Демон-хранитель

Кенни в муках тыркался по комнате. Сквозь похмельный туман он помнил, что вчера вечером принёс домой пакет, однако куда именно его дел потом – никак не мог вспомнить. Тем не менее, если бесценное содержимое пакета Стэн Марш не упёр вчера после его смерти, что было маловероятно, поскольку дешёвое пиво он не пил, но всё же возможно в том его состоянии, то животворящий напиток должен был быть здесь. А найти его Кенни не мог. Он обшарил уже все привычные места, но нигде пропажа не обнаружилась. Бессвязно шипя сквозь зубы обрывки нецензурных слов, МакКормик жалобно и беспомощно оглядел комнату. Вероятность того, что пиво нашёл и забрал отец, была почти нулевой – Стюарт знал, что в комнате сына что-то искать глупо, а найти почти нереально. Сам Кенни в своём "творческом беспорядке" ориентировался почти безошибочно, но только не в этот раз. То ли мешало сильнейшее похмелье, то ли искомое и в самом деле пропало, а может, и то, и другое одновременно... В сотый раз не найдя потерю взглядом, блондин попытался задуматься и вспомнить-таки, куда он мог запрятать своё сокровище. И зря. Вспомнить он всё равно ничего не смог, а вот организм подобного издевательства не стерпел. Всё его существо словно прошило шальной молнией и сразу на голову будто обрушилась тяжеленная гиря. Измученное огромным количеством потреблённого накануне дрянного алкоголя тело требовало незамедлительнейшей помощи в виде опохмела. Так ничего и не найдя, Кенни предельно осторожно опустился на кровать. Притопнув в бессильной ярости ногой, он стянул кроссовки и запиннул их под кровать. Обувь задела нечто, характерно звякнувшее, и через долю секунды под кроватью к ней присоединился и сам МакКормик, в которого вдохнула новые силы безумная надежда… … по счастью, оправдавшаяся. Через некоторое время Кенни уже настолько ожил, что пробегавшие в голове мысли больше не вызывали столь дикой физической боли и, хоть и были несколько туманны, теперь могли отвлечься от похмелья и пива. Потягивая живительный нектар из второй литровой бутылки, коих в пакете он обнаружил ровно шесть, Кенни перебирал в заработавшей памяти вчерашний день. Интересно было, к слову, и то, что он пришёл в себя в таком ужасном состоянии. Ему нередко доводилось умирать нетрезвым, сильно, или даже в стельку пьяным, но никогда ещё наутро похмелье так не мучило его… Что-то тут было не так… … как и всё, что вчера произошло. Начать хотя бы с того, что причиной его смерти в этот раз стал Стэн Марш. "В этот раз?" – усмехнулся Кенни, словно разговаривая сам с собой. Что вы сказали? Говорить самому с собой – признак сумасшествия? Да ладно, бросьте. Когда не с кем говорить, не с кем даже просто переброситься парой пустых, ничего не значащих фраз, когда некому даже просто улыбнуться, разговор с самим собой становится не просто нормальной, обыденной вещью – это становится единственной вашей отдушиной. Только так вы можете сбросить то, что копится у вас в душе, что безостановочно, день и ночь, грызёт вас, от чего вы никуда не можете спрятаться, убежать или ещё как-то избавиться… Оно всегда с вами, пока вы – это вы, пока ещё есть в вас крупица сознания, пока хоть тень вашей личности ещё как-то связана с вашим телом, пока сознание и мозг слиты воедино – вам не уйти от этого. Это – это вы сами. Это ваши мысли, которые вы не можете контролировать, которые лезут в голову в самый неподходящий момент. Это ваши ощущения, которые удивляют и пугают вас больше, чем все мировые парадоксы. Это ваши чувства, которые вы из последних сил держите в узде, которые полностью владеют вами, выжигая вашу душу, грызя мозг и покрывая сердце непробиваемой коркой льда… Это – это ваша жизнь. Это то, из чего вы состоите, каждой своей мельчайшей частичкой. Не из атомов и клеток – из этого. Этому имя – Боль. Каждый шаг на этом свете, каждый прожитый миг несёт в себе боль. Вы поранились – и пробежал сигнал по цепочке нервов, дошёл до мозга – и вы ощутили боль. А как быть, когда каждый миг вашего существования несёт в себе боль? Говорят, к боли можно привыкнуть, а привыкнув – даже научиться управлять ею. Это в самом деле так, но вся мерзость в том, что это правда лишь отчасти. Привыкнуть можно лишь к физической боли. Поранив палец десять раз подряд, на десятый раз вы обратите на это внимания куда меньше, чем в первый… Нельзя привыкнуть к другому. Удар в сердце на десятый раз не становится менее страшным, наоборот. Вы уже знаете, что вас ждёт, вы заранее боитесь этого – и Боль становится лишь сильнее… Не говорите мне про привычки, про привыкание и адаптацию… И если боль в сердце вы чувствуете меньше, слабее, чем раньше, то означает это лишь одно – ваше сердце отмирает. Атрофируется. И вы перестаёте быть человеком… Людская память милосердна – и со временем вы забываете саму причину, забываете или прощаете тех, кто нанёс вам удар – но никогда не сможете забыть, как вам было больно… И в следующий раз, оказавшись в похожей ситуации, вы пойдёте на всё, лишь бы не повторить однажды пройденный путь… Путь, где в конце вас ждёт Боль… Кенни хмыкнул. В том-то и дело, что на всё. Конечно, легко Кайлу говорить, будто ничто в мире не стоит подлости. Ему, смазливому красавчику из взбалмошной, но благополучной, обеспеченной семьи, воспитанному на хороших книгах, где добро всегда побеждает зло, не замарав даже подошв своих ботинок… Ему, у которого всегда рядом настоящий друг, который и жизни не пожалеет ради него, а не крикнет привычно: "Они убили Кенни!"… Ему, видевшему алкоголизм и депрессию только в книжках и фильмах, невозможно объяснить, что всё это – не глупые выдумки дураков-взрослых… Оттуда, из мира Кайла, никак нельзя было разглядеть, что подлость и предательство – норма жизни человека. Что жизнь подла по своему определению, и если не предашь ты, то завтра в тебя плюнет тот, кому ты хранишь верность. Как было смешно и трудно когда-то таскать эти пластиковые кругляшки, пусть и оказавшиеся в итоге массовой мистификацией… Верность, тем более сегодня – это смешно и трудно. Это почти порок… Вот только порочен был и сам МакКормик… Долгие годы хранил он это в себе, сначала не понимая того, потом отталкивая от себя эту истину, потом не зная, что с этим делать, ну а потом просто боясь… Но вот купили его, просто, незатейливо – и так, что не вырваться… Когда сделка была предложена, Кенни сделал вид, что задумался, хотя ни на миг не сомневался, что согласится. "Я изменил условия. Молись, чтобы больше я их не менял!". Молиться Кенни не умел, да и не хотел. В конце концов, он видел и Бога, и Сатану, и Ад, и Рай, и никак не верил, что молитва может ему хоть чем-то помочь… И теперь, валяясь на грязной кровати в холодной комнате, потягивая дешёвое пиво и жалея себя, он лениво перебирал в памяти всё, что случилось. Он не знал, что делать теперь. Единственный, кто хоть что-то значил, ради кого было всё на этом свете, ради кого был он сам – был мёртв. И всё остальное в этом мире не имело никакого значения. Необходимый опохмел незаметно перешёл в уже привычное состояние бездумной накачки организма алкоголем. С каждым следующим глотком обрывки мыслей текли всё медленнее, становясь всё более туманными… Не уходило только одно – боль. Каждый, кто хоть раз в своей жизни искал забвения в стакане, знает, что боль тонет в нём лишь временно, очень ненадолго. Лишь кажется, что она отступает, уходит – но после какой-нибудь мелочи всё начинается сначала… Когда количества выпитого уже, казалось бы, хватит, чтобы залить всё горе мира, вдруг на глаза попадается что-то, какая-то ерунда, или просто вспомнится фраза, жест или нечто подобное… И боль рывком возвращается, вонзая ржавые кривые когти в сердце, начиная драть его с новой силой… Опустошив предпоследнюю бутылку, Кенни убедился, что "топлива" никогда не бывает достаточно. С трудом собрав себя в единое целое, он поднялся с кровати, оделся, сунул в карман последнюю бутылку и поплёлся за новой порцией. Он угрюмо двигался по улице, сосредоточившись на том, в каком порядке передвигать ноги, и практически не замечая ничего вокруг. Ему не было никакого дела до того, что ураган кончился и над городом расходились тучи, в просветы между которыми даже заглядывало солнце; скорее наоборот, попав под его луч, МакКормик недовольно поморщился, слишком уж сильно резанул по глазам яркий свет. Кенни даже не дал себе труда задуматься, что жажда выгнала его из дома как раз в то самое время, когда нормальные школьники возвращались домой. – Кенни! – донеслось издалека. Не обратив на крик ни малейшего внимания, он понуро брёл дальше, к уже видневшейся вдалеке заветной цели. – Кенни! – послышалось уже громче. – Да Кенни же, подожди! Запыхавшись от быстрого бега, Пип схватил МакКормика за плечо, рывком разворачивая к себе. Англичанин выглядел как-то уж очень странно, Кенни даже не узнал его в первый момент. Лишь через пару секунд до МакКормика дошло, что не так. Обычно невозмутимый, всегда идеально одетый и причёсанный, сейчас Филипп был весь какой-то взъерошенный и взлохмаченный, выбившаяся из брюк рубашка обнажила белый живот, изгвазданные в грязи ботинки явно свидетельствовали о том, что Пип где-то бегал, не разбирая пути, напрямик, по лужам и грязи. Но непривычнее всего выглядело лицо мелвина – под растрёпанными, торчащими во все стороны лохмами на симпатичной мордашке явно читалось торжество и счастье, глаза сияли как два прожектора… И показалось Кенни, или действительно там, в глубине, на самом дне, чуть теплились удивление, беспокойство и страх? – Выключись, – буркнул МакКормик, высвобождая плечо и делая шаг в направлении своей цели. – Сияешь как лампочка, словно солнца мало… Пип фыркнул, всё ещё тяжело дыша, и звонко рассмеялся… – Засияешь тут… Я был в больнице! – Зачем? – поразился Кенни. – Ах да, ты же совершенно не в курсе… Ты хоть знаешь, что Стэн ночью умер? Словно тысяча ножей, острых и тупых, ржавых и холодных, пронзила всё тело… – При мне он был ещё жив, – холодно и бесстрастно бросил Кенни. – Так вот… Ты умер вечером, Стэн – ночью, а потом… А уже потом, сегодня утром, умер Кайл… Кенни встряхнул головой, решив, что ослышался. – Утром умер Кайл, – повторил Пип. – А только что я был в больнице, и там мне сказали, что Стэн не умер! – Кенни замер. – У него там что-то с сердцем, но он жив! Кенни долго молчал, осознавая услышанное. – А чего ты-то сияешь? – наконец спросил он. – Ну как же! – с лёгким оттенком нетерпения в голосе воскликнул Пип. – Стэн жив, Кайл мёртв, значит, у них ничего не получилось! – И он снова рассмеялся. – Стэн жив, Кайл мёртв, – тихо повторил Кенни. И вдруг странная мысль пришла ему в голову. – А ты не думал, что именно так у них и было задумано? Пип мгновенно угас, словно и в самом деле внутри него погасла лампочка. – Может быть, именно это и было их целью? – продолжал Кенни. Поймав такую редкую возможность поделиться болью, скинуть её на другого, МакКормик просто не мог её упустить. – Ты ведь не знаешь, что происходит потом… Где сейчас Брофловски? Может быть, именно в этот момент он стучится в дом Дэмиана? Пип побледнел так стремительно, словно в один миг вся кровь просто исчезла из его тела. – Нет… Он вернётся… Он обещал! – истерично выкрикнул англичанин. Кенни только усмехнулся и неторопливо зашагал дальше, к заветному магазинчику. За спиной раздался тихий всхлип. Стэна выпишут из больницы через двенадцать дней. Совершенно отупевший от всех лекарств, он тихо вернётся домой, всё ещё ничего не зная о том, что же случилось в то утро после его смерти… За все эти двенадцать дней Кенни так и не найдёт в себе сил навестить друга в больнице. Слишком многое для них обоих зависело от этой встречи, слишком больные вопросы придётся на ней решать… Кенни не был готов к этому, и ему казалось, что не будет готов никогда… Привыкнув за долгие годы к своему положению, он один раз уже попробовал его изменить, и кто бы только мог знать, как ему хотелось верить, что не было его вины в том, что всё с самого начала пошло наперекосяк, что не он был виноват в том, чем всё кончилось… Кенни медленно, но верно сгрызал себя, не видя никакого просвета в этом отчаянном тупике… Пип просто ждал. У него не было ничего, кроме веры. Веры в то, что однажды всё станет так, как было. Ничто другое его не интересовало, ничто ему не было нужно, кроме этого. И он просто ждал, постепенно привыкая к одиноким вечерам в пустом доме… Город пришёл в себя после того страшного урагана. Жителям не привыкать было приводить город в порядок после всяких бедствий; они и в этот раз справились довольно быстро. Тем более, что и Рэнди Марш и Джеральд Брофловски были заняты семейными катастрофами и не пытались, как обычно, взбаламутить всех и внести ещё больший хаос в события. Так что Южный Парк оправился достаточно быстро… Жизнь постепенно входила в привычную колею. * * * К своему счастью, человек в жизни лишён очень многого. И одним из таких многих является его хвалёная память… Человеческая память очень избирательна, и хотя, по заявлениям учёных, мозг человека хранит в памяти всё, что происходило с ним в этой жизни, сам человек способен вспомнить крайне небольшой процент из этого… Помимо этого, память человеческая ещё и милосердна. Человек очень быстро забывает плохое, и особенно – боль. Человек десятилетиями может помнить, что ему было больно, но как больно – он помнит мгновения… Наверное, происходящее было похоже на роды. Может быть, именно так чувствует себя младенец, когда ему приходит время покинуть утробу матери и явиться на свет… Меньше всего это походило на все книжные описания. Не было никакого полёта, падений, взлётов, и что там ещё напридумывали человеки за тысячи лет… Он даже не знал, что он сейчас такое, что осталось от него при нём, что он потерял, а что, наоборот, приобрёл. Но он точно знал, что когда-то был Кайлом Брофловски… Он ясно помнил всё, что с ним случилось, вплоть до того беспомощного мига, когда, вздёрнув почему-то голову вверх, словно почуяв опасность, он видел, как падает на него эта проклятая балка. Он помнил даже миг удара, почти мгновенно выключивший его из жизни… На этом воспоминания обрывались. Дальше в памяти не было ничего. Он не знал ни где он, ни сколько времени прошло, ни даже того, кто и что он теперь, жив ли он или мёртв… Он обнаружил себя в полной темноте. Он даже не мог понять, есть ли у него теперь тело и оно просто его не слушается, или всё гораздо сложнее... Чего не принесло с собой это новое состояние, так это облегчения. Кайл всё так же ясно помнил все события последних дней. И то, чем всё кончилось. И боль там, где было когда-то сердце, никуда не делась. Как верный цепной пёс, она ждала проблеска сознания, чтобы вернуться на своё место… Вокруг постепенно стало светлеть, и скоро Кайл уже мог разглядеть вдалеке какие-то каменистые холмы и горы… Лишь вверху не было привычного людям неба, свет не мог пробиться достаточно высоко, и там всё тонуло в той же непроницаемой тьме. Ясно было одно – неба там не было, и тьма эта явно была не космосом… Окончательно придя в себя, Кайл обнаружил, что лежит на спине, таращась в эту высоту. Он медленно сел, отметив, что выглядит как обычно, даже любимые куртка и шапка были на своих местах. Сняв шапку, он осторожно ощупал голову – и не нашёл никаких следов страшного удара. Это ещё больше укрепило Кайла в мысли, что, обрушившись вниз, балка убила его. Если эта догадка была верна, то и местонахождение его было вполне очевидно. Кайл усмехнулся. Глупо было бы рассчитывать на Рай, особенно в свете последних дней его жизни. Одного гомосексуализма было бы вполне достаточно для Ада, а уж если ещё вспомнить с кем была эта связь… Ну а поскольку ни в какие Врата или Чистилище Кайл в силу своей религии не верил, всё остальное объяснялось, вроде бы, вполне логично и чётко… В груди у него затеплилась робкая, предательская надежда. Ведь если он прав – значит Дэмиан где-то здесь… Впрочем, надежда не успела оформиться во что-то осмысленное, в какую-то мысль – всё перечеркнул страх. Липкое ощущение страха словно выросло ниоткуда, взялось из ничего. Кайл никогда не считал себя пугливым, и уж тем более – трусом, но не в этот раз… Многие люди, в силу своего жизненного опыта, или наоборот, своей молодости, а зачастую и некоторой глупости, частенько говорят, что ничего не боятся в этой жизни. И если случится вам в разговоре услышать подобные высказывания, можете смело плюнуть в лицо тому, кто это сказал. Потому что означать такое высказывание может только одно – перед вами лжец. Нет и не может быть на свете существа, ничего не боящегося, ибо, в конечном счёте, лишь один только страх определяет жизнь всего на свете – и человека в том числе. Боязнь голода толкает его на поиски пропитания, боязнь холода велит строить дома, боязнь одиночества сбивает людей в стаи и толкает в брак… Всему на свете цена – страх, и он лишь один определяет всё остальное… … если Дэмиан где-то здесь, Кайл найдёт его. И вот этой-то встречи, за которую он без колебаний отдал бы всё на свете, вместе со всеми светами и мирами, сколько их вообще есть – именно этой встречи Кайл боялся. Боялся так, как не боялся ничего и никогда за всю свою уже прошедшую, и казавшуюся теперь такой короткой, жизнь… Однажды Дэмиан уже ушёл… Пусть в безумии ярости, в состоянии аффекта, как говорят своим головоломным языком юристы, но однажды Дэмиан его уже бросил… Кайл знал, что пока есть хоть призрачный отсвет малейший возможности найти любимого, он будет его искать. Боясь, надеясь, уставая, боясь, отчаиваясь и снова боясь – Брофловски знал, что пройдёт эту тропу до конца, чего бы она не стоила, какую бы плату с него не взяли… Потому что Дэмиан… Он стал даже не смыслом жизни Кайла Брофловски. Люди спокойно живут и без всякого смысла, а говорить умершему о жизни смешнее, чем пугать Солнце занавеской… Дэмиан был не целью, не желанием, даже не необходимостью. Дэмиан был всем. Жизнью и смертью, счастьем и горем, болью и наслаждением, светом и тьмой, Раем и Адом – всем, что составляет в итоге человека. Где-то там, в прошлом Кайла Брофловски был тот миг, когда из непослушного средства непродуманной мести сатанёнок вырвался за рамки игры. И стал Кайлом Брофловски. Всё, что составляло Кайла, делало его и просто человеком, и личностью, индивидуальностью, им самим, в конце концов, - всё сосредоточилось в одном наглом, лихом, но любимом существе. Лишь рядом с ним Кайл чувствовал себя живым, настоящим, лишь он один что-то значил и на том свете, среди людей, и на этом, и на всех, что ещё будут… Дэмиан безраздельно владел душой, сердцем и телом Кайла, был для него всем – и потому стал для Кайла им самим. Стать собой, найти, наконец, себя самого, сложить воедино Кайл мог только рядом с бесом, если же нет… Паренька прошиб холодный пот. Об этом лучше было не думать. Почему-то на ум пришла проклятая балка, раз за разом наносящая свой подлый удар, отправляющая в тёмноту… В чёрный кошмар, несущий не избавление, а вечную, нескончаемую муку… Тряхнув головой, Кайл поднялся на ноги и сразу же заметил нахоженную тропку ведущую вниз с холма. Оглядев окрестности, он заметил вдалеке не то тропу, значительно шире и утоптанней той, что лежала у его ног, не то и впрямь дорогу. Тропка, ведущая с его холма, вливалась в тот тракт достаточно недалеко, чтобы это можно было увидеть, и одновременно слишком далеко, чтобы можно было оценить расстояние. Не особо затрудняясь размышлениями, Кайл пожал плечами и зашагал по предложенному маршруту. В конце концов, была бы дорога, а уж она куда-нибудь да приведёт.