Calico

Нейтан честно пытался узнать, не было ли у его кота хозяина, он спрашивал жителей двора, где его подобрал, даже разместил объявления в своих социальных сетях, но никаких результатов это не принесло, за все прошедшие три недели если кто и отзывался, то с желанием просто кота приютить. Но за это время сам Чен настолько сильно к забавному зверьку привык, что отдать его кому-то, кроме старого хозяина, он просто уже не смог бы. Он уже даже привык, что теперь приходится делить всё пополам, (за исключением того, чего котам ну совсем точно нельзя), и что его личное пространство теперь у них тоже одно на двоих, потому что кот оказался тактильным до невозможного и с рук слезать отказывался наотрез. Вопреки ожиданиям, от появления животного в доме не случилось никакой катастрофы, даже до знаменитых ночных «тыгыдыков», которые парню пророчили, дела не дошло. Кот просто сворачивался клубком рядом и мирно сопел до самого рассвета. Единственной проблемой для Нейтана оказалось то, что зверьку постоянно нужно быть рядом, настолько близко, насколько это вообще возможно: если Чен садился даже на секунду, меховая задница сразу же находила себе лежанку на его коленях. Согнать его было трудным решением морально, но если парень этого не делал, то в итоге так и засыпал, убаюканный теплом и мурлыканьем. В жизни Нейтана стало так много забот, но все они были настолько приятными, что пережитые неудачи отошли на второй план. Он даже на работу после учёбы шёл с улыбкой искренней, а не наигранно-выученной, как прежде, а после смены больше не искал ответов на какие-то свои вопросы в переплетении улиц, а спешил домой, потому что теперь его там преданно и верно ждали. Привыкший к одиночеству Нейтан даже не догадывался, что способен полюбить кого-то так сильно просто за то, что тот есть, но он готов был поклясться: ещё немного, и он превратится в того самого человека, который фотографирует каждый кошачий вздох и показывает всем, кому только может, и во время рассказов переходит на умилённое сюсюканье, потому что устоять перед кошачьим очарованием невозможно. С появлением кота у Чена словно появился уголок спокойствия и безмятежности, и вместо шумных тусовок он теперь предпочитал проводить время дома, просто лёжа на полу с котом на груди и читая какую-нибудь книжку. Непременно вслух, потому что ему казалось, что животному тоже будет интересно. Адекватного имени коту, к слову, так и не придумалось, поэтому он так и остался просто Котом. Кот, в общем-то, в имени особо сильно и не нуждался, потому что звать его не приходилось вовсе — тот неизменно ждал возвращения Чена на комоде в коридоре, а после просто не отходил от него ни на шаг, следуя по пятам как самый настоящий хвостик, но оставить его совсем безымянным было как-то неправильно. Бывало, конечно, что нежное и ласковое «Кот» сменялось возмущённо-обиженным «Горгулья, блять», и происходило это чаще по вечерам, когда Нейтан заваривал чай и садился за выполнение домашнего задания. В самый первый вечер Коту парень выделил отдельную кружку, но тот упрямо продолжал хлебать из его самой любимой, да рвался именно к ней с таким упорством, что в первую неделю дело доходило чуть ли не до драки. Конфликт разрешился, когда кружка в результате этой глупой борьбы оказалась на полу и со звоном распалась на атомы. В результате животное и завоевало почётный титул горгульи, а Нейтан на место разбитой кружки купил сразу две новые. Одинаковые, во избежание новых попыток захвата его собственности. Это же прозвище использовалось и по утрам, когда Чен готовил себе одежду и уходил умываться, а когда возвращался, находил Кота лежащим на своей толстовке, ровненько на груди, поэтому теперь вставать ему приходилось раньше, чтобы было время спокойно очиститься от шерсти. Сильнее совершенно ненормальной любви Кота к чаю, рису и водным процедурам парня удивляла только его сообразительность. Тот, казалось, действительно понимал каждое сказанное слово, и Нейтан готов был поклясться, что несколько раз даже получал от него ответ. Своеобразный, конечно, и не точно, что он сам для себя это всё не надумал, но факт оставался фактом — Кот понимал. А ещё он с поразительной точностью чувствовал, когда становится больно, поэтому спать ложился чаще всего либо на подушке, растягиваясь над кудрявой макушкой мохнатым ореолом, либо на пояснице, если парень спал на животе. Чен сначала относился к этому скептически, но боль ведь правда утихала, поэтому на утро он просыпался бодрым и без какого-либо дискомфорта. Друзей Нейтана Кот не особо жаловал, но относился к ним лояльно, если те вдруг переступали порог их квартиры. И для Чена Кот в такие моменты открывался совсем с другой стороны: к нему зверь по-прежнему ластился и проявлял свою кошачью любовь как обычно, но если вдруг кто-то другой пытался погладить или как-то иначе проявить внимание, он угрожающе шипел и даже пускал в ход когти. Их, конечно же, Нейтан заботливо подстригал, но от царапин это мало помогало. Он не ревновал и на взаимодействия парня с приятелями реагировал спокойно, просто очень не любил, когда пытались потрогать его самого. В конце-то концов, не для них он по несколько часов прихорашивался и старательно умывался. Экзамен Нейтан так и не пересдал, поэтому работать теперь приходилось ещё больше — без стипендии с деньгами стало туговато. Его зарплаты, конечно, и раньше было достаточно, чтобы покрывать расходы на жильё и прочие нужды, но на летние каникулы у него были свои планы: махнуть куда-нибудь на побережье на пару деньков, а потом отправиться в автомобильное путешествие в горы. И он просто не мог и не хотел позволить ничему и никому его планы испортить, потому что о полноценном отдыхе парень мечтал уже второй год. Да и Кота ведь спокойно можно взять с собой. Много места тот не занимает, просто прикупить ему поводок со шлейкой и в путь, прямиком к вековым секвойям и заснеженным вершинам. Домой Чен возвращаться стал за полночь, поэтому коту уделять так много внимания, как раньше, у него не получалось чисто физически — времени на выполнение домашних заданий и сна и так оставалось поровну, поэтому отвлекаться было некогда. Кот первое время капризничал, но свыкся и возвращения парня ждал теперь не в прихожей, а на кухонном стуле, откуда перемещался в кровать, стоило только экрану ноутбука погаснуть. В душ зверь тоже больше не ломился, потому что словно понимал: если шерсть намокнет, её придётся долго сушить. Мытьё посуды и простейшая уборка теперь тоже откладывались «на потом», и Нейтан, почти твёрдо уверенный в том, что утром оставлял посуду в раковине, неоднократно ловил диссонансы, когда вечером обнаруживал её чистой и убранной. Аналогичное происходило и с одеждой — то, что с утра, вроде бы, оставалось небрежно валяться на полу или на спинке дивана, вечером обнаруживалось аккуратно висящим на спинке одного из стульев. А один раз Чен с утра вдруг обнаружил, что, оказывается, доделал задание, которое, как ему казалось, не осилил ночью. Думать об этом, даже перед сном, совершенно не было времени, да и стоило только голове коснуться подушки, как в мыслях наступала кромешная темнота, поэтому всё списывалось на забывчивость из-за банальной усталости. Нейтан чувствовал себя виноватым, поэтому накупил Коту разных игрушек, от которых, по словам продавца, обычные кошки были в восторге, но его кот, необычный, не удостоил их даже взглядом, потому что кроме новоиспечённого хозяина, казалось, его не интересовало ничего в этом мире. В его отсутствие, конечно, он честно попытался погонять по полу звенящий мячик с каким-то мохнатым и хвостатым недоразумением внутри, но наблюдение за птичками с подоконника оказалось занятием куда более интересным. С Ченом играть тоже было интересно и даже весело, но дело было отнюдь не в предложенных ему игрушках, а в том, как тот улыбался, когда Кот тащил ему что-то из своей «добычи», поэтому в одиночку зверьку уже не игралось. Нейтан извинялся перед ним, по несколько раз в день извинялся: и перед тем, как уйти на учёбу, и перед тем, как заснуть, и его сердце разрывалось каждый раз, когда в ответ на свои извинения он получал шершавые кошачьи поцелуи куда придётся и любовные бодания.