Комплекс неполноценности

Мичи Сато действительно больше не объявлялся, хоть и угрожал, что этот удар Йосано с рук не сойдёт — и за клевету они ответят. Дазаю больше всего не хотелось лезть в эти разборки, ибо одно дело — признаться друзьям и близким о том, какой ужас с тобой произошел, и совсем другое вновь рассказывать это незнакомому человеку, который вынужден будет копаться в этой истории и проверять ее поминутно. Осаму и так не решался на это все эти годы, сейчас настало время поставить точку в этом вопросе. Однако, не все проблемы исчезают так легко. Еще у Верлена Накахара обещал поговорить с ними о переезде. Как минимум, сейчас у него будет достаточно денег и сил, чтобы это стало возможным. Чуя никак не мог предугадать их реакцию — в один момент им просто плевать на его решения или желания, могут сказать «делай, что хочешь», в другой момент он может наткнуться на агрессию и полные запреты с их стороны. Накахара даже не знал, как начать — откровенных и близких разговоров у него с родителями практически не было, обсуждение каких-то скучных тем или старых знакомых Чуе было максимально не интересно, даже если мать пыталась затащить его в подробности каких-то сплетен. Отец в этом плане обходился лишь скучными раздражающими нравоучениями или гневом, в попытках сделать Чую «настоящим мужчиной», научить каким-то своим понятиям и правилам поведения. Накахара всегда испытывал раздражение к нему в этот момент, и Чуе было невыносимо от мысли, что он ненавидит их обоих. — Мам, — Чуя подходит к ней, пока она сидела в гостиной на диване, что-то смотря на телевизоре. У него не было никаких предположений, как мать может отреагировать и как пойдёт их диалог, но он уже решился сказать об этом, поэтому Накахара присаживается рядом, надеясь, что сможет заполучить ее внимание, — знаешь, я думаю, мне легче будет ездить в университет и на работу, если я буду жить отдельно, ближе к центру. — Ну, может быть, и будет лучше, — как обычно, особой заинтересованности она не проявляет. И с одной стороны, это играет на руку. С другой стороны, конечно, ему обидно за такое равнодушие — Накахара вспоминает взаимоотношения в семье Осаму, и ему становится больно. — Я хочу переехать от вас. — Переехать? — она самую малость удивляется, все же повернув к нему голову, — и куда? — Пока не знаю, я собираюсь найти квартиру. — И как ты будешь один жить? Не страшно? Чуе хотелось съязвить, что он и так почти всю жизнь словно жил один, ибо с родителями контактировал только во время ссор, но решил тактично промолчать. — Нет. Приучусь к самостоятельности, оплачивать тоже сам буду, — по большей части, Чуя говорит то, что она желает услышать, и это должно сработать. После долгих расспросов и обсуждений того, как Накахара собирается съезжать, ее лицо искажается и все больше в нём читается недоверие к этой затее. Чтобы Чуя съехал от них в таком раннем возрасте, жил один, делал, что хотел — и никто не будет контролировать, как он учится, одевается, кого водит домой и чем занимается. Да еще и без видимых на то причин кроме собственного «хочу» он собирается съехать из дома. И Накахара понимает, что идея глупая к моменту, когда мать быстро утомляется от него, а в дверях появляется отец. — Чуя хочет съехать от нас поближе к учебе и работе, — начинает женщина, в ее голосе нет ни поддержки, ни осуждения — лишь скептическое отношение к этой затее, словно это будет совсем лишним. И Накахара очень сильно не хотел подключать к этому разговору отца, надеясь после поговорить с ним отдельно или же, что мать просто поставит его перед фактом их совместного решения, но все вышло совсем не так. — Глупостями не занимайтесь, куда он съезжать собрался? — Я могу жить отдельно, от вас даже помощи не понадобится, — Чуя старается говорить спокойно и прямо, убеждая в том, что он уверен в своем решении — ему так будет лучше. Однако, если с матерью найти общий язык он еще мог, то с отцом вряд ли. — И зачем тебе жить отдельно? — Ну, чтобы вам не мешать и в университет не опаздывать, — да, Чуя не мог не съязвить. — Знаю я тебя, как только переедешь снова начнёшь своих дружков в гости водить, а то и хуже, — мужчина ставит дипломат на стол, начиная расстегивать пуговицы на пиджаке, а после поворачивается к рыжему, — так что никуда ты не переедешь. — Верлен съехал в восемнадцать. — И что в этом хорошего? Ты хочешь быть, как Верлен? — А что в этом плохого? У него все прекрасно. — Ну, это ты так думаешь. И Верлен уезжал учиться, а не просто потому что ему так захотелось, — разговор начинал переходить на более горячий тон, и Накахара обычно в такие моменты сам не мог остановиться, — так что хватит постоянно выставлять нас врагами. — Я не выставляю, я просто хочу жить один, потому что жить с вами невозможно, — Накахара действительно злится. — Хватит. Тебе уже давно пора бросить свою бесполезную работу и заняться учебой, а то занимаешься чем угодно, только не важными делами. — Забыл поинтересоваться у тебя, — Чуя фыркает и разворачивается на месте, чтобы уйти на второй этаж. — Что ты сказал? — Что слышал, — Накахара захлопывает дверь, намекая как бы на то, что их разговор он считает законченным. Примерно на такой результат он изначально и рассчитывал — Чуя закрывает за собой дверь и тут же опускается на пол, запуская ладонь в рыжие волосы. И так происходит постоянно — пока Чуя учится в университете, он словно на привязи у собственных родителей, которые будут третировать его за каждую мелочь, а после всю оставшуюся жизнь упрекать за помощь и прививать чувство вины за то, что Накахара не падает им в ноги за их «помощь». И Чуя жил так всю свою жизнь: в кромешном одиночестве, без любви и поддержки — от своих родителей он получал только агрессию. Накахара держит себя в руках и старается здраво оценивать ситуацию. В душе все еще грелась надежда, что что-то можно исправить. *

«они снова достают меня.»

Накахара снова пишет Верлену — хотя обычно за жалобы брату его ругали еще больше, мол, он жалуется на родителей и выставляет их в плохом свете, но Чуя не переставал так делать, поскольку это было единственным утешением для него. Жаловаться он, в принципе, не любил, но Поль иногда имел возможность действительно помочь кроме сочувствующих слов и жалостливых взглядов. «Почему?»

«мол, я не успеваю учиться из-за работы»

«хотя я успеваю. и успевал бы больше, если бы они не срали меня за все на свете».

Чуя даже не стал говорить о том, что они хотят прийти к нему на работу, чтобы посмотреть на кофейню. Накахаре никогда не нравилась их озабоченность его жизнью, которая в один момент абсолютно их не волнует, в другой — они хотят испортить все, что он строил долгим трудом. Даже их тупой запрет на общение с Ацуши, который остался его единственным другом спустя столько лет. И сегодня он был в еще более дерьмовом настроении, Накахара знал чем может обернуться этот поход — ссоры на публике уничтожали его каждый раз по-новому, когда Чуя как-то косячил, либо делал что-то не так, и его отчитывали при посторонних. При учителях, незнакомцах, классе — у Накахары подобные сцены вызывали такой адский стыд, который заставлял его хотеть умереть, исчезнуть в момент, провалиться под землю и никогда не появляться больше в этом мире. Все отходит на второй план, невозможно думать ни о чем другом, когда происходит такое. Все так не вовремя навалилось на них. Все дерьмо происходит под вечер — и не зря у Чуи весь вечер было плохое предчувствие. Он даже не замечает в какой момент на пороге кафе эти две фигуры — сердце ухает в пятки, а сам Накахара замирает на месте, желая остановить их до того, как они войдут. — Какая-то привокзальная забегаловка… — грузно выдыхает мама, оглядываясь по сторонам — но говорит она намерено тихо, чтобы её слышал только отец. Чуя, не думая, тут же подходит к ним, уже предчувствуя что-то нехорошее — их присутствие в его жизни никогда не сулило ничего хорошего. Отец также презрительно осматривается по кругу, внимательно изучая интерьер и персонал — Накахара знал, что Йосано ловко справляется даже с такими людьми, как его родители и достойно держит лицо, умеет расположить любых посетителей. Но даже она окажется бессильной перед их снобизмом. — Зачем вы пришли? — тихо спрашивает Чуя, остановившись возле родителей. Он старался говорить так, чтобы другие не слышали. — Мы уже даже к сыну на работу прийти не можем? Давно хотелось увидеть, где ты пропадаешь целыми днями. — Это лишнее. Хотя о чем он — Чуя уже давно привык к тому, что разговаривать с ними бесполезно. Они оба слишком зациклены на себе, им плевать на его мнение и чувства — Накахара никогда не существовал для них по-настоящему. Как человек, как личность и живое существо — для них он всегда был чем-то вроде удобной функции рядом, возможностью самореализоваться за его счет, несмышленым итогом их совместной жизни. Чуя, как ребенок, не представлял им ценности — исключительно как недоразумение, которое обязано быть у каждого. — Да уж, такое себе местечко, и тут ты пропадаешь целыми днями вместо учебы? — тут же говорит отец, и Накахара уже был готов сгореть со стыда, не говоря о последующих их словах. Взгляд отца зацепился за Дазая, что просто молча стоял у своего рабочего места, также заинтересованно рассматривая родителей Чуи. Знакомиться с ними у него желания не было, хотя Накахара знал, что в нужный момент его родители могут внезапно начать вести себя показательно ласково на людях — все ради чужого одобрения и похвалы. — Еще и с инвалидом работаешь. Чужой взгляд упал на Дазая, и эта фраза вызвала чувство дикого отвращения к ним. Дазай не инвалид. И Чуя никогда не позволит им так отзываться о нём. Не в его присутствии хотя бы — Накахара крайне злится сейчас, но он совершенно бессилен, и все это понимают — что особенно ужасно печально. Дазай смотрит на Чую внимательно, словно желая поддержать сейчас, но это, пожалуй, именно та граница и тот случай, когда он не может ничего сделать. Ни сказать, ни защитить — вовсе не из-за того, что не хочет. Так складываются обстоятельства. Накахара готов разойтись в ссоре прямо сейчас, но он сдерживается, не желая позориться еще сильнее. — Хватит. Иди домой, — Чуя говорит резко и топорно, пытаясь сдерживать свои эмоции. Он держится профессионально, хоть и хочет устроить скандал прямо сейчас, ибо эмоции зашкаливали. Дома их так или иначе ждал бы разговор. Начиная с недавней ссоры из-за того, что Накахара просто захотел жить отдельно — и ведь это совсем никак не портит их жизнь, даже наоборот, часто он слышал о том, как он им мешает и что без него могло бы быть намного лучше. Чуя помнит все это, помнит все оскорбления и уничижительные слова, и все же понимает — их главная цель и задача вовсе не любить его, не воспитать из него достойного человека, а только самоутверждаться и возвышаться над ним за счет своего родительского авторитета, от которого и так остались одни лохмотья. А главным их рычагом давления по-прежнему оставались деньги. — Не указывай мне, — отец огрызается, но мать сильнее сжимает его локоть со скучающим видом и тянет к выходу. — Пойдём, мне уже надоело здесь, — говорит женщина и направляется к выходу вместе с мужчиной, а Накахара провожает их взглядом. Затылок сверлят сочувствующие взгляды Дазая и Йосано, но говорить с ними сейчас совершенно не хотелось. Хотелось провалиться на месте.

***

— Как ты мог такое ляпнуть прямо там? — Чуя злится. Неистово злиться с полным отчаянием и нескрываемыми эмоциями, словно сейчас выливалось потоком злости вся печаль и боль, что скопилась — знать им о ней не обязательно, но скрывать её уже просто невозможно. Словно все это происходит не с ним. Снова он оказывается здесь — там где он не обязан оправдываться, не обязан говорить с ними в принципе после их жестокости и агрессии в его сторону. Чуя злится, глядя в глаза отцу, что был сейчас не менее зол — и Накахаре младшему даже было плевать, что он снова один против двух и снова у него никаких шансов. Снова их кухня превращается в поле боя, где Чуя стоит у одной части стола, а отец сидит напротив, пока мать заваривает чай и что-то делает на фоне. — Вы специально пришли опозорить меня? — Замолчи и не повышай голос, — и это служило ответом, — сам то видел, где ты работаешь? — Где? — В забегаловке, не удивлюсь, если и контингент там соответствующий. — Тебе всегда все не нравится. Тебе не нравится как я выгляжу, как я учусь, как я работаю, тебе не нравлюсь я. Может быть, я съеду и ты меня больше не увидишь? — Ты слишком много о себе думаешь! Если думаешь, что можешь продолжать вести себя, как хочешь. Ты уволишься оттуда и займешься учебой, а если захочешь переехать — можешь попрощаться с образованием. Чуя замирает на месте. С одной стороны он знал — они будут шантажировать его, если не деньгами, то угрозой перестать оплачивать образование. С другой стороны — он ни за что не готов оставить ни свою работу, ни своего Дазая. Даже за такие угрозы. — Ты не посмеешь, — менее ядовито рычит Накахара. — Еще как посмею. А теперь марш в свою комнату, пока я тебя не наказал. — В угол поставишь? — Поговори мне. Больше Чуя не хотел никого видеть. Кажется, его жизнь пытаются разрушить всеми силами главные в ней люди — его родители. Они никогда не желали ему добра, он знает это. Все их поступки всегда были нацелены на вред ему — прежде Накахара справлялся с ним. С огромным трудом, но справлялся, находил в себе силы заново, находил заново друзей, поднимался с пола, когда падал. И их всегда это бесило — бесило, что сломать Чую невозможно. Впервые он захотел начать самостоятельную жизнь и стал совершать важные шаги к этой цели, как его сбрасывают с облаков на землю, показывая его место. Что вести Накахара может себя лишь так, как хочется им — все остальное неправильно. И Чуя чувствовал с самого утра, что его прошлая затея не пройдёт мимо бесследно, что точно начнётся нечто ужасное. Накахара запирается в комнате и уходит в себя еще больше. Если минуту назад его голова и сердце были полны гнева, то сейчас он был охвачен легкой паникой. Он не станет увольняться — хотя папа точно настоит на этом. У него больше нет выхода, как справиться с этим и нет выбора — если он не хочет лишиться всего чего достиг. Заставлять его выбирать между Дазаем и собственным будущим было слишком жестоко. Накахара тут же залезает в телефон. Он хочет написать хоть кому-то, но в голове не укладывается ничего — сложно сформулировать хоть одну адекватную мысль. Слов не хватало. Чуя в нервном состоянии пишет Верлену, понимая, что сейчас он единственный, кто может сказать что-то дельное по ситуации.

«я не могу больше»

«сегодня они зачем-то пришли ко мне на работу, мало того, что опозорили, так еще и сказали, что если я продолжу общаться с дазаем, то они не будут оплачивать мою учебу»

«я не знаю, что делать. они угрожают в этот раз серьезно, я не хочу переставать общаться с дазаем»

Накахара поднимается на кровать, утирая глаза от лишней влаги. Верлен отвечает ему, на удивление, достаточно быстро, что слегка снижает тревогу. Чуя думал написать Осаму, но боится потревожить лишний раз своими эмоциями. «О боже, они что опять?» «Не переживай, малыш, они ничего тебе не сделают. Если хочешь, можешь приехать ко мне» Накахара вновь утирает влажные покрасневшие глаза и тут же включает голову. Сбежать к Верлену — звучит как идея, к тому же брат сам предлагал ему приезжать каждый раз, как родители начнут доставать его, и сейчас именно та ситуация. Вместе они явно что-то придумают. И следом приходит еще одна смс: «Я поговорю с ними, так что трогать они тебя не будут» Чуя громко вздыхает и приходит в себя за несколько секунд.

«спасибо тебе»

«я приеду завтра?»

Он ни секунды не думает: ни о том, что будет меньше видеться с Дазаем, ни о том, что его могут не отпустить, что стоит предупредить Йосано о том, что теперь он будет жить чуть дальше. Да, звучит безумно — Накахара просто собирается сбежать из дома, но в этот раз не на пару часов, а, возможно, на пару недель. Или даже больше. «Да, можешь. Если все совсем плохо» Все было ужасно. Намного хуже, чем просто плохо. Чуя тут же сползает с кровати, подходя к шкафу, чтобы достать из него рюкзак побольше, следом скинуть в него необходимые на первое время вещи. У него их и так было не так уж и много, уместится больше половины — в крайнем случае возьмет что-нибудь у Верлена, не так уж тот и жаден. Возможно, он всегда был готов к такому — не слишком запасался одеждой и собственными вещами, зная, что быстро съедет отсюда. Чуя складывает вещи в рюкзак и тут же пишет Осаму, что завтра уезжает в Токио, и они могут встретиться на железнодорожной платформе, если тот хочет проводить его. У Осаму было много вопросов, но пытаться сейчас что-то обьяснить ему бессмысленно — Накахара в таком настроении, что наговорит лишнего или покажется ему жалким. Коротко обещает рассказать завтра, если Дазай придет.

***

На следующий день Чуя встал достаточно рано. У него была наличка на черный день, которую он вытащил из-под матраса. Накахара незаметно выходит из комнаты с рюкзаком на плечах и быстрым шагом направляется в прихожую, минуя кухню, чтобы не общаться сейчас ни с кем. Хоть и напряжение буквально витало в помещении после вчерашней ссоры. Чуе было плевать, он ни с кем не хотел разговаривать. — Ты куда так рано? — спрашивает мать, выходя из ванны в своем халате и с полотенцем на голове. — Куда надо, — тут же отрезает Накахара, явно не желая идти на диалог. — Не поняла, — ее вид становится еще более строгим. Чуя достаёт из кармана ключ, сперва открывая дверь, после хватая с вешалки куртку на всякий случай и бросая ключ куда-то на тумбу в прихожей, — куда ты собрался? — Подальше от вас. Накахара выбегает из дома, надеясь, что за ним не пойдут. Он успокаивается за несколько метров до автобусной остановки, еще прошлым вечером Чуя кинул их номера в черный список, чтобы ему не звонили весь день. Настроение по-прежнему было скверным и ничего не давало ему надежды на улучшение ситуации — только непонятная тоска и печаль вселялась в его голову. Накахара отбрасывает лишние мысли, садится в автобус, включает «Truce» в наушниках и по пути отвечает то Верлену, то Дазаю — он все же приедет попрощаться с ним, и Чуе становится чуть легче. Ему всегда становилось легче от мыслей про Осаму — словно этот глухой парень внезапно ему открыл новый мир, не только мир жестов, когда вы понимаете друг друга без слов. Дазай просто был удивительным, он помогал Накахаре принимать себя со всеми своими недостатками, вопреки тому, что и сам Осаму и не мог отпустить многие проблемы и тараканы в своей голове. Чуя смотрел на мир его глазами и слышал его также — в нём больше не было места предрассудкам, комплексам и стеснению, он все еще помнит с каким взглядом Дазай рисовал его с натуры и все еще помнит, как они целовались в ночи. Так жарко и страстно, словно это не просто поцелуи, а нечто большее. Накахара все чаще думал о том, что отношения с Осаму — это самое лучшее, что случалось с ним за эту жизнь. Чуя выпрыгивает из автобуса и направляется в сторону станции. Он надеялся, что Осаму не опоздает, иначе они могут побыть вдвоем совсем мало. А Накахара достаточно соскучился по нему, словно с прошлого вечера ему правда не хватало Дазая рядом. Чуя оказывается на платформе, скидывая рюкзак с плеча. Он тяжело вздыхает, проверяя в кармане зарядник — ему бы дотянуть до Токио, а там уже неважно. Накахара на секунду отвлекается на телефон, чтобы переключить песню, как его плеча кто-то касается, и он рефлекторно дёргается. Поднимает голову и видит перед собой Дазая. — Я чуть не умер от испуга, дубина, — Чуя злится по привычке, Осаму это совершенно не обижает, судя по его расслабленной довольной улыбке — явно доволен, что напугал его. Уебок. Дазай привычно здоровается, желая доброго утра, а после уже более обеспокоено спрашивает что вчера случилось? И Накахара малость тушуется — ненавидит говорить о себе, о своих проблемах, о всяких переживаниях, которые его достали. — Я вчера поссорился с родителями. Они снова повели себя, как мудаки по отношению ко мне, — Чуя все же говорит, сейчас ему это дается намного легче, чем несколько месяцев назад, — они никогда меня особо не уважали, вчера произошло просто какой-то сюр. Сперва они отвергли мое желание съехать от них, пришли ко мне на работу, а потом отец сказал, что я должен уволиться, чтобы больше учиться. А если я не уволюсь, он перестанет оплачивать мне университет. Накахара вздыхает, понимая, что сам не знает, что будет дальше, но он верит, что Верлен поможет ему. Поль никогда не обещал того, что не сделает — а он сказал, что они что-то придумают. Верлен всегда звучит уверенно, Чуя полностью доверяет ему. И жестами добавляет, что уезжает в Токио к нему, потому что находиться со своими родителями он больше не может. И возможно, какое-то время они будут меньше видеться, пока все не образумится. Чуя понимал головой, что совершенно не виноват в этой ситуации, но почему-то все равно было стыдно — как будто ему нужно было все это время скрывать что-то от собственных друзей, лишь бы делать вид, что все в их семье хорошо. И Дазай реагирует спокойно. Сперва он говорит, что все будет хорошо — и, возможно, живя с Верленом, он отдохнет от всего происходящего и сможет чувствовать себя спокойнее. Накахара не может не согласиться с этим, он чувствует чужую ладонь на своей щеке и вновь поднимает голову на эту каланчу — мгновение, и Дазай наклоняется к нему, чтобы мельком поцеловать. Чуя боится проявления своих чувств, боится, что кто-то узнает, но сейчас ему было так сильно плевать, что их могли увидеть. Ему моментально стало легче. От разговора, от поцелуя, от одного присутствия Осаму рядом. И где-то слышится громкий звонок, оповещающий приближение поезда. — Спасибо, что пришел. Я хотел увидеть тебя, правда, — напоследок говорит Накахара. Ему сейчас так хотелось как-то выплеснуть свои эмоции, но он ничего не мог сделать. Поезд останавливается сзади, — мне пора. Дазай машет ему, когда Чуя отходит. В голове снова вертится это короткое мгновение — никакими словами никогда не объяснить тех эмоций и той важности, которую Осаму несет ему — Дазай слишком сильно въелся в его жизнь, он мог исправить его настроение одной своей улыбкой. И в самый последний момент Чуя останавливается и оборачивается на Дазая, он не долго думает, срывается с места и оказывается рядом, сразу же обнимая его и прижимаясь головой к груди Осаму, который явно не ожидал этого. Его улыбка чувствуется даже без слов, Накахара додумывает «я люблю тебя» самостоятельно, когда чужие ладони ласково обнимают его в ответ и гладят по волосам. Но Чуе приходится отстраниться от него и все же направиться обратно к поезду, чтобы успеть запрыгнуть в него. Дверь тут же закрывается за ним, и Накахара уже едет в Токио.

***

Чуя приезжает к Верлену и объясняет ситуацию более подробно — да, он часто ссорился с родителями, часто они не видели берегов в своей агрессии и своих предъяв к нему, но прошлая их ссора превзошла все ожидания и предыдущие скандалы. Накахара не хотел терять работу, не хотел терять Дазая и не хотел терять учебу. Поль с пониманием относился ко всем словам и поступкам брата, потому что помнил, что с ним было также — родители не просто не понимали его, они ненавидели, игнорировали, никогда не общались, и Верлен привык жить в полном одиночестве, неся за собой эту тяжесть. И ведь всю жизнь он искренне не понимал — проблема действительно в нём? Он действительно настолько плох, как сын, как человек, как ребенок, что не заслуживает сочувствия и понимания? Прошло много лет, прежде чем он понял, что может быть любим, просто многие люди не могут дать этого по причине собственной слабости и малодушия. Мать первое время настаивала на том, чтобы Поль дал трубку Чуе и вразумил его, чтобы он вернулся домой и не занимался глупостями. Первое время она очень сильно злилась, отец вовсе был в ярости, желая больше никогда не видеть Накахару — Чуя действительно переживал из-за этого. Он боялся, что сделает что-то страшное, и Накахаре придется учиться жить заново без их помощи. Это было страшно и тяжело, но спустя несколько дней мать оттаяла. Все больше ее сообщения уже не сочились ядом, а скорее легким волнением — как там Чуя? Не хочет ли вернуться домой? Не хочет ли поговорить с ними? Накахара не шел на диалог. Сперва очень сильно злился, хотел послать их к черту, был убежден, что все может сам. Спустя несколько дней уже говорил, что он устал и пока не готов к этому. Не хочет ничего обсуждать, пока они не поменяют своего отношения к нему. Осаму искренне скучал по нему, надеясь, что дела наладятся как можно скорее. Чуя часто звонил по вечерам, включая видеосвязь, чтобы они могли общаться жестами — к сожалению, последнее время они теперь видятся только на работе, и то там особо не пообщаешься. И Верлен помогал Чуе обосноваться в Токио наиболее удобным образом, хоть ему и приходилось каждый день просыпаться на час или два раньше, чтобы успеть на поезд в Йокогаму. Накахаре приходилось каждый день проводить час в поезде, чтобы успеть в университет или на работу. К счастью, родителей он больше в Йокогаме не видел, а те, походу, не особо и рвались к нему. Зато теперь каждый раз видеть Осаму — это ещё более волнительно и желанно, потому что теперь Накахара ездил в Йокогаму только по будням на учебу и на работу, на выходных оставаясь в Токио. «Эй, крошка, у меня для тебя есть заманчивое предложение» Чуя отвлекается от конспекта на такое глупое сообщение, тут же цокая на очередное дурацкое прозвище.

«тебе язык откусить? тогда ты точно им говорить не сможешь»

Накахара ругается уже скорее по привычке — они часто язвили друг другу в отношениях, абсолютно безобидно. «Извини, просто ты так такой крошечный, порой тебя сложно заметить» «В общем, решать, конечно, не мне, но, наверное, тебе надоело мотаться каждый раз по несколько часов в Токио и обратно? Мои родители не против, если ты останешься на пару дней у нас. Тебе так и на работу, и на учебу будет ближе». Звучит просто здорово — Чуя вообще не думал, что Осаму такое предложит. Конечно, мысль о том, что Накахара будет жить не дома, как прежде, а у Верлена или Дазая по очереди немного печалит — так быть не должно. В нормальных семьях. Но Чуя тут же вспоминает их прошлую совместную ночевку и внизу живота внезапно мягко крутит от этих воспоминаний. Он помнит ту ночь. Ту, которую он в глубине души мечтал повторить при первой же удобной возможности — к сожалению, по приезду из Токио у них так и не выдалось свободной минуты, так что фантазии Накахары лишь копились. Если он останется у Дазая дома на ночь, они явно снова займутся чем-то подобным, Накахара уверен — не зря же он все это время читал в интернете и даже пытался посмотреть видео. Правда, быстро понял, что учиться сексу по порно — очень глупо и бросил эту затею. Тело буквально горело, как оно жаждало вновь прикосновений Осаму, его горячих поцелуев, как той ночью, его крепких рук и жадных пальцев. Порой Чуя чувствовал себя чертовым извращенцем, когда думал об этом, думал о том, как же ему чертовски хочется Дазая. Не хватало тяжелого дыхания на ухо сзади, не хватало даже какой-то откровенно пошлой позы, Чуя не мог уже справляться с этим самостоятельно, он хотел Осаму так чертовски сильно. Возможно, Осаму думает точно также?

«ого, так сразу?»

«было бы круто»

Накахара вновь задумывается об этом на пару минут. Жить с Осаму несколько дней будет неловко, но очень интересно. По крайней мере, они наконец увидятся спустя столько дней не только на работе. Естественно, Накахара мог бы ездить к Дазаю еще и на выходных, но тогда он попросту не будет никогда отдыхать, тратя все свое время на поезда и дороги.

«я могу приехать в пятницу вечером, а потом у меня выходные»

«Договорились».