Демон-хранитель

Просыпаться не хотелось. Медленно открыв глаза, бездумно пялясь в потолок, подросток уныло думал, что надо выбираться из уютной постели, под безумным ливнем тащиться в школу… От одних только мыслей об этом заранее пробирала дрожь. Мелькнула хитренькая мысль свалить всё на ураган и просто никуда не пойти. С другой стороны – а не сидеть же целый день взаперти… Потирая затёкшую от неудобной во сне позы левую руку, Пип всё-таки выполз из-под одеяла. Подойдя к окну, он неловко, одной рукой отдёрнул штору и замер. За окном светило солнце. Ошарашенный Пип даже забыл про боль в руке, таким неожиданным для него был этот пейзаж. Этого никак не могло быть; даже если ураган кончился, город по-прежнему должно было заливать дождём… Машинально застелив постель и направившись в ванную, Пип продолжал гадать, что же произошло, но ничего не мог придумать. Уже в ванной, готовясь чистить зубы, он не глядя, привычным жестом взял пасту и зубную щётку, открыл тюбик, опустил глаза – и снова замер. "Не может быть…" – мелькнула глупая мысль. Англичанин поднял руку к самым глазам, пристально её разглядывая, и пытаясь понять, сон это или галлюцинация. Через какое-то время он пришёл в себя, бросил щётку и тюбик, вернулся в комнату, торопливо оделся и выбежал из дома. * * * Проснуться не получалось. На самом краю сознания постоянно раздавались какие-то звуки, ясно чувствовалось, что рядом кто-то есть. Это не давало уснуть снова, а проснуться окончательно, открыть глаза никак не получалось. – Марш! – вдруг ворвался в этот полубред неожиданно громкий голос. – Слышишь меня?.. Давай, парень, приди в себя! Ну же, Марш, просыпайся, сукин ты сын! Пытаясь собрать все силы, и мимолётно удивившись, что их так мало, Стэн сосредоточился и попытался кивнуть. Получилось плохо, вряд ли он смог двинуть головой хоть на сантиметр, но даже этот слабый намёк на движение был замечен. – Молодец, парень! Давай, открой же глаза! Наконец ресницы дрогнули, и веки разъехались, нехотя подчинившись. – Слава Богу! Стэнли… – услышал он всхлип чем-то знакомого женского голоса. Слово выплыло само: "Мама". Стэн смотрел прямо перед собой, не понимая, где он и что вообще происходит. Неожиданно в поле зрения возник усатый улыбающийся мужик в забавной докторской шапочке. – Вот и умница! – улыбнулся он. – Просыпайся, сынок, всё уже в порядке… – Мама снова всхлипнула. – Рановато ты умирать затеял, парень. Ты бы ещё лет шестьдесят подождал, а? – Врач дружелюбно подмигнул ему и Стэн медленно кивнул в ответ, ничего не понимая. – Вот и славно, – искренне обрадовался врач, будто ничего лучше в жизни не видел. – Что… – тихо выдохнул Стэн. Врач успокаивающе поднял руки. – Не волнуйся. Ты в больнице, всё плохое уже кончилось. – Что именно? – Сердце, Марш, сердце. Не берёг ты его, а? – Стэн снова осторожно кивнул. – Вот и загнал, перегрузил до предела… Повезло тебе, как мало кому везёт… Ещё пять минут, и вместо этой палаты тебя бы отвезли в морг… Ладно, теперь всё позади, всё уже в порядке. Через пару недель бегать будешь! – Врач снова подмигнул ему. Стэн хотел улыбнуться в ответ, но улыбка вышла в какую-то гримасу. Понимающе кивнув, доктор отошёл и о чём-то тихо заговорил с родителями. Стэн пусто продолжал смотреть прямо перед собой. * * * Спать хотелось неимоверно. Бесконечная ночь всё-таки кончилась, вместив в себя столько событий, сколько не происходило и в обычный год. Ночь прошла, а дел словно только прибавлялось. Кайл пришёл в себя как раз в ту минуту, когда к дому одновременно подъехали машины скорой помощи и пожарных. Трёх минут, пока врач осматривал Кайла, пожарным хватило, чтобы потушить дом, пострадавший на удивление мало. Судя по размерам, а тем более – причине пожара, Брофловски думал, что дом выгорит дотла, однако, после того, как пожарные потушили его, он оказался вполне пригоден для проживания. Минувшая ночь, от которой Кайл ждал трагедии, обернулась фарсом. Дом после пожара почти не пострадал. Стэн остался жив, хотя его-то скорая увезла, констатировав сильнейший сердечный приступ. Ураган прошёл, город, хоть и изрядно потрёпанный, всё же устоял под его натиском. Всё кончилось намного легче, чем должно было. Вот только Дэмиана с ним больше нет… Кайл уговаривал себя, что однажды сатанёнок вернётся. Ведь он говорил, что любит Кайла – и Кайл верил, чувствовал, что это правда. И значит он придёт. Он вернётся, как заклинание повторял про себя паренёк, пытаясь хоть немного навести порядок в доме. "Он вернётся!", – неведомо кого молил Брофловски. Вот только в глубине души он ещё не понимал, это придёт потом, но уже чувствовал, что это не так. Что Дэмиан не вернётся уже никогда… – Какое приятное утро, не правда ли? – отвлёк его мелодичный голос. Кайл поднял глаза и увидел в проёме двери Пипа. – Куда приятнее, – усмехнулся Кайл. – Просто, блять, зашибись, как всё классно! – Извини, что я без приглашения, или если помешал… Кайл только рукой махнул, мол "входи, раз уж явился". – Я просто шёл в школу, смотрю – а тут кошмар что творится… Я подумал, может, тебе помощь нужна какая? – Да нет, теперь уже не нужна, – снова усмехнулся Кайл. – В таком случае, если я тебя не отвлекаю, ты не мог бы уделить мне пару минут? – Допустим, – Кайл произнёс эту фразу коротко, отрывисто. Обычно он старался вести себя учтиво и вежливо с гостями, но гостей, как правило, приглашают – а этот мелвин, как и Стэн, входил в список людей, которых Кайл предпочёл бы никогда больше не встречать на своем жизненном пути. Уголки губ рыжего дрогнули... Стэн... Всё мешалось в груди Брофловски: страх, ненависть, паника, чувство, за которое он себя особенно ненавидел – сочувствие к Стэну Маршу, подонку и мрази, который, по сути, втянул его в это дерьмо... Из-за которого Кайл лишился Дэмиана... ...Брофловски не мог найти в себе силы, чтобы произнести, хотя бы беззвучно, хотя бы для себя, это короткое и страшное слово: "Навсегда". Но этот приговор он читал в глазах Пипа, потемневших и напоминавших небо смертельно опасного ливня, ещё недавно норовившего потопить город. – Ты едва не убил Стэна Марша, – произнёс Пип голосом, чуть заметно окрашенным нотками издёвки, – Он теперь в госпитале. Он нескоро оттуда выйдет, Кайл. Я думаю, нет нужды тебе напоминать о том, что если бы не твоя упёртость, то твой друг был бы цел и невредим? Кайл встрепенулся и так резко обернулся в сторону Пипа, что позвонки шеи неприятно хрустнули. – Стэн прекрасно знал, что лезть ко мне – бессмысленно! – выплюнул Брофловски. – Он понимал, я ему говорил не единожды, что я не хочу иметь с ним никакого дела, но он не слушал! Ему не пять лет, я ему не отец, не мать, чтобы следить за ним, чтобы вытирать ему сопли. Парни его возраста принимают решения самостоятельно, кое-кто из нашего класса уже с подружкой живёт, – Он уничижающе посмотрел на Пипа, который с младшей школы являлся предметом всеобщих насмешек; однако девушки на этом поприще достигли феноменальных успехов, виртуозно упражняясь в тонком искусстве травли живого человека. – Стэн же решил, что я буду менять ему слюнявчик, что одна его истерика – и я кинусь ему в ноги с криком: "Возьми меня". Да никогда этого не будет, и быть такого не может! – Он презрительно фыркнул и наморщил лоб, не зная, какую мимику подобрать, каким тоном говорить, чтобы полнее выразить отвращение, которое испытывал к Маршу. – Стэн поплатился за собственную глупость и теперь несёт за неё ответ! Ведь он так хотел быть взрослым... – Кайл внезапно понурил голову, а глаза предательски блеснули, и он едва успел сморгнуть слезы. – Но его ждал сюрприз – быть взрослым не значит трахать Венди Тестабургер и пытаться присунуть мне в задницу, вот в чем весь секрет! Так что пусть уж теперь пожинает, – эту фразу рыжий произносил уже с цинизмом, язвительно, с удовольствием, – плоды взрослой жизни, которую он выбрал сам для себя!.. – Я хотел сказать не это, – мягко, почти любезно ответил Пип. – Всё, что происходило между вами, касается лишь вас двоих, как мне кажется. Я лишь хотел подчеркнуть, что, на мой взгляд, это именно твоя вина, что Стэн сейчас лежит в больнице… – Моя?! – взвился Кайл, самой реакцией доказывая, что слова Пипа более чем совпадают с его собственными мыслями. – Разве я заставил его заключить этот договор? Разве я продал его душу? Разве я сделал из него чудовище? – Да, – ещё мягче произнёс Пип. – Ты, именно ты заставил его заключить этот договор, не оставив ему никакой другой возможности быть с тобой рядом. Ты, именно ты продал его душу, променяв его на другую, на ту, к слову, которая тебе не принадлежит! – Первый раз в голосе Пипа прорезалось раздражение, злость и неясная угроза. – Ты, именно ты сделал его таким! Из-за любви к тебе он стал чудовищем! Ты не принял человека, и у него не осталось другого выхода! – Значит, я виноват во всём, а он просто жертва обстоятельств и жестокого друга? – сухо спросил Кайл. Пип ответил с легкой полуулыбкой, с иронией, тоном, которым обычно обращаются к маленьким детям, задающим риторические вопросы: – Да. И ты, в отличие от него, всю жизнь будешь мучиться этим выматывающим, ужасным чувством... чувством вины... – Он сделал несколько шагов и оказался рядом с Кайлом. Подростки стояли почти вплотную, и ладонь Пипа легла на плечо Брофловски. Молодой человек попытался было дернуться – прикосновение мелвина было ему крайне неприятно, будто бы к нему притронулась омерзительная склизкая жаба. Но стоило ему только шевельнуться, как пальцы мелвина, производившие впечатление безвольных, слабеньких, не способных на какое бы то ни было насилие, неожиданно вцепились в его тело, обнаружив, что одежда – не такая уж прочная броня, как кажется. Кайлу стало не по себе, он дёрнулся было ещё раз – но мелвин лишь усилил хватку. Брофловски закусил губу, чтобы не взвыть от боли. Забавно, но ему в голову пришла мысль – ведь Пип силён, почему же он не отвечал на издевательства в школе, почему терпел? Не хотел обнаружить... Нет, ему было совсем не нужно, чтобы кто-нибудь знал о тех способностях, которые ему швырнул, как кость шелудивому псу, сын Сатаны, его любовник, его причастие, его проклятие... Его хозяин. Нет, Кайл Брофловски. Называй все своими именами, будь честен перед собой самим. Ваше причастие. Ваше проклятие... Ваш хозяин. Но только для тебя эти оковы ещё страшнее – ведь ты его любишь. Для Пипа он любовник, Пип не представляет, как это – жить без Дэмиана. А Кайл представляет, и знает, что когда отступит ужасная боль, беспощадно терзающая сердце с алчностью исчадий того самого пресловутого Ада, когда высохнут от пролитых слёз глаза, когда невозможно будет дышать, потому что даже такое движение причинит боль – станет легче. Станет лучше. На пепелище через много-много лет вырастает трава, цветут цветы. И здесь будет то же самое... Так говорят те люди, которые считают, что знают жизнь. Кайл приоткрыл губы, и едва слышный смешок завис в воздухе, все ещё прогорклом от гари. Как же они ошибаются! Погрязшие в своих суетных делишках, делящие между собой жалкие крохи того, что с трудом можно назвать существованием, они даже не представляют, что есть ещё и жизнь... Та самая жизнь, которую Кайлу показал Дэмиан. Боль расползалась в груди ядовитой кляксой, боль давила горло, заставляя делать рваные, обжигающие вдохи. Перед глазами всё плыло, мир, казалось, погрузился в красноватый туман... Но рассудок оставался на удивление ясным. – Я ни в чём не виноват, – упрямо произнёс Кайл. – Я не имею к Стэну никакого отношения. – Он твой лучший друг, – продолжал настаивать Пип, и мягкий шёпот англичанина разительно контрастировал с хваткой его пальцев, наверняка уже оставивших на коже Кайла синяки. – Ты, теша своё самолюбие, предал его. Нет, не так. Даже хуже, чем предал. Ты влюбил его в себя, использовал – а потом бросил, как надоевшую игрушку. Это вполне в твоем духе, Кайл, принц старшей школы Южного Парка, – Последнее предложение Пип произнёс, точно выплюнул, и лицо его исказила гримаса отвращения. – Что-о? – у Кайла от возмущения перехватило дыхание, и он закашлялся. – Это я его использовал и выкинул?! Это он-то – надоевшая игрушка?!! Послушай, – Он рванулся что было сил, ткань затрещала, но выдержала, хотя вид после пальцев Пипа имела весьма и весьма помятый, – я не знаю, какого хрена ты явился сюда. Я заебался повторять – я не хочу с тобой разговаривать! А о Стэне – тем более! Разворачивай-ка свою жопу, мелвин, и вали отсюда, пока я не размазал твои мозги об асфальт!.. Пип презрительно усмехнулся: – Самый адекватный, самый спокойный и рассудительный молодой человек в Южном Парке – и такие эмоции. Теперь я понимаю, почему Дэмиан выбрал тебя... ты забавный. Ты – как его комнатный щенок, который иногда лижет руки и приносит в зубах тапочки, но может и укусить. Дэмиан вообще очень любит такие контрасты. А хочешь, – голос Пипа снова потек медовой рекой, – я расскажу тебе, что он ещё любит? Ты хотя бы пофантазируешь, ведь после твоего идиотизма сын Сатаны никогда к тебе не вернется... Даже если ты будешь на коленях умолять... Он гордый, да... – Пип проговорил это с какой-то запредельной нежностью. – Гордый... Красивый... Как думаешь, Кайл, он будет вспоминать о тебе в моих объятиях, а?.. Брофловски зарычал – удар был нанесен точно в цель. Хрупкий баланс, который он так тщательно пытался возвести в своей душе, был нарушен одной простой фразой, и эта фраза имела куда более разрушительную силу, нежели пресловутое крыло бабочки, взмах которого вызывает тайфун. Он сделал пару шагов вперёд и, схватив Пипа за грудки, встряхнул его так сильно, как только мог. Вопреки ожиданиям, Пип трепыхнулся совершенно безвольно, как тряпичная кукла. Казалось, что от бессильного, способного переломить железный стержень молодого человека, который так напугал Кайла, не осталось и следа. – Не нравится... – ласково, как обращаются к умирающему ребёнку тактичные врачи, произнёс англичанин, мечтательно закатив глаза. – Он придёт ко мне. Даже и за утешением – я держу его, держу так крепко, как и не снилось тебе... Ты бы знал, глупый еврей, что такое сила привычки... Ты бы знал, каково это – каждый день есть опостылевшую овсянку, отчаявшись когда-либо попробовать изысканное лакомство... и Дэмиан мечтал о лакомстве, Кайл. Он хотел его. Хотел тебя, как сочную вишенку на нежнейшем облаке взбитых сливок. Но вот только он привык к овсянке, вишенка – это не для него, мой дорогой... И потому твой вкус уже кажется ему отвратительным. И потому, когда он будет со мной, он едва ли вспомнит о тебе. Он думал, что владеет мной, но... Человек, венец творения, кичится тем, что покорил природу, но стоит случиться крохотному землетрясению – как поглядите, людишки бегают в своих городках-муравейниках... Так же и Дэм. Я – его мир, а он – человек во мне. Кстати, – англичанин осклабился, – тебя не смущает, что скоро он будет во мне? Снова? Кайл думал, что сейчас разорвёт мелвина. Он был уверен в том, что просто выгрызет его горло зубами, своими руками вырвет мерзкие кишки. Но... Вместо этого он лишь расхохотался. В голос, звонко: – Ты много о себе думаешь и много на себя берёшь, Пип! Вишенки, каши – ты ещё напиши кулинарную книгу, у тебя отлично получится!.. Не удивительно, что в детстве ты играл в "Ангелов Чарли", когда все нормальные мальчишки гоняли мяч!.. В тебе слишком много бабьего, Пип, ты много фантазируешь и много на себя берёшь! Думаю, я не ошибусь, если скажу, что твоя задница не золотая. Точно так же как и рот с руками, а это значит – Дэмиан, гордый Дэмиан, сын Сатаны, к тебе не пойдёт. Да, – от следующих слов во рту появился горький привкус, – он не пойдёт ко мне. Но и к тебе он не пойдёт тоже! Ты правильно сказал – слишком гордый. Слишком любит себя. Поверь, убогий, – Дэмиана будет кому утешить и без твоей помощи, а вот ты едва ли найдёшь утешение. Разве что как Кенни – в бутылке с дешевым бухлом, вы, англичане, это ой как любите! Это тебе не к кому пойти – поверь, Дэмиан при желании найдёт любые варианты. Любые. – Я был им отмечен, – выпалил Пип. – Был отмечен, в отличие от тебя! Ты бы знал, что значит знак Ада на коже человека... Кайл сделал резкое движение, и его пальцы обхватили запястье мелвина. Быстрое, безжалостное движение – и Брофловски уже с язвительной усмешкой смотрел на обнаженное запястье англичанина, крепко держа его за руку. – Вот именно, что БЫЛ, – осклабился рыжий. – А теперь – нет. Смирись. Ты для Дэмиана – прошлое. Так же, как и Стэн в своё время стал прошлым для меня. А если тебя – возвращаясь к причине твоего неприятного визита – так волнует состояние Марша, может, поищешь утешения с ним. Ты будешь достойной заменой такой истеричной дуре, как Венди. Практически шило на мыло. Удачи! – он отбросил руку Пипа и помахал кистью в воздухе, точно пытаясь отряхнуть её от грязи. – Мне ещё надо приводить в порядок дом. А тебе – свои мысли. И чувство собственной важности. Кажется, оно у тебя воспалилось... С этими словами он развернулся и твёрдым шагом (о, кто бы знал, как тяжело ему давалось каждое движение негнущихся, будто бы налитых свинцом ног!) направился прочь от Пипа. Кайл уже входил в дом, когда вслед ему донеслось тихое: – Ненавижу тебя, Брофловски! Будь ты Проклят! Чтоб ты сдох, сволочь! Удивившись такому проявлению эмоций со стороны предельно взвинченного, но всё-таки воспитанного англичанина, Кайл громко хлопнул входной дверью, напрочь забыв, что несчастный замок не пережил двух ночных попыток выбить его. Дверь с грохотом ударилась в коробку проёма и отскочила по инерции обратно. Повреждённая огнём силовая балка второго этажа не выдержала сотрясения удара, сорвалась с крепления и обрушилась прямо на Кайла. Кайл даже не успел осознать полностью, что именно происходит; он помнил, что прошла жалкая доля секунды, а в груди уже зародилась и расползлась парализующей волной по телу тревога, сила которой стремительно сменилась от смутной, едва ощутимой до безумной, которой нельзя противиться, которая связывает по рукам и ногам, лишает возможности двигаться. Никто не подсказывал Кайлу, откуда ждать опасности, ведь в доме находился только он... один. Может, Дэмиан передал Кайлу часть своей сверхъестественной силы? Или игры с Преисподней, которые затеял юный еврей, чересчур уверенный в собственной силе и в собственной исключительности, всё же не прошли даром, и теперь у Кайла открылось что-то вроде третьего глаза? Дар Предвидения? Не исключено... Так или иначе, а это чутьё не спасло - оно просто указало, откуда ждать удара, стремительного, как жало рассерженного тарантула. Пип с мстительным удовольствием, разливающимся в груди, наблюдал за тем, как Кайл вздёргивает подбородок и трогательно прикрывает рыжеволосую голову руками, прижимает подбородок к груди, обнажая белоснежную шею, хрупкие позвонки, поступающие под тонкой светлой кожей. Пип улыбнулся, и улыбка его сочилась сладким ядом, который, будь он настоящим напитком, был бы ледяным, не хуже арктического воздуха: балка обрушилась чётко на затылок Кайла, заставив его кувырком упасть на пол, покрытый чёрной сажей. Грохот стоял неимоверный, словно отголосок грозы спрятался в гостиной дома Брофловски и теперь вырвался на волю, поражая расслабившихся, замешкавшихся людей. Пыль, копоть, поднявшаяся в воздух и все ещё клубившаяся после удара, забивала нос, рот, от неё слезились глаза – а англичанин уже чувствовал на губах солоновато-металлический привкус крови. Привкус крови своего врага. Врага, тело которого распростёрлось сейчас на полу. Искренне пожелав Кайлу поскорее умереть, ведь Пип всё-таки не был чудовищем и не жаждал бессмысленных мучений, англичанин повернулся и неспешно зашагал прочь. "Дэмиан…" – Кайл прошептал это слово, такое простое и такое естественное, одними губами. – "Любимый…" Но даже для того, чтобы произнёсти шесть слогов, потребовалось совершить некоторое усилие, которое оказалось воистину каторжным, изнуряющим трудом для человека, получившего такую страшную травму. Голова сию же секунду загудела, как колокол, перед глазами всё поплыло, к горлу подступила обжигающая тошнота. Кайл крепко зажмурился и помассировал виски кончиками пальцев, которые почему-то были ледяными… и в самом деле – странно, ведь обычно Брофловски отличался горячей кровью, в самую лютую стужу его пальцы были куда теплее, чем у других людей. Дэмиан иногда подшучивал над этой особенностью своего любимого: "Это потому, моя Красавица, что у тебя есть живое сердце, что оно чувствует… ты-то как раз нормальный, живой человек. Это они – нежить". А может, когда он выкинул Дэмиана из своей жизни, когда существование подонка Марша, так красиво клявшегося ему в нерушимой дружбе и едва ли не вечной преданности, стало для него важнее, чем отношения с сатанёнком, которого рыжий имел неосторожность полюбить, - может, именно тогда его сердце и остановилось? Ведь сердце без любви – оно не живое. Это такая же мышца, как и все прочие шестьсот сорок, которые позволяют его телу двигаться. Только вот в чем парадокс – если эта одна-единственная мышца перестанет сокращаться, то и остальные сокращаться просто не смогут. А действительно, вы видели когда-нибудь человека, который ходил бы, бегал, смеялся с остановившимся сердцем? Анатомию в школе, да и в колледжах преподают как сухую науку, как науку о биохимических и физических процессах в организме человека. Стэн, помнится, начитался "умных книжек" и утверждал, что любовь – это всего лишь выброс гормонов в мозг, что это едва ли не болезнь, которая поддается лечению. Но тогда почему же только любящие люди чувствуют себя живыми, почему только глаза любящего человека видят вокруг не серость, а краски? Яркие, словно рисунок трёхлетнего ребенка, сделанный в подарок маме… какой же это выброс гормонов, если именно она творит героев? Если во имя любви античные герои бросали вызов богам и побеждали их в неравной борьбе? Если с именем Дамы Сердца на устах рыцари без страха и упрёка входили в логово огнедышащих драконов, а затем возвращались, покрытые славой, но не с тем, чтобы их имена навеки остались в летописях, легендах да сочинениях трубадуров – а единственно с тем, чтобы преклонить колено перед своей возлюбленной и, коснувшись губами её руки, прошептать: "Лишь только во славу Вашу я сразил чудовище!". И вся слава, что стяжали они на полях брани, вся гордость, с которой обращались они к своим верным вассалам, всё то мужество, с которым они кидались в бой с отвратительными чудовищами, с жестокими и коварными врагами – всё исчезало, таяло, как туман под лучами жаркого летнего солнца. Ибо всё в мире, вся слава, гордость, всё богатство – всё меркнет и кажется ничтожным по сравнению с улыбкой той единственной, во имя которой и совершаются эти подвиги. И почему, стоит слезинке сверкнуть в уголках её глаз, – как гибнут целые народы, как тонут в крови города, как выгорают в пламени разрушительной войны богатейшие страны? Почему тот, кто побеждает драконов, кто так силён и непобедим, становится котёнком в руках той единственной, которую любит всем сердцем, и почему будет защищать её до последнего, как самый свирепый и смелый из львов? Болезнь, говоришь, Стэн? Нет… болезнь – это то, что зудит у тебя в штанах. Болезнь – это стремление быть взрослым, быть крутым. Болезнь – это бухать и укуриваться травкой до бессознательного состояния, до розовых кроликов в глазах; болезнь – это трахнуть в задницу непонятно что, заблевав все пространство вокруг и спасибо что не спину незадачливого любовника или любовницы, имени которого ты и спросить не желаешь. Болезнь – это сходить с ума от похоти, представляя, как ты будешь обладать этим телом, как оно будет делать всё, как ты хочешь. Как оно будет любить только то, что любишь ты, будет жить лишь тем, чем живешь ты, как будет ловить каждое твоё слово, удовлетворять малейший твой каприз. Вот это – болезнь. Но ты, Стэн, зовёшь это любовью, хотя по-хорошему, твой язык должен вообще забыть, как произносится это слово. Любовь – это не секс, любовь – это не постоянное вожделение. Любовь – это когда рядом с тобой находится кто-то совсем не такой, как ты. Кто-то, если уж рационально разобраться, кого ты рядом с собой и не потерпел бы никогда. Слишком умный или глуповатый, эрудированный или ограниченный, чересчур наглый или до невозможности скромный – тот, кто является твоей полной противоположностью. Посмотрите на два куска детской мозаики – ведь они разные, на самом деле разные, их очертания диаметрально противоположны. Но сложите их вместе – и получите яркую картинку, от которой невозможно будет отвести взор. А попробуйте сложить два идентичных фрагмента – и даже приклей вы их один к другому скотчем в три слоя, вы всё равно получите нечто шаткое, готовое развалиться в любой момент. А про узор и говорить нечего – большей абракадабры и ерунды и придумать трудно… Любовь – это когда двое встречаются однажды и ещё не подозревают, что будут вместе. В радости и печали, в здравии и болезни, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит их… Кайл никогда не произносил эту католическую клятву любви и верности, но сейчас ему казалось, что он шептал её много раз, прижимаясь к телу своего любимого после безумных, таких сладких и желанных ласк. А может, правда шептал? Кто теперь знает ответ на этот вопрос?.. Он почти не ощущал своего тела, не чувствовал боли, которой ожидал. Ушло головокружение, ушла тошнота, осталась только лёгкость, удивительная лёгкость, доступная, наверное, только облакам в небе и всегда свободному ветру. Кайл прикрыл глаза, и темнота, окружавшая его, была вовсе не такой страшной, как ему казалось. Молодой человек поймал себя на том, что он улыбается – спокойно, словно не умирает, а собирается уснуть. Он сделал ещё один вдох… Он точно знал, что сдержал эту клятву… Любить… В радости и печали… В здравии и болезни… В богатстве и бедности… Дэмиан никуда не ушёл. Просто Кайл и сдержал данное Кенни слово – Стэн остался жив. И сдержал клятву. Он был с любимым, пока билось его сердце. – Пока смерть не разлучит нас… – еле слышно промолвил Кайл, ощущая, как падает куда-то глубоко. И ему казалось, что этот полёт в темноту будет длиться вечно.