больницу зашёл в универмаг и с полной уверенностью, что тратит деньги во благо, положил на кассу дешёвые акриловые краски, кисточки и новый скетчбук.       В регистратуре Олега направили к лечащему. Там у него проверили и рюкзак, и карманы, зачитали стандартные правила поведения и предупредили, что за ними будет присматривать санитарка на вахте.       — …Серёжа вообще очень спокойно себя ведёт, — говорил врач, ведя Олега по длинным однообразным коридорам, — Умный мальчик, понимающий, не конфликтный. Думаю, проблем быть не должно. Медсестра его уже предупредила, что ты пришёл, и он очень обрадовался. Ему, Саш, поддержка друзей как никогда сейчас важна.       И вот Олег очутился один перед невзрачной дверью, внезапно поняв, что совершенно не знает, что делать дальше.       Молча постучал в дверь. Услышал сквозь тонкие стены скрип кровати, потом медленные шаги — и вот в дверном проёме показался Серёжа: бледный, сонный, с огромными фиолетовыми кругами под глазвми, с закатаными рукавами поверх перевязок и спутанными волосами, завязанными в низкий пучок. Ужасно болезненный и всё ещё очаровательный — Олегу удалось увидеть его лишь мельком, потому что, стоило им встретиться взглядами, как Серёжа тут же переменился в лице и почти испуганно захлопнул дверь прямо у Олега перед носом.       — Где Мальвина? — послышалось через несколько секунд из-за двери.       — Я один, Серёж. Не злись, я просто…       — Ясно. Наврал, что тебя зовут Саша, чтобы сюда прийти. Молодец, догадался, что пациентов спрашивают о том, готовы и хотят ли они кого-то видеть. Пять баллов за сообразительность.       — Не язви, Серый, — Олег терпеливо выдохнул, про себя повторяя, что Серёже теперь и впредь простительны любые слова в его сторону и что, если он и правда хочет с Разумовским хотя бы помириться, нужно быть терпеливым ко всем его ответам, пусть даже самым неприятным.       — Не язви? Ты, блять, серьёзно? — было слышно, как Серёжа неаккуратно бухнулся спиной об дверь и практически сполз по ней на пол — Олег расценил это как готовность к диалогу, пусть даже через «баррикаду», — Ты устраиваешь мне вальпургиеву ночь, бросаешь меня, потом ноешь и суёшь мне неправдоподобные оправдания, но даже после того, как я их послушно хаваю, не отъёбываешся, а приходишь аж сюда, чтобы поиздеваться надо мной до последнего? И после этого просишь меня «не язвить»? Может, тебя в соседнюю палату, раз ты невменяемый такой?       — Серый, твою мать, не переворачивай всё, — Олег скинул рюкзак и опустился на корточки перед дверью, — Я знаю, что тебе трудно, но мне тоже хуёво, и я хочу…       — Тебе? — у него сжалось сердце, когда он услышал по ту сторону тихий всхлип, — Да ты шутишь, Олег. Мне нет дела уже до того, что ты хочешь, ну как ты не можешь понять. Неужели ты всегда был таким тугим, просто я не замечал? Конечно, я же вечно тебя оправдываю, хобби у меня такое… Сколько мне ещё раз и в каких формах попросить тебя оставить меня в покое?       — Да я не пойму просто, Серый, как из-за одной идиотской ошибки…       — Одной ошибки?! Конечно, ты никогда ничего не понимаешь…       — …я не знаю, как к тебе подступиться…       — …я столько от тебя за эти полгода натерпелся…       — …но я хотя бы пытаюсь с тобой разговаривать…       — …знаешь, Олег…!       — Как я могу оставить тебя в покое, если я тебе тут одиссеи слогаю, а ты ничерта не говоришь?! — Олегу пришлось сцепить зубы, чтобы не перейти на повышенные тона и не собрать вокруг себя медсестёр, готовых выставить его отсюда в любую секунду. В тайне он надеялся, что Серёжа психанёт и откроет дверь хотя бы для того, чтобы дать Олегу по морде. Может, раньше он давно бы уже так сделал, но сейчас — для Волкова эти грани Серёжиной души были не постигнуты. Наверное, потому, что он ему всегда всё прощал и они не ругались толком — так, огрызались в порядке вещей. И чем больше Олег над этим думал, тем менее вероятным ему казался успех идеи прийти сюда.       — Хочешь, чтоб я сказал, да? Хорошо… Ты только не перебивай тогда, слушай… Олег, ты… — по ту сторону двери Серёжа снова всхлипнул, и прошло несколько десятков секунд, прежде чем он собрался с мыслями, — Олег, ты вообще понимаешь, насколько ты ужасный человек? Правда, ужасный — я даже представить себе не мог, что когда ты разбрасывался пафосными фразами, мол, то, что я в тебе узнаю, мне не понравится, и всё такое… Я думал, честно говоря, что ты «Сумерек» пересмотрел и скоро рожу блёстками обсыпешь. Мне казалось — ну что такого, мы все тут травмированные, и я тоже. Что ты так более «крутым» хочешь казаться в моих глазах… А ты же правда ужасный, Олег. Ты все эти полгода строил мне глазки, убеждал меня в том, что я особенный, осознанно ко мне притирался, зная, чем всё закончится. А когда я прямым текстом тебе сказал, что догадываюсь, и попросил тебя уйти, ты не ушёл, ты продолжил петь мне эту байку про «меня особенного». Даже тогда я дал тебе время до нового года. Даже тогда я был ещё готов принять любого тебя. Я до последнего буквально просил тебя уйти и при этом не требовал оправданий за то, что ты не можешь принять решение. Я ж не дурак, Олеж… Я же понимал, что дело не только в том, что у тебя вопрос моральности: любить парня, не любить, не парня… Я всегда чувствовал, что тебя ещё что-то мучает, но никогда не спрашивал прямо. В глубине души я надеялся, что ты выше этого, лучше, что ли… Но ты… нет. Тебе не хватило мужества… даже не так, тебе не хватило человечности отпустить меня тогда, и даже сейчас, после того как ты уже сделал мне хуже некуда — всё равно продолжаешь давить. Приходишь, блять, в больницу, куда я попал из-за тебя! — голос Серёжин дрожал и казалось, что он вот-вот задохнётся от своего хриплого шёпота. Наверное — нет, точно — он бы хотел сейчас кричать, барабанить кулаками в стену, но понимал, что если сорвётся — медсестра на вахте неподалёку не даст им договорить, — Приходишь и понимаешь же, что я видеть тебя не захочу! Представляешься Шурой… Предъявляешь мне претензии, делаешь меня виноватым! Ты хоть осознаёшь, насколько мне плохо?! Я в психушке, Олег, и ты меня до неё довёл. И теперь приходишь и добавляешь, добавляешь, добавляешь…!       Потом он замолчал. За дверью Олег слышал, как Серёжа тяжело дышит, пытаясь справиться с накатывающей истерикой. Он был прав. Олег ещё до конца не понимал, на сколько сильно, но, слушая Серёжу, отчаивался всё больше. Хотелось выбить эту дверь между ними, схватить своего Серого в охапку и обнимать, обнимать и плакать вместе с ним, целовать его руки, щёки и мокрые глаза. Извиняться, обещать, что всё, о чем он наговорил, было давно и неправда…       Но всё, что Олег мог сделать — прислонить свои ладони к холодной деревяшке впереди себя, уткнуться в неё лбом и надеяться, что каким-то волшебным образом сквозь эту злополучную дверь Серёжа почувствует его тепло, откликнется на его неозвученные мысли…       — Серёж, послушай…       — Не хочу. Не хочу я тебя, Олег, слушать. Наслушался.       — Ну нет же ничего непоправимого, — да, так мама Олегу всегда говорила с тех пор, как он стал старше и начал спрашивать, почему они с папой не разводятся, — Нам просто время нужно…       — Не нам, — даже сквозь стену Олег почувствовал, как Серёжа улыбается, — Мне. Мне нужно время, мне нужна реабилитация. Мне нужно тебя не видеть, чтобы в себя прийти. У меня же планы, Олег. Я поступить хочу в Москву, учиться программированию. Проекты свои создавать, что-то для людей. Я выбраться из всего этого хочу. А ты? Ты — то, из чего я должен выбраться. Мы разные. И всё то, что случилось — одна сплошная ошибка. Спасибо, что не перебивал меня. Я закончил. А теперь уходи.       — Серый, я… — Олег вскочил на ноги, намереваясь всё-таки выбить эту дверь, но…       — Волче.       В Серёжином голосе не было ни капли злобы или обиды. Только просьба, искренняя просьба, и Олег в который раз изумился, насколько чистым, светлым, и мудрым человеком смог сделаться Серёжа в окружении грязи вокруг себя — грязи наподобие Вадима, Макаровой… наподобие самого Олега. Нежное его солнце, источающее только всеобьемлющее тепло — вот такой был его Серёжа, и Олег впитывал последние его лучи сквозь щели между дверью и полом, замочные скважины, расстояния между ржавыми петлями и сцепления между атомами в атмосфере. Ему сейчас было почти немыслимо думать, что когда-то всё это было для него, совершенно единолично. Он с самого начала ничего не заслуживал, но такова была Серёжина натура — бескорыстно отдавать, любить, греть своим внутренним теплом. И не было в этом мире никого, кто бы по-настоящему всего целиком Серёжу заслуживал, и тем более его не заслуживал Олег.       — Ты не откроешь мне, да?       — Уходи, Волче.       И всё равно на то, чтобы встать, у Олега как будто не хватало сил. Ему тоже хотелось разреветься — прямо здесь, в коридоре, на глазах у вахтёрши. Но он же мужик, мужики не плачут.       Он слышал, что Серёжа по ту сторону тоже не встаёт. Слышал его всхлипы и мелкие ритмичные удары ладонями о дверной косяк. Пытался представить его руки, плечи, дрожащие губы и мокрые глаза. Он прислонился щекой к тому месту, откуда слышался стук, почти ощущая так Серёжины пальцы на своём лице. Снять эту дверь с петель, проломить её кулаками и дотянуться, хоть как-то…       Ему хотелось остаться здесь навсегда, потому что сердце подсказывало — ближе, чем сейчас, ему Серёжа уже не будет.       Время, казалось, замерло, и Олег не знал, сколько он так провел, молчаливо сидя под Серёжиной палатой. Его растормошила медсестра — спрашивала, проводить ли его обратно.       Прежде, чем кивнуть ей, поверх оставленного под дверью рюкзака Олег снял и положил свою кожаную куртку.