Home

      Дерек напряженно сидит на диване в гостиной, рассеянно проводя большим пальцем по странице одной из пожелтевших книг, которую он притворялся, что читает.       Он слышал, как Стайлз тихо плачет из спальни, нарушая обычную тишину дома тихими, приглушенными всхлипываниями. Это началось сразу же, как только он сел на кожаную обивку, и не прекращалось в течение двадцати минут. Это была агония — не потому, что шум раздражал, а из-за внутренней бури, которая усиливалась с каждым тихим приступом икоты.       Он думает о том, чтобы войти внутрь. Предложить стакан воды или пробормотать "всё будет хорошо" или что-то в этом роде, но он продолжает отгонять эту мысль. Что он собирался сделать? Утешить его? Обнять его? Почитать ему сказку на ночь? Он не знал, как правильно утешать, если бы была какая-нибудь пошаговая инструкция. Он доказал это самому себе в первые пять минут после того, как Стайлз зашел в дом, продемонстрировав свою неспособность обращаться к нему как к нормальному человеческому существу, особенно к тому, кто только что потерял своего отца. Вместо мягких соболезнований и деликатных слов, из него вырывались грубые, отрывистые предложения и инструкции, как большой бессердечный грубиян, коим Скотт и другие считали его.       Он даже не сказал "соболезную твоей потере".       Настоящий идиот.       Он мрачно пыхтит, неподвижный и расфокусированный взгляд устремлен на мелкий шрифт страницы. В любом случае, он, вероятно, просто смутил бы Стайлза. Они едва ли даже разговаривали, не говоря уже о дружеских отношениях, и каждый раз, когда он пытался заговорить с ним, слова всегда превращались в резкое рычание, как только он видел это глупое лицо.       Так почему же он, блять, вызвался взять его к себе?       Он пригласил неловкого, умного, слишком самоотверженного для его же блага Стайлза жить с ним, и он хотел пнуть себя за это. За то, что выпалил: "Я заберу его" перед МакКоллами на похоронах в прошлый вторник, после того, как подслушал, как Мелисса прерывисто объясняла Скотту, что они не могли позволить ему переехать в их дом. Он видел, как она сжимала его за плечи в углу у двери, глаза остекленели, когда Скотт протестовал и умолял разочарованным шепотом "но мама, нет! Они собираются забрать его дом! Ему еще нет восемнадцати, они собираются отправить его в..." и следующее, что Дерек осознал, он стоял перед ними, челюсть напряжена, брови сведены вместе, а слова слетели с его губ, прежде чем он даже осознал это.       Я заберу его.       Как будто Стайлз был каким-то чертовым домашним животным, которого нужно пристроить, пока его не усыпили.       Пара застыла, отпрянув назад с отвисшими челюстями и выпученными глазами, как будто он только что дал им пощечину. Прошло несколько мучительных мгновений, когда они вот так уставились на него, лишившись дара речи, в то время как он внутренне запаниковал, заставляя себя не дергаться и не выдавать своего ужаса или не отрываться от их взглядов. Хорошо, что он достиг удивительных результатов в этом исскустве.       Он вздыхает, мягко захлопывая книгу, прежде чем положить ее на колени. Он догадывается, что это было из-за того, как лицо Стайлза сморщилось после того, как шериф упал перед ним безжизненный и окровавленный в тот день, за которым последовал мучительный крик, который вырвался из его горла сразу после этого, как будто это была его собственная грудь, которая только что была разорвана. Остальные — Лидия, Эллисон, Айзек — быстро подбежали к нему и Скотту с бледными лицами и сверкающими глазами, в ужасе зажав рот руками. Нормальная реакция для такой ситуации.       Они подошли к Стайлзу настороженно, как пугливые олени, не решающиеся выйти на открытое место, но все равно рискнули приблизиться, потому что Стайлз нуждался в них рядом. Но он? Он только что неловко стоял посреди лесной поляны, не в силах пошевелить ногами. Он мог только смотреть на плачущего подростка в безмолвном шоке, слишком трусливый, чтобы сделать хотя бы один шаг вперед.       Потому что он знал, каково это - потерять всю свою семью, и вид того, как Стайлз теряет свою, пробрал его до костей.       Он видел, как Стайлз смотрел на своего отца. Как его глаза расширялись от страха всякий раз, когда Джон был в опасности, или маленькие неодобрительные морщинки, которые появлялись на его лбу всякий раз, когда он заставал своего отца за едой быстрого питания на станции. Для сравнения, он замечал те же морщинки на лбу шерифа всякий раз, когда тот смотрел на своего ребенка, потому что Джон в конце концов понял, что ничто не остановит Стайлза от того, чтобы броситься в опасность, если это означало спасение его друзей, несмотря на то, что он был самым смертным из всех. Если это заставляло Джона чувствовать себя таким беспомощным, как он подозревал, значит, у них с шерифом было что-то общее.       Но правда заключалась в том, что шериф никогда ему не доверял. Даже после того, как он прекратил свое безрассудное поведение после пожара, потому что мужчина приравнял Дерека к причине, по которой его сын поздно вернулся домой избитым и раненым после сумасшедших драк с другими стаями, и он ненавидел его за это. За то, что втянул своего любимого человеческого сына во всю эту опасную сверхъестественную чушь, в которую он и стая были втянуты. И Дерек не винил его, потому что часть его тоже ненавидела себя за это.       Он моргает, глядя на свои руки, встревоженный, когда вспоминает кровь, которая пропитала их неделю назад. В каком-то смысле он признал себя виноватым. Он был альфой, старше Скотта и более опытным, и поэтому должен был успеть добраться до Кали вовремя, прежде чем ее когти вонзились в грудную клетку шерифа, как бритвы в лист шелка. Если бы он только был быстрее. Сильнее. Лучше. Тогда он мог бы подняться с земли и перерезать ей горло прежде, чем она доберется до него.       Но не после того, как она это сделала.       Как бы то ни было, отец Стайлза, вероятно, восстал бы из могилы и свернул бы ему шею, если бы узнал, что он приютил его сына.       Питер посмотрел на него с отвращением, когда узнал об этом, в чем не было ничего необычного, если не считать резкого, лающего смеха, сопровождавшего его ухмылку. Холодная, дикая ухмылка, как будто мысль о том, что его племянник приютил друга Скотта, была самой большой шуткой, которую он слышал с тех пор, как обнаружил, что Дерек был единственным выжившим в огне.       — Ты позволяишь маленькой гиперактивной зубочистке остаться с тобой, — недоверчиво выплюнул Питер, забавно изогнув уголок губы. — Ты сломаешь ему шею в течение недели! — затем он отвел взгляд в сторону, и смех на его лице сменился выражением горького разочарования. — По крайней мере, я надеюсь, что ты это сделаешь, ради своего же блага. Ты опасно близок к тому, чтобы стать мягким… Ну, мягче, чем ты уже есть, — и оглядел его с ног до головы, как будто он был каким-то упавшим куском мусора, который кто-то пнул в канаву.       Описание было не слишком далеко от истины.       И он стоял и молча принимал презрение своего дяди, как всегда, не в силах найти слов, чтобы ответить. Часть его знала, что Питер был прав — он был альфой, который бегал со стаей подростков-неудачников, жил в старом поджаренном доме своей семьи, потому что у него не хватило духу съехать, и в последнее время предложил взять сломленного ребенка без родителей в надежде, что, может быть, только может быть, он сможет как-то помочь.       Он был мягким.       "Ты сломаешь ему шею в течение недели"       Вопрос был в том, хотел он этого или нет.       Он снова задал себе этот вопрос, когда услышал, как издалека медленно донесся тихий рокот двигателя, за которым последовал скрип автомобильных шин, остановившихся на подъездной дорожке. Неожиданное предчувствие охватило его именно тогда, когда он встал и направился к двери, слушая, как Стайлз захлопнул джип и медленно поднялся на крыльцо. Он ждал там, колеблясь, когда не услышал стука от подростка, стоявшего с другой стороны, и столь же неожиданный укол боли пронзил его, когда он понял, что Стайлз решает, бежать или нет.       Как только эта мысль пришла ему в голову, он схватился за медную ручку и дернул дверь, заставив Стайлза немного отпрянуть от удивления. Дерек не мог не уставиться на него. Стайлз выглядел так, словно его на неделю оставили под дождем, а потом засунули сушиться в тостер. Он был бледен, помят, а под его запавшими глазами были темные синяки, окрашивающие полумесяцы. Это было первое, что он заметил - его глаза. Они были темными и пустыми, с красными краями от слез и недосыпа вместо теплого янтарного цвета, каким они обычно были. Это было…       Странно       Это заставляло его выглядеть неправильно.       Во время короткой экскурсии по дому стало ясно, что смерть шерифа повлияла на Стайлза не только незаметно проникнув в его манеры и затмив его ауру, как темное облако. Обычно человек с гордостью демонстрировал свой статус СДВГ и соответствовал репутации: постоянно движущийся, болтливый идиот, который всегда вертел пальцами, подпрыгивал на каблуках и подергивал носом, как будто через него проходил электрический ток - только теперь его поза была вялой и малоподвижной, двигался вяло, как машина, заржавевшая от его собственных соленых слез.       Кое-что еще, что Дерек начал замечать в нем, было его вечно встревоженное лицо и то, как его рот всегда был немного приоткрыт, как будто сама жизнь озадачивала и пугала его. Но сегодня его губы были неподвижны и сомкнуты, как будто жизнь поразила его так, что ничто другое не могло шокировать его снова. Это беспокоило Дерека, и он изо всех сил старался не показывать этого, когда вел Стайлза по всем комнатам, украдкой бросая любопытные взгляды на полуприкрытый взгляд подростка, дрожащие пальцы и непослушные волосы, которые были еще более грязными, чем обычно. У него все время перехватывало дыхание, а пахло так, словно он не чистил зубы целую неделю.       Но больше всего беспокоило то, что Стайлз был тих. За все время в его сторону не было брошено ни одного саркастического комментария или остроумной шутки, что было тревожно, учитывая, насколько гордостью и радостью ребенка была его способность проявлять дерзость, особенно по отношению к нему. Пару раз ему казалось, что он видит, как его губы подергиваются при мысли о сардоническом ответе, но потом его глаза тускнели, а плечи немного опускались, как будто он не видел в этом смысла. Дерек внезапно обнаружил, что сожалеет обо всех тех случаях, когда он когда-либо рявкал на него, чтобы он заткнулся. До сегодняшнего дня он и представить себе не мог, что будет встревожен отсутствием непрерывной болтовни Стайлза.       И он никогда бы в этом не признался.