Home

      Мерфи пробивает правое поле, идет, идет, Бланко ловит! Ух ты, какой улов! Похоже, он ударился коленом прямо о стену внешнего поля над предупреждающей дорожкой, он что-то еще…       — Кембеллу, Мёрфи, который бросает Кларка на третьем, и тот — Выбывает! Метс для тройной игры…       — и какой прекрасный день для того, чтобы покрутить старую летучую мышь. Следующим новичком года становится Джейкоб де Гром...       Торрес бросает острую подачу и… О, замах и промах деГрома! Это три страйка для Метс, теперь забей 2-4 Фили.       Мы входим в одну седьмую…       Стайлз нерешительно тычет вилкой в ​​коробку с Easy Mac, лишь наполовину слушая бейсбольные комментарии.       Он не может не сморщить нос, когда тыкает вялую лапшу в форме локтя, которая хлюпает с неоново-оранжевым сыром, похожим на натуральный цвет Cheetos. Взгляд в сторону подтверждает, что шериф тоже не особо наслаждается едой, прибегая к тому, чтобы высыпать содержимое своего контейнера в небольшую горку макарон. Его отец оглядывается и ловит его взгляд с парой тяжелых серых радужных оболочек, натягивая бледную улыбку.       — Не совсем как у твоей мамы, не так ли?       Стайлз качает головой, мрачно глядя на свой контейнер.       — Не могу есть такое, после её, — бормочет он, ставя чашку на кофейный столик. Он отталкивает его дальше ногой. — Все остальные макароны по сравнению с ними на вкус как китовый жир, нарисованный аэрозольной краской.       Его отец тихо посмеивается рядом с ним, выпуская вилку с покорным вздохом. Он наклоняется и кладет макароны на стол.       —Не могу сказать, что не согласен.       Стайлз откидывается на спинку дивана, его глаза остекленели, когда он смотрит на Фредди Гэлвиса, скользящего на вторую базу на экране. Мягкий стук дождевых капель по окну позади них, подходящие погодные условия для того, как он себя чувствует внутри.       — Репортаж в прямом эфире семнадцатого сентября 2014 года, сто пятьдесят седьмая игра сезона для New York Mets! Если эта игра будет победной, команда продолжит играть…       Он опускает взгляд на свои колени, где продолжает ковырять заусениц на большом пальце. Даже победа на Мировой серии ни черта не смог поднять ему настроение, а это о чем-то говорило, учитывая, что они не выигрывали почти три десятилетия. Он почти уверен, что сегодня даже поцелуй самой Лидии Мартин не заставил бы его улыбнуться — семнадцатое сентября всегда приходило с тенью мрака, числовым напоминанием о том, как хорошо он знал расположение кладбища Монро в Бикон-Хиллз.       Девять лет.       Девять лет прошло с тех пор, как его мать умерла, и осталась лишь целая жизнь без нее.       Иногда он все еще чувствовал ее. Всего лишь тень ее пальцев на его лбу, когда он был болен, иначе он мог бы поклясться, что слышит запах ее шампуня, прогуливаясь по коридору. Все еще казалось, что она только вчера была на кухне, пела песни Аббы над плитой, готовя им всем настоящий обед. После этого она всегда приглашала его к дивану и ела с ним карамель из маленькой баночки, которую она держала в ящике журнального столика, но только когда его отец был занят мытьем посуды. В противном случае мужчина увидит конфету, и к утру баночка будет пуста.       — Эй.       Стайлз отрывается от своего заусенца. Очевидно, он выглядел более мрачным, чем думал, потому что его отец смотрел на него с тем сентиментальным блеском в глазах, который бывает только тогда, когда его сын выглядит жалким или в День Благодарения, когда Мелисса ставит перед ним индейку.       — Иди сюда, — отец слегка дергает головой и похлопывает себя по свитеру, указывая на грудь. Стайлз скорчил что-то среднее между вздрагиванием и резким запахом.       — Пап…       — Что, ты слишком взрослый, чтобы обнять своего старика? Я никому не скажу, сын.       Он колеблется, глядя на распростертые объятия отца. Если бы он получал по пять центов каждый раз, когда мужчина тонко намекал на его смущение из-за того, что он взрослел, Стайлз мог бы купаться в монетах. Он был немного выше приемлемого возрастного окна для объятий с папой, не говоря уже о социальных насмешках, которые он получил бы, если бы парни из команды по лакроссу когда-либо узнали, но он все равно удирает, пока их плечи не соприкасаются, и кладет ноги на диван, что нормально, потому что его туфли сняты. Он пару раз похлопывает отца по животу и пытается убежать, но тут отец обхватывает его руками за плечи и ловит в ловушку, прижимая к себе в удушающем боковом объятии.       — Паааап… — протестует он, пытаясь вывернуться, но отец лишь крепче прижимает его к себе с победоносной ухмылкой на губах.       — Нет, теперь ты мой. Я твой отец, я могу душить тебя, сколько захочу.       — Почти уверен, что где-то это считается издевательством над детьми, — бормочет он, но все равно сдается. Иногда было приятно притвориться, что ему снова восемь.       Эрик Кэмпбелл замахивается и промахивается на кране. Стайлз опускает голову на потертую кофту под щекой. Свитер его отца старый, грязный и колючий, и, вероятно, нуждается в стирке — он пахнет газетными чернилами и кофе, и он разочарован, но не удивлен, уловив намек на виски. Его отец был в этом свитере прошлой ночью, когда работал допоздна над делом, и любое время после полуночи было тайным временем для выпивки Jack Daniel’s, особенно в ночь перед семнадцатым сентября. Стайлз сглатывает комок вины за то, что заснул над своим столом в одиннадцать вместо того, чтобы подняться и забрать бутылку.       — А теперь послушай, — говорит его отец, щекоча дыханием волосы Стайлза у уха. — Твоя мама не хотела бы, чтобы у нас были слезы на глазах каждый раз, когда мы садимся есть макароны. Мы, мужчины Стилински, сильнее этого.       Стайлз закатывает глаза, глядя на телевизор.       — Говорит человек, у которого нулевая сила воли, когда он проезжает мимо Burger King.       — Эй, — предупреждает его отец, слегка тряся его за плечо. Стайлз не поднимает глаз, но слышит улыбку в его тоне. — Я видел, как ты ел их кучерявую картошку фри, как голодный зверь. Только не говори мне, что ты отказался бы от такого, если бы она прыгнула на тебя на девятом шоссе.       — Да, но твои показатели холестерина никуда не делись.       — А ну, - снова укоризненно говорит его отец, на этот раз без дразнилки в голосе.       — Грибы шитаке, — быстро поправляет Стайлз. — Мои цифры не относятся к грибам шиитаке. Которого тебе следует есть побольше. Без сопутствующей булочки и гамбургера.       — Господи, малыш. Ты меня убиваешь.       — Я как раз таки пытаюсь предотвратить это.       Большой палец отца перестает водить по его плечу. В воздухе повисла пауза, заполненная стадионом, ликующим по телевизору, и атмосферой дождя на оконном стекле. Стайлз слышит, как он вздыхает, улавливает запах макарон, когда его дыхание вырывается наружу, и поднимает глаза, чтобы украдкой взглянуть на его лицо. С этого ракурса он может различить двухдневную щетину на подбородке своего отца и маленькие черные точки, украшающие кончик его носа. Его морщины всегда были такими глубокими?       — Стайлз, если бы ты посвятил половину того времени, которое ты тратил беспокоясь об питании своего старика, ты был бы лучшим в своем классе.       Стайлзу кажется, что он пытается сказать это снисходительно, но по пути это становится ласковым.       — Я учусь! Я просто… отвлекся.       Слово выскальзывает легче теперь, когда его отец знал правду о чудесном мире оборотней. Он старался не проливать слюни, пока мог, потому что рассказывать папе о сверхъестественном означало, что папа должен быть связан со сверхъестественным, что означало участие в щелкающих челюстях и кровожадных клыках, а Стайлз не мог этого допустить. Он не знал, сколько еще ночей будет поздно возвращаться домой, рыдая извинения за то, что поздно ночью играл в видеоигры со Скоттом, он сможет вынести, но, к счастью, все это достигло апогея пару месяцев назад, когда он ввалился в дверь в полночь после драки с пикси.       Он чуть не обосрался, когда заметил силуэт своего отца, сидящего в тени гостиной со скрещенными руками и выражением скорее разочарованным, чем сердитым. «Твой телефон был выключен», — заявил его отец, четыре слова были слишком тихими, слишком спокойными. Стайлз пробормотал что-то вроде «извини, он просто разрядился» и «потерял счет времени, учась в закусочной Мела», а затем, пошатываясь, направился в свою комнату, когда отец больше ничего не сказал. Позже он узнал, что Мэл на самом деле закрывается в 21:00 по воскресеньям. Их часы и меню были на самом деле приклеены к холодильнику, что он заметил на следующее утро, когда пошел за молоком. Отец знал, что он лжет. Он просто перестал задавать вопросы. После этого Стайлз позвонил Скотту, и они договорились рассказать все родителям вечером после ужина.       — Так мне сказали, — бормочет его отец. — И чем раньше ты перестанешь отвлекаться на сражения, которые… — Его отец поднимает руку и вертит ею в неопределенном жесте «ба-ха-ха-ха». — …С чем бы вы там ни боролись, детишки, тем скорее я стану мужчиной без седеющих волос. Я просто рад, что это не какая-нибудь банда.       — Папа, я не могу просто отказаться. Я нужен их пушистым задницам, — возражает он. Даже если они этого не осознают. — Серьезно, ты же видел, как неловко Скотт ведет себя с девушками, а девушки — это люди. Ты бы видел, как он сталкивается со сверхъестественными существами. Это беспорядок, иногда в буквальном смысле. Поверьте мне. Ему нужна моя помощь.       Его папа фыркает.       — Ну, ты мне нужен в целости и сохранности, — он показывает пальцем на телевизор, где Филадельфия замахивается и промахивается. — Видишь? Помнишь, когда в бейсбол играли?       Стайлз кусает губу. Он помнит. Он, вероятно, отдал бы абонементы на целый стадион, чтобы вернуться к жизни до того, как Скотт стал обортнем, когда лакросс был самым важным делом в мире, а загадочные ветеринары были просто ветеринарами. Но вместо этого он вздыхает и думает о завтрашней экскурсии, потому что если семнадцатое сентября и научило его чему-то, так это тому, что желания вернуться в прошлое никогда не осуществится.       — Ну, теперь мы дошли до того, чтобы колотить оборотней, — тихо говорит он. Затем несколько упрямо. — Я не отказываюсь от своих друзей. Отказ — единственный способ убедиться, что все проиграют.       Отец над ним тяжело вздыхает. Закрывая тему, как будто знает, что в противном случае его не переубедить. Проходит пару минут, прежде чем он что-то говорит, тихо, с болью и нежностью одновременно.       — Ты такой же, как твоя мама.       Стайлз моргает, когда слова задевают струну сердца, пробуждая старые воспоминания. Его мама сказала что-то подобное, когда впервые заболела — упрямо поклялась, что не сдастся и не перестанет бороться, хотя все они знали, что это уже проигранная битва. В конце концов она потерпела поражение, но не капитулировала. Ее доблесть была тем, что она оставила ему, последним прощальным подарком. Он просто хотел, чтобы она все еще была рядом, чтобы напоминать ему, когда жизнь казалась невозможной.       — Я скучаю по ней.       Знакомые слова срываются с его языка, и он сожалеет об этом, как только отец вздыхает. Долгий, протяжный звук, который звучит как девять лет сна в одиночестве. Затем рука его отца поднимается, подсознательно или нет, и теребит воротник его рубашки. Под ней Стайлз мельком видит серебряную цепочку и понимает, что это та, на конце которой находится сердце.       — Я тоже по ней скучаю.       Слова тяжелее, тяжелее, чем были его собственные.       Он немного тает под боком своего отца, внезапно пораженный страхом, что мужчина может вылететь из его рук. Неожиданный прилив нежности сжимает его так, что одновременно и больно, и тепло, и внезапно дождь не кажется таким несчастным. Он утыкается щекой в ​​уродливый свитер, вцепляясь пальцами в трикотаж вокруг живота отца. Пушистая шерсть царапает ему нос, когда он глубоко вдыхает газетные чернила и кофе, даже не обращая внимания на слабый оттенок алкоголя. Он чувствует, как его отец напрягается и смотрит на него сверху вниз. Стайлз не отрывает глаз от телевизора, но точно знает, как выглядит испуганное выражение его лица.       — Не смей меня так рано бросать, ладно, пап?       Пауза. Большой палец его отца снова начинает водить крошечными кругами по его руке, на этот раз немного медленнее, чем раньше.       — Не волнуйся, ребенок, я еще немного побуду.       Стайлз держит глаза закрытыми, даже когда сон исчезает, надеясь уловить последние размытые образы лица своего отца. Нежное тепло утреннего солнца на его лице в конце концов заставляет его веки открыться, щекоча ресницы золотым светом, когда он моргает, просыпаясь. Он только позволяет себе минуту погрустить по иронии разговора на диване, затем сбрасывает ноги с кровати и пытается быть благодарным за то, что на этот раз его сон был приятным воспоминанием.       Снаружи привычная группа птиц болтает на дереве за его окном. Он зевает и тут же улавливает запах собственного дыхания, которое все еще немного пахнет макаронами.       Верно.       Его желудок слегка переворачивается, когда он вспоминает события прошлой ночи, начиная с оболденно пахнущей еды и заканчивая заползанием в постель с полностью растянутой резинкой на спортивных штанах. Каким-то образом это было на вкус лучше, чем просто макароны с сыром; на вкус это было похоже на мультфильмы после школы со Скоттом, в то время как их матери болтают за чаем, блины воскресным утром с его мамой, ежемесячный вечер кино и прослушивание полицейского сканера с его отцом.       Это было похоже на то, когда его семья была еще жива.       И, очевидно, поедание блюд, которые напоминали ему о маме и папе, вызвало желание протянуть руки и вцепиться в людей в пушистых дедушкиных свитерах, потому что именно это он и сделал.       Дереку.       Он обнял Дерека, что, вероятно, было самым трогательным, ласковым, антидерековским поступком, который можно было сделать с Дереком, и оборотень не откусил ему лицо. Мужчина на самом деле обнял его в ответ, и Стайлзу даже не нужно было обнимать медведя, чтобы понять, что задумчивые объятия оборотня намного лучше. Даже лучше, чем у Скотта, хотя он никогда не сказал бы об этом Скотту.       После этого он провел много времени, сидя в постели, просматривая Reddit, но на самом деле не читая ни одной статьи, задаваясь вопросом, когда в последний раз этот парень действительно кого-то обнимал, и решил, что, должно быть, это было давно, основываясь на его сердцебиении. Не то чтобы Стайлз специально слушал, но его ухо было прямо над грудью Дерека, и он мог слышать, как быстро оно стучало, синхронно с его собственным сердцем.       Но, зная их, они никогда бы не подняли эту тему. Обсуждать проблемы просто не было «их» делом, по крайней мере, пару недель назад.       Возможно, 2015 год все-таки станет годом прогресса.       Холодная древесина кусает его ступни, когда он неторопливо идет на кухню, где находит Дерека на своем обычном месте за столом. Он довольно проводит большим пальцем по своей щетине, потягивает кофе и читает газету, как какой-нибудь архаичный дедушка в хендли. Для человека с электрической мельницей для перца Дерек мог показаться невероятно старомодным, хотя «Газетта Бикон-Хиллз» была, пожалуй, лучшим способом узнать, не происходит ли в округе чего-то сверхъестественного подозрительного.       — Доброе утро, — зевает Стайлз, плюхаясь на свое место за столом. Дерек уже отложил для него анекдоты, которые он берет и тут же просматривает в поисках Гарфилда.       —Привет, — Дерек смотрит на него поверх края кружки. — Хорошо спал?       Парень думает об этом. Его щека все еще чувствует покалывание от того места, где она была прижата к отцовскому свитеру.       — Ага… Вообще-то хорошо, — бормочет он. — А ты?       Дерек кивает и облизывает большой палец, переворачивая страницу газеты.       — Сегодня я встречаюсь с Арджентом, — упоминает он. — Вероятно, вернусь позже. Можешь присоединиться, если хочешь.       — Нет, я просто чувствую, что хочу остаться сегодня, — Стайлз неуклюже протирает заспанные глаза.       — Хорошо.       Взгляд Дерека на секунду скользит по бумаге, затем поднимается к верху лестницу.       Воспоминание. Через минуту Дерек опять смотрит куда-то в коридор. В третий раз, когда он перелистывает последнюю страницу.       — Что такое?       Дерек моргает, затем подносит кружку к губам и делает глоток.       — Ничего.       — Тебе не удастся спрятаться за кружкой, — говорит ему Стайлз, что, кажется, немного удивляет Дерека. Серьезно, они обнялись прошлой ночью. Они прошли это. — Ты смотрел на ту комнату. Спальня твоих родителей, — продолжает он, вероятно, не так испугавшись, как следовало бы, поднимая эту тему.       Дерек слегка ощетинивается, его плечи напрягаются в жесте больше похожем на кошачий, чем на собачий. Он делает большой глоток кофе и ставит кружку, хотя Стайлз думает, что лучше его выплюнет. Его брови, кажется, колеблются, стоит или нет хмуриться в защиту, но на самом деле это не получается. В конце концов он соглашается опустить глаза в знак капитуляции и подсознательно поднести кружку обратно к губам.       — …Да.       — Ты был там? — тихо спрашивает Стайлз. Он крутит кончик газеты между кончиками пальцев. — Знаешь, с прошлого раза…       Дерек смотрит на него.       — Нет.       — Но ты мог бы. Если бы захотел.       — Я знаю.       — Я мог бы помочь с уборкой там, если хочешь.       Стайлз опустил глаза, делая вид, что читает Блонди. Слева от себя он чувствует, как Дерек изучает его краем глаза, слышит, как тихо звенит его кофейная чашка, когда он ставит ее на стол после долгого глотка. Стайлз практически слышит, как шестеренки крутятся у него в голове, думая о покрытых плесенью стенах, сломанной мебели, листьях и разросшейся листве. Комната была больше похожа на заросшую оранжерею, чем на убежище запертых воспоминаний. Дерек складывает газету.       — Может быть.       Стайлз удовлетворенно кивает. Он смотрит на Гарфилда, прячущегося под одеялом, заявляя, что понедельники никогда не были лучше. Когда-нибудь он согласился бы с котом, хотя теперь понедельники казались ему обычными днями недели, поскольку он фактически не ходил в школу. Без заголовков газет по десять раз в день дата просто превратилась в число. Рядом с ним Дерек встает и хватает куртку со спинки стула.       — Ты смотрел "Хулиганов и ботанов"? Стайлз поднимает взгляд.       — Это не то шоу с Сетом Рогеном до того, как он стал Сетом Рогеном?       Дерек кивает.       — Ты обязан посмотреть его, — говорит он, натягивая куртку на плечи. — Он немного устарел, но думаю тебе понравится.       — Конечно, я посмотрю, смогу ли я втиснуть пару эпизодов между завтраком и массажем.       — Хорошо.       — Постарайтесь сохранить это место в целости и сохранности, — бросает он через плечо, когда идет за ключами.       — Неужели я не смогу убедить тебя приготовить мне яичницу, прежде чем ты уйдешь? — театрально хнычет Стайлз. Дерек качает головой.       — Нет. Ты знаешь, где сковорода.       — Ага. Прямо рядом с твоей миской для корма.       — До вечера, Стайлз.       — До вечера.

***

      Стайлз проводит день, воплощая в жизнь золотое трио подростковых мечтаний: перекусы, онлайн-трансляции и пижамы.       На завтрак он берет молоко и достает фруктовых хлопьев, от которых Дерек сморщил нос в магазине, но Стайлз застал его за тарелкой на прошлой неделе днем. Он подносит их к столу и срывает одеяло с дивана, оборачивая его вокруг себя, как пушистый буррито, прежде чем плюхнуться, чтобы начать свой день, крепко положив ноутбук на колени и откинувшись на стул.       Хруст от хлопьев словно музыка для его ушей, когда он наполняет миску горкой посыпанного сахаром вкусняшки. Немного молока, и он запихивает ложку в рот, оставляя ложку там, пока открывает Нетфликс, так как Дерек теперь предлагал телешоу. Гляди , "Хулиганы и ботаны" включились мгновенно, он на самом деле чувствуя себя вполне довольным. На самом деле он не в настроении встречаться с кем-либо, поэтому день для себя идеален.       Он просматривает шесть эпизодов, прежде чем его прерывает стук в дверь.       Тук тук тук.       Он поднимает взгляд от экрана, его пальцы прыгают, чтобы нажать пробел. Его сердцебиение ускоряется на несколько ударов, когда он смотрит на дверь — он не заказывал пиццы, и единственный другой разумный вывод состоит в том, что таинственный гость — это плохие новости, потому что риелторы должны быть в отчаянии, чтобы выйти в лес в понедельник днем, чтобы увидеть жуткий сгоревший особняк.       Но он полагает, что если бы какой-то сверхъестественный злодей хотел его убить, они бы не удосужились вежливо постучать в дверь, поэтому он высвобождается из-под одеяла и спешит по коридору, чуть не поскользнувшись при этом на носках. Он на цыпочках подходит к глазку и пытается заглянуть в него, но он заклеен черной пленкой, и он ни хрена не видит, так что он сжимает ручку и дергает. Дверь со скрипом распахивается, и на мгновение наступает ошеломленная тишина, когда он видит, кто это.       — Привет, Стайлз.       Лидия Мартин во всей своей клубнично-светлой красе тепло смотрит на него из-за взлохмаченной портьеры из темно-рыжих прядей       Ее губы сегодня накрашены розовым, два полумесяца сочного арбуза растянуты в улыбку с ямочками. Платье-свитер клюквенного цвета с длинными рукавами облегает ее изгибы, останавливаясь на середине бедра над парой темных колготок с рисунком. Они выглядят мягче, чем самый пушистый щенок, о котором Стайлз мог подумать, и сочетается с маленьким вязаным беретом, искусно сдвинутым на ее макушку. Сумка с книгами висит у нее на плече, в руках она сжимает два блестящих белых пакета. Должно быть, она пришла прямо из школы.       — Лидия, — выпаливает он, внезапно задыхаясь. Его пальцы сжимают дверной косяк. — Что ты… здесь делаешь?       — Я подумала, что пришло время нанести визит. Ты достаточно долго игнорировал мои сообщения, — беззаботно отвечает она, склонив голову набок. Ее тон не обвиняющий, а просто указывает на то, что она дала ему личное пространство, и теперь пришло время сделать шаг вперед и нарушить изоляцию.       Стайлз виновато облизывает губы. Это правда, что он, вероятно, должен был позвонить ей или хотя бы ответить на некоторые ее сообщения, но каждый раз, когда он думал о встрече с ней, память о новогодней ночи сдерживала его. Несмотря на ее жест, он немного согревается внутри, потому что, хотя часть его все еще избегала видеть кого-либо, кроме Скотта, он благодарен Лидии Мартин за то, что у Лидии хватило смелости разыскать его и заставить перестать нести чушь.       — Что ж, — мягко констатирует она, выгнув идеальную бровь. — Ты собираешься пригласить меня войти?       — О, э-э, — он моргает, поспешно убирая руку от двери. Он неловко откашливается и чешет нос, затем растопыривает пальцы в сторону гостиной. — Конечно, да. Да, заходи.       — Спасибо, — Лидия улыбается и смотрит на него из-под ресниц, и, боже, они достаточно длинные, чтобы прятаться от солнца.       Она проходит мимо него в дом, каблуки ее сапог слегка цокают по дереву. Она высоко держит голову и оглядывается по сторонам, аналитически переводя взгляд с почерневших окон на старую люстру, следы ожогов на полу и кухонный стол, за которым "Хулиганы и ботаны" стояли на паузе на ноутбуке. Она щурится и слегка наклоняет голову, как будто комната не совсем соответствует ее одобрению, но ничего не говорит об этом, когда поворачивается к нему лицом. Он с облегчением видит, что ее глаза такие же красивые и яркие, как всегда, и в них нет ни капли жалости, которой он опасался.       — Это для тебя, — чопорно объявляет она, протягивая одну из коробок красивой наманикюренной рукой. Ее глаза блестят, когда он берет его.       — О… Э-э. Вау, — выдавливает он, хотя это слово кажется тяжелым во рту.       Он помнит время, когда подарок от Лидии Мартин сделал бы его неделю, а то и год счастливее, дав ему жизнь и уверенность, чтобы продержаться до старости и чтения газеты, как Дерек, но по какой-то причине восторга нет. Его череп так же пуст, как и его грудь, что было странно, потому что "ало, Лидия только что сделала тебе подарок", который год назад потребовал бы целую гору праздничного фигурного картофеля фри. Тем не менее, он заставляет себя улыбаться ради нее, чтобы выглядеть не как грустный мешок с костями.       Она терпеливо наблюдает, как он возится с серебряной лентой, удерживая коробку на колене, чтобы развернуть ее. Слой белой папиросной бумаги отслаивается, обнажая мягкую красную шапку.       — Привезено из Парижа для грядущих холодов, — мечтательно объявляет она, убирая с платья невидимую ворсинку. — Следующие несколько недель должны быть самыми дождливыми за десять лет. Не то чтобы я когда-либо верила синоптикам, но это был хороший предлог, чтобы сделать вам подарок. Это для Дерека, только у него синий шарф, — продолжает она, подходя, чтобы поставить другую коробку на стол. Несколько локонов темно-рыжего цвета падают на ее лицо, когда она наклоняет голову. — Лучше для его тона кожи.       — Вау, — глухо произносит Стайлз во второй раз, едва не ударив себя кулаком. — Эм. Спасибо.       Он достает шапку и держит ее, чувствуя мягкую ляжку между пальцами. Ему это нравится. Хотя он не очень любит шляпы, но они ему действительно нравятся, и это все-таки подарок от Лидии Мартин, привезенный из Парижа, и, черт возьми, в чем его проблема? Последние пару недель были намного лучше, по крайней мере, он так думал, если судить по его вернувшемуся интересу выйти за пределы дома. Очевидно, он был не прав, потому что он пытается изобразить для нее улыбку, но она не приклеивается, щеки трескаются, как фарфор. Он пытается встретиться с ней взглядом, но что-то мешает ему быть уверенным, что готов к разговору.       Улыбка Лидии слегка спадает, когда она смотрит на него, потому что она может читать его, как книгу. На самом деле она могла читать всех, как книгу, что впечатляло и немного пугало, учитывая, как быстро она прочитывала романы. С ее силой она могла бы прожевать его и выплюнуть, но вместо этого она протягивает руку и скользит рукой по его пальцам, заставляя его взглянуть на нее. Он может выдерживать ее взгляд только секунду, прежде чем краснеет и снова смотрит вниз, сжимая губы.       — Ах, Лидия, прости, — бормочет он, все еще глядя в пол. — Мне нравится подарок, правда нравится, и я счастлив, очень рад тебя видеть, просто… мне просто… грустно, — он изо всех сил пытается найти правильное слово и заканчивает неубедительно. Он определенно не набирает очков за причудливую лексику, но каким-то образом последнее слово умудряется суммировать все.       Лидия изучает его. Ее губы слегка поджаты, точно так же, как когда она что-то прорабатывает. Она поднимает руку и убирает волосы с его лба, может быть, просто чтобы лучше видеть его лицо, но ее пальцы прохладны и успокаивают его кожу. Ее глаза смягчаются, но, к его облегчению, это не столько жалость, сколько понимание, как будто его упавшее выражение подтверждает что-то, чего она надеялась не увидеть в его лице.       — Стайлз, не за что извиняться, — мягко объявляет она. — Это нормально быть грустным, — он не может ответить. По какой-то причине сон возвращается в его разум, плывя по его мыслям, как рябь в пруду. Лидия вздыхает и убирает руку, чтобы скрестить руки, прижимая палец к подбородку.       — Хорошо, а где Дерек хранит одеяла? — спрашивает она, решительно раздувая ноздри.       — В чулане в прихожей, — машинально отвечает он, затем вскидывает голову, когда до него доходит, насколько нетипичным был этот вопрос. — Подождите. Зачем тебе одеяла?       — Потому что мы собираемся построить форт, — беззаботно объясняет она, разворачиваясь на каблуках, чтобы пройти в указанном направлении. Водопад клубнично-белокурого цвета струится по ее плечам при движении, едва не задев его нос. На него обрушился шлейф ванильного шампуня, хотя он думает, что если бы Лидия дала ему оплеуху, это было бы одним из лучших событий в его жизни. А если серьезно — форт. Как будто им снова девять?       — Что? Лидия, это…       — Стайлз, не говори мне эту чепуху, — встревает она, каким-то образом уже зная, что он собирается сказать. — Ты никогда не будешь на столько старым, чтобы не построить крепость.       Он бежит за ней по коридору. Она открывает пару шкафов, полных полотенец и курток, прежде чем доходит до шкафа с необходимыми припасами для форта, и начинает вытаскивать одеяла и простыни и пихать их ему в руки, потому что он, по-видимому, полка.       — Вот, возьми это. Я думаю у дивана? Мы можем накинуть их на ту лампу, чтобы получилась палатка.       Стайлз изо всех сил пытается ухватиться за одеяла, мрачно размышляя о том, как счастлив будет Дерек, обнаружив, что они опустошили весь шкаф. Для форта. Его рот открывается, снова закрывается со щелканьем зубов, когда он понимает, что у него нет никаких возражений. Он вздыхает с поражением, а Лидия улыбается и взъерошивает ему волосы.       — Начнем.

***

      Десять минут спустя они соорудили довольно внушительную палатку из одеял, простирающуюся от журнального столика до окна. Он отступает и с сомнением изучает ее, пока Лидия поправляет низ простыни, накинутой на диван, туго натянув ее.       — У нас отлично получилось, — удовлетворенно говорит она и выпрямляется, хлопая в ладоши, словно стряхивая с них пыль.       — Я до сих пор не понимаю, зачем мы это делаем, — устало бормочет он, кусая большой палец и глядя на полог одеяла, который они считали входом. Лидия вздыхает, закатывая глаза, как будто это очевидно.       — Потому что это как раз то, что тебе нужно. А теперь забирайся.       Стайлз лучше знает, что не может не подчиниться, и дуется, но встает на колени, чтобы заползти внутрь. Лидия шаркает за ним, немного покачиваясь, пока ее ноги не будут аккуратно сложены в сторону, как у оленя. Они на мгновение наблюдают за своей работой, которая, должен признать Стайлз, не так уж и плоха. Со всех сторон их окружают большие драпировки пушистых стен, а под ними мягкое лоскутное одеяло. Со стороны дивана предусмотрена красивая спинка, оснащенная декоративными подушками, которые Лидия прихватила. Это уютно. Неожиданно успокаивает. Пузырь тепла отдельно от внешнего мира.       — Ну, что думаешь? — спрашивает Лидия так, будто она уже знает, что ему это нравится.       — Неплохо, — признает он, глядя на розовое одеяло, служащее потолком. Он задается вопросом, принадлежал ли он одной из сестер Дерека. — Ну… что дальше?       — Ты сходишь за ноутом.       Он хмурится.       — Зачем?       —Я так понимаю, ты еще не прикасался к школьным занятиям, — отвечает Лидия, поворачиваясь в сторону, чтобы открыть сумку. Она достает стопку школьных учебников. Ой.       Стайлз чувствует, как его желудок неприятно сжимается. Верно. Его школьная работа. BHHS дал ему семестр, чтобы «оправиться от травмы» или что-то в этом роде, потому что, очевидно, наблюдая за тем, как убивают твоего отца, ты на какое-то время получил билет в каникулы. Но это просто означало, что ему придется продолжать онлайн-курсы, чтобы выполнять домашку, пока он не вернется осенью, задачу, которую он полностью проигнорировал. Он еще даже не создал свою учетную запись.       Лидия хорошо знала его.       — Ну, Лидия, — стонет он, потому что совершенно не в настроении пролистывать страницы истории США.       — Я уже не первый год Лидия, — ругает она. — Тебе это не должно нравиться, но мы будем учиться вместе.       — Лидия, ты — это ты. Тебе не нужно учиться, — протестует он, указывая на литературу у нее на коленях. — Ты могла бы переписать эту книгу лучше, чем автор.       Она наклоняет голову и смотрит вверх, постукивая ластиком по подбородку, как будто обдумывая это.       — Это правда, — признает она. — Но ты все равно будешь сидеть и работать со мной.       — Послушай, не то чтобы я не ценил фразу «давайте убедимся, что Стайлз не завалит», но то, что ты Лидия Мартин, не означает, что ты можешь…       — Стайлз, ты отведешь свои тощие ножки к этому ноутбуку и будешь заниматься со мной час, или я лично поставлю свои туфли на шпильках с шипами на твою драгоценную машину, - угрожающе небрежным голосом угрожает она. Ее взгляд не отрывается от страницы книги, она немного сужает глаза, поджимает губы и добавляет. — И я бы не хотела, если бы мои Джимми Чу испортились.       Это вся мотивация, которая ему нужна, чтобы подняться на колени и нырнуть обратно в гостиную.       — Хорошо! Хорошо, я сделаю это, слышишь, я иду, оки? Держите свои милые маленькие ножки спокойными и внутри форта, пожалуйста.       Следующий час наполнен тихим щелканьем пробелов и тихим бормотанием Лидии. Ему удается пройти первые две главы американской истории, что означает, что у него осталось только восемнадцать и по двадцать на геометрию и химию. Плюс финал. Ура.       Периодически он задает пару вопросов, вроде «как дела у Прады?» и «Что происходит в школе?». Она говорит ему, что Прада - избалованная принцесса, что на прошлой неделе от мясного рулета в кафетерии заболела половина школы, и что Дэнни передает привет. Затем она спрашивает его: «Ну как Дерек?» С чем-то забавным в голосе, и Стайлзу требуется минута, прежде чем он решает, как именно на это ответить.       Он неловко начинает с «он хороший», но понимает, насколько ужасно это прилагательное, и думает, что должен уточнить, и заканчивает тем, что рассказывает Лидии все, от того, как Дерек готовит и их поездки на фермерский рынок, даже о том, как он делал макароны его мамы с сыром. В конце концов, он сокращается до остановки, пропуская части, где он потерял сознание, и взрыв в комнате родителей Дерека, и заканчивает: «Я имею в виду, он действительно относится ко мне… с заботой». Теперь, он уверен, слово подобрано куда лучше.       — Ну, конечно же, — отвечает Лидия, как будто это очевидно. Стайлз не знает, что прокомментировать, когда не улавливает ни капли сарказма в ее ответе. Как будто она совсем не удивлена, что странно, потому что прошло уже больше месяца, а он все еще удивляется тонкостям Дерека. А также то, как он делает такие вещи, как носит носки и ест Fruit Loops. Они продолжают работать какое-то время. Каждый раз, когда Лидия переворачивает страницу, что-то разъедает его, и он продолжает украдкой коситься на нее, пока не может больше сдерживаться.       — Эй, Лидс… — медленно говорит он.       — Да, Стайлз?       — Я тут подумал… Я имею в виду Новой год…       Лидия перестает подсвечивать и поворачивается к нему лицом, ее глаза вдруг не так блестят, как раньше. У нее лицо почти как у осужденной души, как будто она знает, что грядет.       — В ту ночь, прямо перед смертью моего отца, — продолжает он, нервно сглатывая. — Ты посмотрел на него определенным образом, как ты… Как будто ты знала, что он умрет. И-и после того, как он это сделал, ты… Ты закричала. Ты… Ты знала?       Лидия смотрит вниз, волосы падают ей на плечи и прячут лицо. Снаружи порыв ветра щекочет низкий стон со стороны дома.       — Да, — она говорит тихо. — Я почувствовал это, когда увидел его.       Стайлз медленно кивает. Его взгляд падает на колени, где его руки сложены вместе, необычно неподвижно.       — И мне так жаль, что я не сказала тебе, — тогда Лидия поднимает на него взгляд, и он встревожен, увидев, что ее глаза внезапно заблестели от слез. — Но как я могла? Я не могла просто сказать что-то подобное, я просто… я просто подумала… — у нее перехватывает дыхание, и следующие несколько слов прерываются, когда она снова опускает голову. — Я надеялся, что, может быть, только один раз моя интуиция ошиблась. Но желание кричать никогда не ошибается.       Последние слова чуть громче шепота, с примесью чего-то грустного и призрачного. И тут его осеняет, насколько виноватой она должна себя за это чувствовать и какой огромной должна быть ноша банши. Он избегал ее, потому что слишком боялся услышать ее ответ, но в этот момент он увидел Лидию Мартин насквозь — да, Лидия подождала некоторое время, прежде чем прийти к нему, чтобы дать ему пространство, но это было также потому, что она была боялась встретиться с ним лицом к лицу. И вдруг Стайлз чувствует себя виноватым за то, что игнорировал ее сообщения, потому что она, должно быть, думала, что он винит ее в смерти своего отца.       — Эй, Лидс, — говорит он и кладет руку ей на плечо, чтобы она посмотрела на него. — Я понимаю, что это не твоя вина. Никто не виноват, — автоматически говорит он, вспоминая, как Дерек сказал ему это в лесу, и понимая, что, возможно, в этом есть доля правды. — Я не виню тебя, если ты так думаешь.       Лидия смотрит на него двумя огромными зелеными морями, которые выглядят еще больше в своем стеклянном состоянии. Стайлз думает, что мог бы утонуть в них, как утонула перед ним полоса разбитых сердец.       — О… Стайлз.       Она бормочет его имя тихим голосом, сжимая губы и выпячивает полдюжины крошечных ямочек на подбородке. Она моргает, и крупная слеза падает ей на колени.       — Ой, да ладно, не нужно слез, — быстро произносит он, тряся руками перед собой. — Ты заставишь меня плакать, и это только разрушит мой мужской имидж. Вот, — он подставляет плечо, указывая на рукав. Когда она смешно смотрит на него и приподнимает бровь, он добавляет. — Я знаю, что ты не собираешься вытирать слезы своим платьем. Что это, шерсть?       Очевидно, его догадка далека от истины, потому что она вызывает у него улыбку и нерешительное закатывание глаз.       — Кашемир, — поправляет Лидия и осторожно промокает глаза тыльной стороной ладони. Но потом она придвигается ближе и все равно кладет щеку ему на плечо, волосы падают на его рубашку. Это вызывает у него улыбку, и он поднимает руку и кладет ее поверх ее берета, который оказался таким же мягким, как он и подозревал. Когда она отстраняется, она тоже улыбается, и Стайлз чувствует внезапный прилив признательности к ней. Лидия Мартин; красивый, умный, слегка пугающий человек, но всегда рядом с улыбкой и не очень нежным толчком, когда он в этом нуждается.       — Спасибо, Лидия.       — За что?       — Просто за то, что ты — это ты.       Ее улыбка колеблется, а затем становится шире, как будто на этот раз она не ожидала его ответа. Затем она наклоняется вперед и целует его в щеку, просто касаясь его кожи блестящими губами. Это размораживает его изнутри, превращая его застывшие черты во что-то более податливое. На его губах расплывается улыбка, на этот раз настоящая, которая не трескается от усилий.       — Вау, девушка моей мечты целует меня в щеку? — бормочет он, вдруг слишком застенчиво, чтобы смотреть ей в глаза. — Определенно чувствую себя лучше.       Лидия протягивает руку и нежно берет его челюсть между пальцами, поднимая его лицо так, чтобы он смотрел на нее. Ее пухлые губы тянутся вверх, упираясь в розовые яблочки щек. Когда она говорит, ее голос мягкий, почти материнский.       — Стайлз, мы оба знаем, что ты уже давно не любишь меня так.       Стайлз чувствует, как его улыбка медленно спадает. Его глаза бегают по ее лицу, когда он смотрит на нее, действительно смотрит на нее — и только тогда он понимает, что ее глаза не кажутся такими блестящими, как раньше, несколько волосков торчат не на своем месте у ее уха, пятно туши на ее правой щеке. Его ладони лежат на коленях, сухие как кость. Его лицо не пылает и не краснеет, а затем до него доходит, что его сердцебиение было ровным и тихим, как метроном, с той минуты, как она вошла в дверь.       Он думает, что она права.       Прежде чем он успевает ответить, раздается лязг ключей, резкий скрип входной двери и стук ботинок Дерека по дереву, когда он входит в дом. Лидия поворачивается к Стайлзу с огоньком в глазах, удовлетворенно приподняв губы.       — Это что-то значит, — шепчет она и на самом деле подмигивает ему. Она дважды хлопает его по щеке и аккуратно засовывает книги обратно в сумку, перекидывая ее через плечо с грацией лесной нимфы или чего-то столь же неземного. Затем она пробирается к двери, и Стайлз настолько ошеломлен, что забывает украдкой взглянуть на ее ягодицы, когда она выползает наружу.       Он высовывает голову из форта как раз вовремя, чтобы уловить двусмысленность Дерека, когда Лидия подходит к нему с важным видом. Он моргает и замирает, сбрасывая куртку, запрокинув голову в легком испуганном подергивании, которое Стайлз находит забавным, потому что даже Дерек Хейл втайне боится Лидии Мартин.       — Лидия, — прямо заявляет Дерек, сдвинув брови в растерянном, но все же пугающем выражении альфы №3.       — Добрый день, Дерек, — она радостно кивает в знак приветствия, стаскивая со стола вторую белую коробку и протягивая ему. — Это для тебя. Сообщи мне, если Стайлз откажется надеть свой.       Дерек смотрит на коробку так, будто это может быть ловушка, но он берет ее у нее, брови изо всех сил пытаются сохранить равнодушную позицию. Стайлз задается вопросом, когда в последний раз Дерек получал подарок. Лидия удовлетворенно кивает и с опытным мастерством взмахивет своей блестящей гривой, одаривая его улыбкой через плечо.       — До свидания, Стайлз, — ласково говорит она, деликатно шевеля пальцами. — Я не буду ожидать больше игнорируемых сообщений в будущем.       — Ты знаешь, Лидс, — он подносит два пальца ко лбу в знак приветствия.       Ее улыбка становится шире, так что у него даже мелькают зубы, а затем она разворачивается на каблуках и с высоко поднятой головой выбегает из парадной двери, залитый солнцем водопад упругих волн, вздымающийся за ней. Дверь за ней закрывается, и часть цвета уходит из комнаты, оставляя растерянного Дерека стоять у кухонного бара с коробкой в ​​руках.       Он поворачивается туда, где Стайлз лежит на животе и упирается локтями в пол, выглядывая из-за одеяла.       — Мы построили форт, — сообщает ему Стайлз.       Губы Дерека смешно дёргаются. Он изгибает бровь.       — Я заметил.       — Это шарф, - говорит Стайлз, кивая головой на коробке в руках Дерека. — Синий. Для твоего тона кожи, — брови Дерека подскакивают чуть выше. — Слова Лидии, не мои. У меня есть шапка. Красная, потому что я особенный.       Дерек утвердительно хмыкнул и поставил коробку обратно на прилавок. Стайлз ныряет обратно внутрь и кладет свой ноутбук на колени. Он сохраняет свой прогресс на веб-сайте курса и открывает Netflix, но прерывается, когда через полминуты Дерек засовывает голову в крепость, выглядя (каламбур в сторону), как собака, сующая свой нос во что-то новое.       — Привет, — говорит Стайлз. Он втыкает наушники и смотрит, как оборотень наблюдает за пространством.       Взгляд Дерека скользит по стенам из одеял, диванные подушки в настоящее время используются Стайлзом в качестве подголовника, брови дёргаются, когда падают на его полосатые носки. Край его губы изгибается, как будто он развлекается, несмотря ни на что, и Стайлз изо всех сил пытается скрыть свою улыбку, потому что парень выглядит чертовски возбужденным, а это слово, которое он не думал, что когда-либо будет ассоциировать с Дереком. Он удивляется, почему они не позволяют себе смеяться.       — Выглядит уютно, — комментирует Дерек.       — Как будто сидишь в облаке, — подтверждает Стайлз. После удара сердца он добавляет. — Ты можешь войти, если хочешь.       Глаза Дерека снова обегают пространство. Он качает головой.       — Не для меня, — отвечает он, как будто можно было бы вежливо отказаться от предложения засунуть голову в ведро с рассолом. Он вытягивает голову и идет в свою комнату.       Стайлз фыркает и поворачивается обратно к экрану компьютера, потому что парень, который стирает свои хенли на деликатной ткани, думает, что он слишком крут, чтобы сидеть в домике из одеял. Вероятно, он хихикал, поднимаясь по лестнице над тем, как два подростка провели день в чем-то, что чаще всего делают дети. Стайлз решает запрокинуть голову и выкрикнуть холодную, суровую правду.       — Ты никогда не будешь слишком стар, чтобы строить форт, Дерек!