De libertate.

      Рассветало. Олег потихоньку трезвел, приходил в себя, валяясь на кровати в своём комнатном углу, которая с похмелья всегда казалась ему по-особенному твёрдой. К Серёже он так и не пошёл — не нашёл в себе сил. Вадим обозвал его ссыклом, отпустил пару едких приколов и отвалил, оставив Олега в экзистенциальном кризисе и чувстве вины по самые уши. Олегу было боязно теперь за то, как всё будет завтра — уже сегодня — когда окончательно все поприходят в себя. Его прекрасные друзья в два счёта отправят его на новое социальное дно, пробив теперешнее. Клеймят «пидором» на весь детдом «Радуга» (ебать какая ирония выходит), в школе всем распиздят, что Олег Волков а-ка местный Дон Жуан, оказывается, в очко долбится. Конечно же, Олег это всё будет отрицать, а может и не будет, кто его теперь знает. Это, выходит, как в анекдоте про нюанс — у одного член в жопе, и у второго тоже член в жопе, но…       Бросая последние взгляды на дрыхнущего в койке напротив Вадика, Олег собирался с духом. Хуже не будет. А если будет — то уже всё равно. Батя терпеть учил, когда в морду пиздил, вот Олеженька и потерпит, не растает, не сахарный.       Собирался, значит. А потом ещё собирался. И ещё немного. То вставал, то обратно садился на край кровати, потом опять — по кругу. Думал о всех и сразу: о Серёженьке, о Вадике и Алтане, о Валерке думал. О том, как теперь с ними всеми вместе и по отдельности уживаться. Наверняка нужно будет идти к управляющей коменданте, просить свободную комнату, если она вообще есть. Или, может, куда-то к малолеткам, если такой вариант вообще имел право на существование.       А ещё школа… Там, наверно, проще. На уроках где-то на задней парте — помалкивать да пытаться кое-как восполнить пробелы в образовании, чтоб выпуститься по божески; после уроков — сразу драпать за школу, только не на общую курилку, а куда-то под другой угол, чтоб, опять же, ни с кем...       Пошляться по ужасным Питерским дворам до самого комендантского, а по возвращении…       «Думай, думай!» — мысленно подгонял себя Олег. Но собственная голова сейчас ощущалась ему абсолютно пустой и безидейной, как будто все мыслительные процессы разом стопнулись на этапе зарождения.       Больше всего сейчас думалось Олегу о том, что яблочко от яблони. Как бы он ни пытался не быть похожим на своих родителей, у плохих людей — плохие дети. Волков-старший, применяя свои методы воспитания к сыну, вряд ли отдавал себе отчёт в том, что перед ним просто ребёнок. Он видел в Олеге кого угодно — соперника, нахлебника, предателя, ошибку молодости — только не любимого сына. Откуда Олегу было знать, как это — любовь, уважение, взаимопонимание и, в конце концов, семья? Вот он и облажался с первой же попытки.       Серёжа ведь был прав в корне, когда сказал: откажись Олег от этого спора изначально, мир бы не рухнул, вселенная бы не слетела с орбит. Ничего страшного бы не случилось, ведь все они просто дети. Да, возможно, подрались бы — но мало ли драк в детском доме? Да, пострадала бы репутация — но разве это важнее, чем Серёжа? А теперь ни Серёжи, ни репутации, зато драка была, и, наверное, то ли ещё будет.       Время зашло до полудня. Слышно было, что «Радуга» потихоньку оживает после — у кого бурной, у кого не очень — новогодней ночи. Вадим ещё спал. Валерка, наверное, тоже спит. Дагбаев, может быть, и проснулся, но много чести ему идти к кому-то и тормошить. Сидит себе там, косячок покуривает да на тюльпаны свои ненаглядные дрочит.       Решив, что не делать ничего он просто не может себе позволить, Олег решил собрать свои последние нервные клетки в кулак и заглянуть к Мальвине… к Серёге, то есть. Но поговорить Олегу именно с Мальвиной надо было, потому что больше было не с кем. Наверняка Серёжину версию он уже знает. Теперь Волков изложит ему свою — так сказать, придёт с повинной — и спросит, мол, Шур, помоги дураку, дай совета.       «С тортиком надо было идти, что ли», — думал Олег, ковыряя плинтус у двери в комнату Мальвины и Серого. Ну вот что он ему скажет? Прости и прощай?       Решил просто постучать. Молча. Чтоб хоть немного повысить свои шансы на открытую дверь.       Секунд через пять в дверном проёме показался Мальвина: помятый, уставший, с кругами под глазами и запахом пива в радиусе метра. Увидев Олега, он тут же помрачнел и скривился.       — Серого нет. Пока.       — Я не к нему. Я к тебе.       — Ещё лучше. Меня тоже нет. Это проекция, чтоб тех, кто без приглашения приходит, нахуй слать. Всё, бывай.       — Да подожди ты, — когда Мальвина попытался дверь захлопнуть, Олег вовремя вставил между проемом свою ногу, и, оттолкнув его, ввалился в комнату.       — Совсем оборзел?.. — только и успел крикнуть Мальвина, прежде чем перед Олегом предстала картина, которую он тщетно пытался скрыть за приватностью своей комнаты.       Пахло спиртом. Не алкогольной палью, а самым обычным медицинским спиртом. Серёжи и правда не было. Были бинты и вата — валялись на столе, на кровати, под кроватью. Пара мотков новые, другие — оборванными кусками рябили в маленьких кучках.       — Это… это чё, кровь?! — Олег попятился назад, и Мальвина ловко перехватил его за плечо, разворачивая к выходу.       — Сказал же, посторонним вход воспрещён, съёбывай!       — Скажи, что это твоё, что у тебя давление, кровь из носа пошла…       — Давишь на меня тут только ты…       — Скажи, что у Серого просто на лбу рана разошлась, ну и он в ванну пошёл промыть, сейчас вернётся…       — Не вернётся, угомонись, — Мальвина уже перестал Олега из комнаты вытаскивать и тепер просто держал его под руку, — Возьми себя в руки, Волков, не ты тут жертва!       А у Олега в голове как будто что-то сдвинулось. Шуры рядом и его ответов он уже не замечал. Всё его внимание и зрение фокусировалось только на красных пянах, на грязно-белых бинтах и на мысли, которую он боялся даже внутренним голосом озвучить.       «А что, если…» — Нет! Никаких «если» быть не может, это всё — злая Серёжина шутка, чтоб поиздеваться над Олегом, помотать ему нервы, заставить переживать и всё в таком духе, и Олег, безусловно, на это заслужил, только когда Серёжа зайдёт в комнату, когда скажет, что это розыгрыш, что кровь это не кровь, а пищевой краситель какой-нибудь или кетчуп…       Ну его Серый же не мог. Он умный, он самодостаточный, в конце концов. Таких, как Олег, у него не дефицит, хоть сам Олег и побил все рекорды по мудачеству. Но это же не повод, чтоб… Или повод…       — Волков, приди в себя! — Шура, который в это время так и не смог до него докричаться, не придумал ничего лучше, кроме как залепить Олегу размашистую пощёчину, — Твоё бубнение себе под нос не поможет. Ты поговорить приходил? Валяй.       — А Серый…       — Сказал же. Нет его тут.       — Как нет… Он что… — и вот воображение уже с новой силой рисовало Олегу кровавые сцены с Серёжиным участием и всю его последующую жизнь с чувством вины за чужую родную жизнь и тоски по несвершившейся любви во время одиноких вечеров.       — Да угомонись ты, не вскрылся он, если ты об этом пытаешься спросить. С ним всё путём, в больничке отлёживается. Просто… как бы тебе сказать, — Мальвина взял паникующего Олега за плечи и усадил на Серёжину кровать, — Нервный срыв. У него такое бывает, ты ж его знаешь… Ну, ты же об этом знаешь?       Олег знал. Узнал об этом относительно недавно, в середине декабря, на одном из их с Серёжей немногочисленных «не-свиданий», как они в шутку называли свои иногдашние вылазки в город в компании исключительно друг друга.       — Ну не хнычь, Серый, там ничего страшного, — оба мокрые от снега и холодного пота, они поднимались по ступенькам на свой этаж после долгой прогулки пешком туда и обратно до школы — не той, в которой они учились, а другой, потому что случайно от одноклассников узнали, что там, за той другой школой, залили импровизированный каток.       — Легко тебе говорить, на тебе всё, вон, как на собаке… — Серёжа, конечно, старался держаться «мужиком», но рядом с Олегом у него уже сбивалась любая спесь, и порой он позволял себе даже хныкать, как вот сейчас — поджимал дрожащие губы и вытирал промёрзлыми рукавами редкие слезинки с розовых от холода щёк.       — Сам виноват. Говорил тебе: держись за мою руку. Но нет же, ты у нас сильный и независимый. Тоже мне, фигуристка нашлась… Ты хоть раз в этой жизни на льду вообще стоял дольше пяти секунд?       — Да не в этом дело… я ж говорю, я у края за ветку зацепился…       — Сначала ты говорил, что камень…       — Ну да, за камень. Не перебивай меня. В общем, это не я, это обстоятельства.       — Обстоятельство ты моё… — смеясь, стягивал с Серёжи Олег куртку — аккуратно, чтоб не задеть ушибленную кисть, — У тебя точно не перелом?       — Да какой там, — тот подавленно шмыгнул носом, медленно вытягивая пострадавшую руку из рукава, — Даже не вывих. Выглядит вроде нормально, только опухла и синяк огромный. Сможешь к медсестре за мазью сгонять?       — Мигом, — кивнул Олег и уже собирался стартовать, но Серёжа свободной рукой схватил его за предплечье, — Чего ещё?       — Ну не сейчас. Потом. Вечером, — неуверенно промямлил Разумовский, — Посиди ещё со мной… чуть-чуть.       — Так уже вечер, — вопросительно уставился на него Олег. Не мог он ещё привыкнуть к таким вот моментам нежности, когда Серёжа становился мягким, застенчивым и смущённым, сбрасывал всю свою колкость и сам, добровольно тянулся к нему, — И ты ж сам всю дорогу домой ныл, как рука болит…       — Ну болит. Ну вечер. Ну и иди тогда, и мази мне никакой не надо, — однако моменты подобные быстро сникали, потому что такая была Серёжина натура, и даже «Волче» на неё пока что влиять был не сильно в состоянии.       — Серый, не дуйся, — Олег за здоровую руку подтащил Серёжу к себе, приобнял за пояс аккуратно. Наклонился к нему, почти носом его волос касаясь, — Тут я. Никуда не денусь. А чтоб рука не болела… Ну, хочешь, поцелую?       — Руку? — обиженное выражение лица Серёжа не сменил, но глаза скосил довольно.       Отвечать на уточнение Олег не стал. Коснулся губами сначала мягких рыжих волос, потом пальцами их чуть отодвинул, заправил за ухо, медленно целуя Серёжу в висок, в лоб, в щеку — и потом уже куда придётся, пока Серёжа наконец не разворачивается к нему, не закидывает больную руку к нему на плечо, второй за шею обнимая. Когда Олег его в губы целует, то он улыбается — довольный, что Волче ведётся на такие его мелкие провокации, что может себе позволить с ним повыёбываться немного, нужным себя ещё больше почувствовать… любимым, что ли…       Когда Олег начинает целовать его в шею, расстегивать пуговицы рубашки, Серёжа его не останавливает. Знает, что под рубашкой ещё футболка, что на этом Олег и остановится, и вообще тут где-то валяется Олегов свитер, в котором Серёжа спит… и что вообще им до большего ещё далеко, и Олег вряд ли об этом думал даже. Рано ещё, учитывая его гетеросексуальные взгляды на жизнь, с которыми он жил все свои семнадцать долгих лет…       И правда, Волков стягивает с него рубашку и дальше не лезет, только берет его руки в свои и тоже целует аккуратно.       — Сильно болит? — спрашивает как бы извиняясь, когда Серёжа тихо шипит, дёргая больным запястьем, — Дай посмотрю. Синяк какой большой… Серый, а это че за фигня?       Так и узнал. Странно получилось, что так поздно. Может, из-за того, что в детском доме холодно, в школе холодно, а на улице холодно в два раза больше, и с открытыми руками Олег Серёжу почти не видел. А когда видел — то не присматривался. Не знал же, что надо бы, да и легко не заметить в мрачном электрическом свете детского дома паутинку тоненьких побелевших полосок на руках.       Они потом с Серёжей долго очень об этом всём говорили: он Олегу чуть ли не биографию каждого шрама рассказал. Волков не понимал, как ему к этому относиться, потому что раньше с таким не сталкивался. Жалеть себя Разумовский не давал, осуждать его Олег тем более не собирался. Конечно, в глубине души он считал, что таким занимаются только психопаты и долбоёбы, но Серый — исключение, у него просто жизнь тяжёлая. Единственное, что Олег для себя из этого нерадостного открытия вынес — что с тонкой Серёжиной душевной организацией он будет очень осторожным и никогда не станет причиной вот такого его сдвига.       — Всё я знаю, — огрызается на Мальвину Олег. Осторожно касается пальцами окровавленых бинтов, — Только такого ещё не видел.       — Слабонервный нашёлся, — фыркнул Шура, — Чё, крови боишься? По тебе не скажешь.       — Одно дело кровь, когда тебе кто-то по морде врезал. Ну или об чужую кулак разбить. В крайнем случае — от неуклюжести где-нибудь… Но не так же…       — Короче, — Шура, мягко говоря, недовольный присутствием Олега на Серёжиной (и, в конце концов, своей) территории, поторопил его к логичному завершению визита.       — Так я не пойму. Серый, как ты говоришь, психанул, наделал делов, а потом его вдруг попустило, он осознал свои ошибки и сам ушёл в больницу… чтобы что?       — Не сам. Его на неотложке забрали.       — Что?! — Олег чуть с кровати не упал, — Ты ж сказал что всё ок! Он чё, в реанимации?!       — Ни в какой он, блять, не в реанимации! Успокойся. Не дай бог. Жив, здоров.       — Невредим?       — Не смешно. Но там ничего серьёзного, он отписывал мне. Что, типа, психанул, перенервничал, протрезвел не до конца… Да чё мне тебе отчитываться вообще, если всё это из-за тебя, чертилы? Иди вон отсюда, Серый не твоя забота. Ты уже позаботился…       — Саш! — Мальвину по имени Олег называл редко. Он вообще иногда забывал, что у него существуют формы имени «Саша» и «Александр». Сейчас подумал, что, может, как в какой-нибудь грусной и важной кинокартине, состроит скорбное выражение лица, вложит пронзительный смысл в обращение, и ему поверят, его простят, поймут и всё в таком духе. Но кинематографического чуда не произошло, хотя молебный голос, который Олегу давался нечасто, всё же немного подействовал. Шура закатил глаза, фыркнул, но продолжил.       — Короче, вы ж в медпункте были, когда Серому плохо было. Ну Тамар-Ванна и решила его проведать — вдруг ему хуже стало? Ну и увидела, что стало… Забила тревогу, позвонила заведующей, перевязала Серёге руки и вызвала неотложку. Там, естественно, поспрашивали: кто, что и почему. Вызвонили нашу штатную мозгоправку, которая с Серёжей периодически разбиралась. Она им предоставила всю его «историю болезней». Ну и, короче… Хотят по полной его лечить. Типа, диагноз ставить, чё-то прописывать. И на время в диспансер положить, под наблюдение, типа. Говорят, не на долго, месяц плюс-минус. Сейчас ещё каникулы, плюс начало семестра — так что пропустит Серый не много. Он умный — догонит, перегонит и ещё с золотой медалью выпустится.       — Хреново… — выдохнул Олег спустя несколько секунд молчаливого обдумывания услышанного.       — Да, может, и к лучшему, на самом деле, — Мальвина пожал плечами, — если ему там реально помогут. Может, выйдет и правда здоровым и успокоенным. Покопаются у него там в голове, достанут чё не надо… может, ему и легче станет.       — Покопаются в голове… — машинально повторил Олег и вдруг подумал, что если Серёге там что-то вколят, язык ему развяжут и заставят все свои психотравмы рассказывать, он же и о нём… — Бля, Шур, а ты не знаешь… Серый им про меня что-то не собирается…? Или уже…?       — Эх, Волков, — Мальвина снова закатил глаза и осуждающе так, презрительно скривился, — Какой же ты Волков? Ты крыса трусливая, которая только за свою тоненькую шкурёнку и волнуется. Всё, рассказ окончен. Вали отсюда. Бинты оставь, я сам выкину.       Олег встал с кровати, но ошмётки бинтов из рук не выпустил, а начал, сам не зная зачем, засовывать в карманы джинс. Мальвина в ответ на это рассмеялся почти истерично.       — Ты что, тоже с катушек слетел?! Совсем уже? На кой черт они тебе? Мумию себе сделаешь из них, искусственного Серёгу, типа? Или приворот на крови? Чё, местным магом заделался, а, Волков? Или тоже решил руки расхерачить, и этими бинтами перевязаться? Господи, да хоть повесься на них, только уйди, блять, из этой комнаты, из жизни моей уйди, ты достал меня, Волков, ты знаешь? — его вдруг, всегда спокойного и сглаживающего углы, понесло, — Ты хоть знаешь, сколько я про тебя наслушался за эти полгода?! Олег то, Олег сё… А как он тебя полюбовно называл: «Волче»… Ты и секунды внимания его не стоишь, ты это хоть понимаешь?! — где-то между Сашиных слов Олег успевал кивать, но тот этих миниатюрных жестов не замечал. Мальвине просто хотелось выговориться наконец-то, потому что, что бы там кто не думал, а Серёжа был ему другом. И Мальвина за него очень переживал — как он думал, в отличии от Волкова, искренне, — Да ни черта ты, псина сутулая, не понимаешь! Расслабься, ничего про тебя никому Серёжа не расскажет. Он не ты, он близких не предаёт. Но ты не раскатывай губу, ты ему уже не близкий — это так, считай, последняя акция на прощание. А теперь забирай эту хрень, раз тебе так надо, и, правда, вали отсюда.       И Олег наконец-то с которого раза выполнил эту Сашину просьбу.