Чудовище

Огонек догоревшей свечи беспомощно дернулся и погас, оставив после себя лишь почерневший фитиль да тонкую струйку дыма. Та на пару мгновений задержалась в дрожащем воздухе и исчезла совсем, растворилась в предрассветных сумерках. Эрвин с трудом оторвался от лежавшей на его коленях книги и коротко глянул на небольшой деревянный столик, что стоял возле его кровати. Как он и ожидал, новых свечей там не оказалось — всё, что было припасено на черный день, сгорело за пару ночей, проведенных им в компании новой книги. Эрвин удрученно вздохнул и всё же вернулся к чтению, щуря покрасневшие глаза и досадуя на густой полумрак, царивший в его маленькой комнате. Из-за нехватки света приходилось напрягать зрение и подолгу вчитываться в каждую нечеткую строчку, однако отложить книгу и наконец позволить себе уснуть Эрвин никак не мог — мешало природное любопытство и совершенно безрассудное упрямство, которое он унаследовал от отца. Внезапно до его слуха донесся тихий жалобный скрип — кто-то медленно поднимался по их старой лестнице, о чем та услужливо предупреждала всех обитателей дома. Эрвин моментально захлопнул книгу, невольно вздрогнув от резкого звука, и спрятал драгоценный томик под подушку. Сам улегся сверху и, накрывшись одеялом по самые уши, постарался унять зачастившее сердце, пугливой птицей трепетавшее в груди. Мгновение спустя в дверь его комнаты робко постучали и, не услышав ответа, осторожно проскользнули внутрь. Эрвин крепко зажмурился и постарался как можно убедительней изобразить глубоко спящего ребенка, которым ему и следовало быть. За его спиной послышались легкие, почти бесшумные шаги, и по ним он сразу же узнал маму. Она тихо подошла к его кровати и, судя по звуку, что-то положила на стоявший у изголовья стол. Эрвину ужасно захотелось повернуться и посмотреть, что принесла ему мама, но он совладал с собой и всё же остался в образе. Строго говоря, особых причин для притворства у него не было: о том, что идет именно мама, он догадался еще по первому скрипу лестницы — решительный шаг отца обычно его заглушал. Мама же, долгие годы страдавшая бессонницей, нередко заглядывала к Эрвину среди ночи и, застав его за очередной книгой, лишь устало качала головой да ласково спрашивала, не принести ли ему стакан молока с медом и не посидеть ли рядом, пока он не уснет. Всякий раз Эрвин нехотя соглашался на оба предложения, а после засыпал так быстро и легко, словно теплое питье и присутствие матери действовали на него подобно хорошему снотворному. Однако этой ночью ее неожиданное появление настолько смутило и напугало маленького Эрвина, что он, не колеблясь ни минуты, впервые в жизни решился на обман. Обман ужасно глупый и совершенно бессмысленный, поскольку не прошло и минуты, как мама тихо опустилась на край его кровати и, пригладив его взлохмаченные волосы, мягко спросила: — Ты почему не спишь, котенок? — Я сплю, — не открывая глаз, упрямо ответил Эрвин и тут же почувствовал, как его слегка пощекотали за ухом. — Мам, ну ты чего? — недовольно заворчал он, пряча улыбку в складках тонкого одеяла. — А ты чего, врунишка? — без тени укора поинтересовалась мать и звонко чмокнула его в макушку. — Вижу же по огаркам, что ты опять всю ночь за книгой просидел. Расскажешь, что так увлекло тебя на этот раз? Дай угадаю — Дефо или Свифт? — Шекспир, — отчаянно краснея, соврал Эрвин. — «Молилась ли ты на ночь, Дездемона»? — засмеялась мама. — «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», — тут же выпалил Эрвин, с удивлением обнаруживая, что третья по счету ложь далась ему уже совсем легко. Почти избавившись от чувства жгучего стыда, он открыл глаза и внимательно глянул на мать. Ее широкая улыбка говорила сама за себя — конечно, она ему поверила. — Какой ты у меня романтик, — подтверждая его догадку, растроганно пробормотала мама. Эрвин знал — она сама обожала истории о любви и сейчас наверняка умилялась его ответу, не замечая румянца на его щеках и беспокойства в прищуренном взгляде. — Весь в тебя, — озорно улыбнулся он, демонстрируя единственное реальное сходство с матерью — ямочку на правой щеке. Во всем остальном он был полной копией отца — высокого, голубоглазого и светловолосого мужчины. Эрвин чуть повернул голову, потираясь носом о теплую мамину ладонь, и украдкой глянул на прикроватный столик, на котором обнаружилась целая связка новых восковых свечей. При виде них Эрвин невольно затаил дыхание и восхищенно глянул на мать. — Это чтоб ты в темноте не читал, — предупреждая его вопрос, мягко произнесла она. — А то будешь ходить в очках, как Зик, и вас тогда вовсе различать перестанут. — Он бы этому только обрадовался, — мрачно хмыкнул Эрвин. — Наверняка бы понадеялся, что ты нас перепутаешь и будешь любить его, а не меня. — Я тебя ни с кем не перепутаю, — покачала головой мама и, наклонившись, поцеловала его в нос. — И никого не буду любить так, как тебя. — Эрвин коротко вздрогнул и крепко обнял ее за шею, готовый произнести вслух вертевшееся на языке «прости», а после — рассказать всё о той книге, что лежала у него под подушкой. — Ты не обижай Зика, ладно? — прежде, чем он решился заговорить, тихо попросила мама. — Ты же знаешь, как нелегко ему живется после смерти матери. Он ведь очень хороший мальчик и, что еще важнее, он твой друг. — Эрвин молча кивнул и, разжав объятия, снова лег под одеяло. Признаваться в обмане ему резко расхотелось — вдруг, узнав о его коварстве, мама решила бы, что он и в подметки не годится «очень хорошему мальчику» Зику, который то и дело приходил к ним в гости, чтоб пожаловаться на свои беды и злоключения. Мама слушала его очень внимательно и старалась всячески поддержать, однако Эрвин догадывался, что на самом деле она страшно уставала от этого нытья. Уставала, но прятала собственное раздражение, так как желание быть хорошей и поступать правильно всякий раз оказывалось сильнее. Эрвин понимал это, поскольку и сам был таким же. Тем не менее, мама была настолько ласкова и терпелива с Зиком, что порой казалось, будто она и в самом деле любила его больше, чем собственного сына. И даже зная, что это не так, Эрвин не мог не переживать об этом и не ревновать ее к другу. — Я и так его не обижаю, — напустив на себя безразличный вид, хмуро ответил он. — Вот и умница. А теперь засыпай скорей, а то уже светает. — Мама обеспокоенно глянула на белесое небо, что виднелось сквозь стекла незанавешенного окна, и слегка нахмурилась. — Зря ты так засиделся сегодня, вы же с папой с утра пораньше в город собирались… Не выспишься ведь. — Она ненадолго замолчала, вероятно, о чем-то задумавшись. Глубоко вздохнула и вновь повернулась к сыну: — Знаешь что? Я уговорю его отложить поездку до завтра, только ты вечером ляг пораньше, ладно? — Нет, мам, не надо, — поспешно возразил Эрвин, стараясь не выдать охватившего его волнения. — Если я не встану сегодня вовремя, пусть папа едет без меня. — Но ты же так любишь поездки в город! Я думала, ты хотел зайти в книжную лавку, поискать что-нибудь новое… — Так и есть. Но если я всё же просплю, не проси папу менять его планы. Побываю в городе в другой раз, ничего страшного. — Ну хорошо, милый, как скажешь, — легко уступила мама. Похоже, под утро бессонница успела ее утомить, и сил на споры с упертым сыном у нее уже не осталось. — Молока принести? Эрвин отрицательно покачал головой и, не дав ей задать второй вопрос, устало закрыл глаза. — Спокойной ночи, мам. — Да, котенок, спокойной ночи. — Она коснулась губами его сомкнутых век и бесшумно поднялась на ноги. Подошла к окну, наскоро задернув цветастые занавески, и минуту спустя притворила за собой дверь. Старая лестница под ее шагом пару раз добросовестно скрипнула, и их скромный маленький дом наконец погрузился в благословенную тишину. Эрвин закрыл лицо ладонями и протяжно застонал. Невозможность быть искренним в разговоре с собственной матерью ужасно его измотала, но и одиночество не принесло облегчения. Напротив, на душе от этого стало лишь тоскливей. На смену внутреннему напряжению пришла вязкая, гнетущая пустота, а в голове свинцовой тяжестью осело запоздалое понимание — Эрвин совершил ошибку. Всего одну маленькую ошибку, что сперва показалась такой незначительной и безобидной, а в итоге отравила всё его существование. Откажись он тогда, три месяца назад, прийти в дом господина Райсса и выслушать его «небольшую просьбу», и не было бы сейчас ни стыда, ни вины, ни сожаления. Как не было бы и той книги, что бесценным кладом лежала у него под подушкой и уже не первый день занимала все его мысли. При воспоминании о ней мечтательная улыбка тронула губы Эрвина, и он вынужден был признать, что его душевное спокойствие было справедливой платой за возможность обладать таким сокровищем. Перевернувшись на живот, он отодвинул в сторону смятую подушку и в сотый раз глянул на обложку лежащей перед ним книги. «Новейший атлас географических открытий» — гласила крупная позолоченная надпись, обрамленная россыпью диковинных вензелей. Искусно выбитые на темном пурпуре обложки, они украшали также и толстый корешок, прошитый золотой нитью. Эрвин затаил дыхание и осторожно дотронулся до кожаного переплета. Кончиками пальцев провел по витиеватому узору, ощущая небывалый трепет, сравнимый, вероятно, лишь с чувствами юного Ромео, впервые коснувшегося руки своей возлюбленной, и разом вспомнил о том, как только что лгал родной матери. Мигом помрачнев, Эрвин поспешно накрыл атлас подушкой и зарылся в нее своим пылающим лицом. Невыносимый стыд, на время вытесненный восторгом от чудесной книги, появился вновь и принялся с удвоенной силой терзать его измученную совесть. Снова и снова Эрвин мысленно возвращался в тот день, когда по настоянию матери он пришел навестить приболевшего Зика и услышал от его отца, доктора Йегера, что сам господин Райсс желает видеть его у себя. По тому, как прозвучала эта просьба, Эрвин сразу догадался, что отказа от него не примут, и тотчас же отправился ее выполнять, попутно задаваясь вопросом, для чего такому богатому и знатному человеку понадобился мальчишка-простолюдин. Ответ оказался обескураживающим — он должен был обучить грамоте одну из молодых служанок господина Райсса, девушку по имени Имир. Сбитый с толку столь странным предложением, Эрвин было решил, что произошла какая-то ошибка и его перепутали с отцом, но сказать об этом он не успел, поскольку господин Райсс перешел к самому интересному — к той награде, которую Эрвин получит за свои труды. Наградой оказалась книга. Большой иллюстрированный атлас, изданный меньше года назад и содержащий самую полную информацию об их огромном неизведанном мире. Последние географические открытия, сведения о дальних странах и населяющих их народах, обновленные карты с пометками опытных мореплавателей и многое, многое другое. Эрвин согласился на всё: каждый день приходил в дом господина Райсса и учил читать его беременную служанку, не задавал лишних вопросов ни о ее положении, ни о цели их занятий, держал всё это в строжайшем секрете, не делая исключения даже для собственных родителей. Старался изо всех сил и наконец добился успеха — заветный атлас отныне принадлежал ему, и одного этого было достаточно, чтобы Эрвин почувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Однако это ощущение продлилось недолго. Оно исчезло в тот же миг, как Эрвин осознал — вся его безграничная радость должна остаться для всех точно такой же тайной, как и его занятия с Имир. А молчать о своем восторге оказалось невероятно сложно. Эрвин глубоко вздохнул и попытался хоть немного успокоиться. Он точно знал, что не зря отказался от поездки в город — целый день наедине с отцом без возможности поговорить о том, что так его волновало, стал бы для него настоящей пыткой. Но принятое решение всё равно казалось ему каким-то неправильным, и он еще долго мучился от смутной тревоги, пока наконец не забылся коротким прерывистым сном, где его окружили жуткие, пугающие видения: гигантские летучие мыши, что рвали зубами человеческую плоть, бешеные волки, воющие над разоренными могилами, и люди в облике чудовищ, которых Эрвин боялся больше всех прочих. В итоге он проснулся ужасно напуганным и изможденным. На часах было только девять утра, за окном ярко светило солнце и пели птицы. Однако это ничуть не помогло Эрвину взбодриться и позабыть свои ночные кошмары. Всё, чего ему хотелось на самом деле — с головой укрыться одеялом, спрятаться от всего мира и плакать, плакать, плакать, пока страх и горечь окончательно его не покинут. Но еще сильнее Эрвину хотелось, чтобы кто-то сейчас был с ним рядом. Хотелось к маме, не без смущения признал он и мигом вскочил с кровати, отправляясь на ее поиски. Найти маму не составило большого труда: в хорошую погоду она много времени проводила в их маленьком огороде, и сегодняшний день не стал исключением. Выйдя из дома, Эрвин увидел ее склонившейся над одной из грядок. К его глубочайшему разочарованию, мама была не одна — вместе с ней прополкой молодой моркови занимался не кто иной, как «хороший мальчик» Зик Йегер. Естественно, одновременно с этим он, как и всегда, рассказывал миссис Смит про свою тяжелую жизнь. —… а когда отец пришел домой, Карла сказала ему, что это я разбил его запасные очки, — шмыгая носом, обиженно вздохнул он. — Хотя это сделал Эрен? — участливо спросила мама. Зик согласно кивнул. — А ты что? Рассказал, как всё было на самом деле? — Нет, я подумал, пусть лучше отец накажет меня, чем его. Он ведь еще совсем маленький, а я уже почти взрослый. — Зайчик, тебе всего тринадцать. — Мама протянула руку и погладила Зика по загорелому предплечью, чем вызвала острый приступ ревности у наблюдавшего за ними Эрвина. — Не бери на себя слишком много. — Не подумайте, миссис Смит, я не впустую геройствую. Да, мне тринадцать, но Эрену-то вообще пять! Не хочу, чтоб отец кричал на него. Не хочу, чтоб поднимал на него руку. Я же старший брат, я должен его защищать, — запальчиво проговорил Зик, характерным жестом поправляя съехавшие с переносицы очки. — Знаешь что? Ты замечательный брат. Эрену очень с тобой повезло, — серьезно ответила мама, явно тронутая такой самоотверженностью. — Спасибо, миссис Смит. Я правда сделаю всё, чтобы не дать его в обиду. Его и… и вас. — Зик потупился и густо покраснел, и уж такой наглости Эрвин не выдержал. — А мою маму защищать не от кого! — резко выкрикнул он, спускаясь с крыльца и подходя ближе к морковной грядке. — В отличие от твоего отца, мой на нас не орет и уж тем более никого не бьет. Мы с ним вместе маму от кого угодно защитим, понятно тебе? Нечего к ней лезть, она не твоя! — Эрвин! — строго прикрикнула на него мама, выпрямляясь и стряхивая землю с подола своей длинной юбки. — Что ты такое говоришь? Ну-ка быстро извинись перед Зиком. Он не сделал ничего плохого и твоих упреков не заслужил. — Да он от тебя вообще не отлипает! Из-за того, что ты его слушаешь и жалеешь, он себя чуть ли не сыном твоим возомнил, того и гляди, в наш дом переберется, как будто он здесь кому-то нужен! Может, я и не такой хороший, как он, но… Закончить свою мысль Эрвин не успел. Его прервал громкий шум и чьи-то отчаянные вопли, что раздались на другом конце улицы. Движимый неясным предчувствием, он тут же кинулся за ворота и увидел, как со стороны леса к их дому несется взмыленная лошадь, волоча за собой грязную расхлябанную телегу. Эрвин узнал гнедую кобылу отца и ту повозку, на которой они часто ездили в город. На козлах никого не было. Из соседних домов на улицу повыскакивали многочисленные зеваки. Женщины голосили, мужчины пытались остановить взбесившуюся кобылу, выкрикивая ругательства и преграждая ей путь. Эрвин стоял у ворот, словно пригвожденный к месту ощущением нагрянувшей беды. Сердце бешено колотилось в его груди, шум крови в ушах заглушал чужие голоса, и казалось, еще немного, и Эрвин потеряет сознание. Внезапно кто-то подошел к нему совсем близко и крепко взял за руку. Эрвин вздрогнул и заторможенно перевел взгляд с загнанной отцовской лошади на того, кто стоял с ним рядом. Оказалось, это был Зик. Он молча сжимал ладонь Эрвина в своей, глядя на дорогу, по которой к остановленной телеге бежала невысокая темноволосая женщина. «Мама», — отстранено подумал Эрвин и тут же увидел, как несколько крепких мужчин вынимают из повозки два окровавленных тела. Раздался громкий визгливый крик. От толпы отделилась долговязая женская фигура, в которой Эрвин узнал миссис Форстер — жену одного из привратников, что служил в замке лорда Аккермана. Она кинулась к неподвижным телам, заламывая руки и горестно воя. Вслед за ней к телеге подбежал рыжий чумазый мальчонка, вторя матери и рыдая в голос. Миссис Форстер вцепилась в одно из тел, и тут Эрвин заметил, что возле второго стоит его побледневшая мать. Короткими, отрывистыми движениями она ощупала безжизненное тело, что-то тихо сказала державшим его мужчинам и кивнула в сторону дома. Сама пошла вперед, сосредоточенно глядя себе под ноги и сжимая ладони в кулаки. Мужчины пошли за ней. Поравнявшись с Эрвином, мама подняла на него уверенный взгляд и — он не поверил своим глазам — спокойно улыбнулась. «Всё будет хорошо», — одними губами прошептала она и, повернувшись к Зику, о чем-то его попросила. Эрвин ее слов не слышал. Эрвин смотрел на папу. На его разорванную одежду, на залитую кровью шею и грудь, на побелевшее лицо, которое казалось сейчас совершенно чужим и незнакомым. Двое мужчин, что несли его тело, подходили всё ближе, и Эрвин чувствовал, как на него накатывает паника, но тут стоявший рядом Зик решительно обнял его за плечи, развернул спиной к дороге и повел домой, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления.

***

— Будешь? — Зик сделал еще затяжку и протянул сигарету Эрвину. Тот отрицательно покачал головой — знал, что маме не нравится запах табака, и не хотел терять свое маленькое преимущество. Зик начал курить совсем недавно, считая, что так будет выглядеть взрослее, и все замечания миссис Смит на эту тему он принимал исключительно за заботу о его здоровье. — Вот и правильно — ты еще маленький. — У нас всего год разницы. — Четырнадцать с половиной месяцев, Эрв. Это серьезный срок. — Зик усмехнулся и поправил круглые очки. Эрвин промолчал, не желая в сотый раз вступать в этот бессмысленный спор. О своем старшинстве Зик напоминал ему при каждом удобном случае — оно было его главным поводом для гордости, будто в том, что он родился на год раньше Эрвина, была его личная заслуга. «Пусть на лицо ты и красивее меня, малыш Эрви, но зато я старше тебя и умнее», — постоянно повторял он, тщетно пытаясь задеть своего младшего товарища. Эрвин на его подколы практически не реагировал — о своей красоте он был наслышан с самого детства и особого значения ей не придавал, а по поводу того, кто из них умнее, полагался на мнение матери, неизменно твердившей, что он, Эрвин, самый умный, смелый и достойный мальчик в мире. Не дождавшись ответа, Зик быстро докурил и снова взялся за лопату. — Знаешь, это ужасно непедагогично — вот так прикрывать Эрена и делать всё за него, — назидательно произнес Эрвин, облокачиваясь о высокую бревенчатую стену. — Он эту яму выкопал, ему ее и закапывать. — Тебе не понять, — скривился Зик и продолжил орудовать лопатой. — У тебя нет такой ответственности, как младший брат. — И слава богу. — Эрвин закатил глаза. — Он со своей шайкой уже четвертый раз подкоп делает. Представь, что было бы, если бы их поймали люди лорда. А уж если бы не поймали? — Я объяснял ему, что за ворота нельзя. Мы все объясняли. Что ты от него хочешь, он ведь ребенок. Ему тесно за стенами, он… — Нам всем тесно за стенами, но их возвели не просто так, — чересчур резко ответил Эрвин. — Разве сотни смертей недостаточно, чтобы научить маленьких детей не ходить за ворота? — Это да… — Зик задумчиво почесал подбородок, покрытый светлой щетиной, которую он не брил из желания казаться старше. — Привести, что ли, Эрена к вам на ночевку, чтоб крики твоего бати послушал? — Заткнись, Зик, — сквозь зубы прошипел Эрвин, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на друга. — Заткнись, — тихо повторил он. — Ладно, извини, я просто… — начал было Зик. — Просто иди к черту. — Эрвин резко развернулся и пошел прочь от высокой стены, что отгораживала их деревню от смертельно опасного леса и от всего остального мира. Зик выкрикнул ему вслед еще пару скомканных извинений, но Эрвин знал, что если вернется, то драки им не избежать. Слишком сильно его ранили слова друга, слишком подло с его стороны было касаться столь болезненной темы. С того дня, когда Эрвин не дал маме отговорить отца от поездки в город, прошло уже больше года, и с тех пор жизнь их семьи превратилась в кромешный ад. Первая радость от того, что папа всё-таки выжил, быстро сменилась мучительной тревогой, ведь он был серьезно ранен и несколько суток не приходил в сознание. Эрвин почти ничего не запомнил из того непонятного, беспокойного времени. В его воспоминаниях осталась лишь молчаливая мама, не отходившая от папиной постели, тяжелый запах лекарств, что стоял в их маленькой спальне, да доктор Йегер, то и дело приходивший к ним, чтобы проверить состояние больного. Эрвин тогда думал, что в мире нет ничего страшнее этой гнетущей неизвестности, но потом папа пришел в себя, и оказалось, что весь ужас был впереди. Едва размежив слипшиеся веки, отец подскочил на постели и принялся кричать на весь дом, что за ним гонятся гигантские чудовища, готовые разорвать его в клочья и сожрать заживо. На подбежавшую к нему маму он набросился, словно безумец, и принялся душить ее с такой силой, что Эрвин с трудом сумел разомкнуть его пальцы, сжимавшие мамино горло. Тогда отец стал кидаться и на него, выкрикивая проклятия и обещая отправить в преисподнюю окруживших его тварей и демонов. На помощь шокированному Эрвину пришел оказавшийся рядом доктор Йегер. Он привязал больного к кровати и дал ему двойную дозу успокоительного, заверяя перепуганную маму, что это частая реакция на серьезные потрясения и мистер Смит пока не может понять, что уже находится в безопасности. По словам доктора, те глубокие раны, что остались на руках и груди отца, были получены им в результате столкновения с диким животным, а подобные события могут ощутимо травмировать психику. До Эрвина смысл этих слов дошел не сразу, но со временем он отчетливо понял, что доктор Йегер был прав. Действие успокоительного прошло, но отец больше не пытался напасть на них, лишь неподвижно лежал в постели и бессвязно бормотал что-то про лес, дорогу и стаю бешеных волков. Эрвину было страшно видеть его таким — сломленным, загнанным, совсем не похожим на себя прежнего. «Всё наладится, папе просто нужно немного времени», — дрожащим голосом уверяла его мама, но время шло, а ничего не менялось. Отец всё так же находился в полузабытьи, и казалось, он уже никогда не сможет вернуться в нормальное состояние, однако спустя чуть больше недели это всё же произошло. Всё случилось в день похорон мистера Форстера, который так и не оправился от своих ран, несмотря на все старания доктора Йегера. Эрвин тогда остался присматривать за отцом, а мама пошла на кладбище вместе с остальными соседями. Вернулась она не одна. При виде господина Райсса, со скорбным видом стоявшего на пороге их дома, у Эрвина едва не остановилось сердце. В первую секунду он отчего-то подумал, что на похоронах Райсс обо всем рассказал его матери и сейчас пришел, чтобы отобрать атлас. Разумеется, это было не так. Господин Райсс не обратил на мальчика никакого внимания и, проигнорировав его приветствие, сразу же прошел в комнату его отца. Изящным жестом он снял свою черную шляпу и присел на скрипучий стул, который принесла для него хозяйка дома. Прочистив горло, он обратился к мистеру Смиту, выражая сочувствие в связи с произошедшей с ним трагедией и справляясь о его самочувствии. Тот ничего не ответил, но перевел на Райсса внимательный взгляд ясных голубых глаз, таких же, как у Эрвина, и слегка наклонил голову, впервые реагируя на обращенную к нему речь. Райсс заметно смутился и опустил глаза, а потом задал вопрос, ради которого, очевидно, и пришел: — Что произошло в лесу, мистер Смит? Можете вы рассказать, что с вами случилось? Приехавший вместе с вами мистер Форстер накануне скончался, а из замка лорда Аккермана больше не вернулся ни один человек. Трое моих людей, которых я посылал узнать, в чем дело, пропали без следа, и среди населения уже начинается паника. Я собираюсь поехать в замок лично и наконец всё выяснить. Но, быть может, вы поможете мне и поделитесь информацией? — Поделиться… информацией? — хрипло переспросил отец, и Эрвин вздрогнул при звуке его голоса — слишком давно он не слышал от отца понятной и связной речи. — Я поделюсь, господин Райсс. Но обещайте, что сделаете всё, чтобы защитить людей от того зла, что поселилось в нашем лесу. Обещайте, что больше никто не погибнет. — Конечно, мистер Смит. Вы можете мне верить. — Хорошо, — шумно сглотнул отец. — Хорошо, — повторил он и чуть приподнялся на постели, начиная свой рассказ. От услышанного у Эрвина подогнулись колени, а кожа покрылась россыпью крупных мурашек. Мама, стоявшая рядом, приобняла его за талию и прижалась виском к его плечу. Она дрожала, и, почувствовав это, Эрвин обнял ее в ответ. История, рассказанная отцом, шокировала их обоих. В то утро, когда он отправился в город, ничто не предвещало беды. В небе светило солнце, а знакомый лес был приветлив и тих. Отец ехал по широкой дороге и уже почти добрался до развилки, как вдруг услышал леденящий душу волчий вой. Одновременно с этим чистое небо вмиг заволокли тяжелые грозовые тучи. Вдали, над замком Аккерманов, сверкнула молния и раздался раскат грома. Волчий вой звучал всё громче и ближе, вынуждая как можно скорее повернуть назад. Однако, уже разворачиваясь, он услышал из чащи чей-то отчаянный возглас и закричал в ответ, надеясь, что его услышат. Через несколько минут на дорогу выбежал перепуганный Форстер. Отец протянул ему руку, помогая запрыгнуть в повозку, и тут из-за деревьев появились они. Огромные шерстяные звери, один больше другого, и каждый злее и страшней предыдущего. Их желтые глаза сверкали в наступившей полумгле, с острых клыков капала густая пена, темно-серый мех топорщился и будто бы отливал серебром. Тяжелые когтистые лапы опустились на спину Форстера, и он почти упал на землю, но отец успел затащить его в телегу. В следующий миг бешеный зверь набросился и на него, клацнув зубами у самой шеи. Отец резко натянул поводья, и лошадь рванула вперед. Повозку подбрасывало и трясло, раненный Форстер рыдал и бился в судорогах, а отец истекал кровью и едва не терял сознание. Волки бежали вслед за ними, рыча и воя, и казалось, что еще немного, и они настигнут своих жертв, однако этого не произошло. Впереди замаячила родная деревня, и отец обессиленно упал в телегу, всё-таки лишаясь чувств. Господин Райсс покивал головой, пробормотал что-то невнятное и ушел. А на следующий день отец Эрвина встал с постели. Он вернулся к работе и со стороны казался вполне уравновешенным и адекватным, но Эрвин с мамой знали, что он изменился, и таким, как прежде, ему уже не быть. Они оба это чувствовали, однако ни о произошедших в нем переменах, ни о том, что случилось тогда в лесу, никто в их доме больше не говорил. Все старательно делали вид, что всё было в порядке, что всё было по-прежнему. И всё же, игнорировать то, что происходило в деревне, было невозможно. Вскоре после разговора с мистером Смитом господин Райсс объехал каждую деревню в землях Аккерманов и оповестил всех о той смертельной опасности, которой подвергнется любой, кто решится отправиться в лес. Напуганные и растерянные, люди не знали, что делать, ведь широкая полоса леса, окружавшая владения Аккерманов, сейчас фактически изолировала их от внешнего мира. И тогда господин Райсс сделал то, чего никто от него не ожидал — он вызвался рискнуть своей жизнью и добраться до ближайшего города, чтобы попросить о помощи. С молчаливого согласия местных жителей он уехал из деревни, и целый месяц от него не было никаких вестей. Все были уверены, что смельчак Райсс погиб в зловещем лесу, однако он всё же вернулся, но не с помощью и поддержкой, а с титулом лорда, дарованным ему королем. Первым указом лорда Райсса стало создание укрепленной стены, отделяющей все поселения от леса. Вторым — запрет на выход за стену без его особого разрешения. Третьим — повышение налогов. Любое взаимодействие с остальным миром осуществлялось теперь исключительно через лорда Райсса, и далеко не всех это устраивало. Однако те, кто был несогласен с новыми правилами и пытался нарушить запрет, пропадали без следа, пока не перевелись вовсе. Эрвину в то время едва исполнилось тринадцать, и он еще не мог понять всю суть тех общественных процессов, что происходили у него на глазах. Кроме того, всё его внимание было сконцентрировано на ситуации внутри его семьи. Дома всё было плохо. Отец, прежде бывший для Эрвина неоспоримым авторитетом, нравственным ориентиром и надежной опорой, теперь казался ему странным, опасным незнакомцем. Он мог по несколько дней не выходить из своего кабинета, и тогда уроки вместо него приходилось вести маме. Он всё время думал о чем-то своем и зачастую полностью игнорировал присутствие жены и сына. Он нередко бывал вспыльчив и раздражителен без всяких на то причин, и находиться возле него становилось действительно страшно. Эрвин боялся этого неизвестного ему человека и больше всего на свете хотел вернуть себе прежнего папу, того, которого так сильно любил. И однажды ему всерьез показалось, что у него получится это сделать. В тот день он по привычке зашел пожелать отцу спокойной ночи и обнаружил его сидящим за письменным столом с толстой тетрадью в руках. Погруженный в свои мысли, папа не заметил его появления. Он быстро пробегал глазами рукописные строчки и шевелил губами, что-то негромко шепча. Эрвин почти решился развернуться и уйти, не желая мешать отцу и боясь его разозлить, но ненароком выцепил из его шепота одно знакомое имя. Имир. — Папа, — тихо позвал Эрвин, замирая от волнения и страха. Мистер Смит вздрогнул и с раздражением взглянул на сына. — Папа, мне послышалось, что ты говорил об Имир. Ты… ты про служанку лорда Райсса? — Отец мгновенно отложил тетрадь и поднялся с места. Выражение его лица резко изменилось. Впервые за долгое время на нем отразилась заинтересованность. — Ты с ней знаком? Что-то о ней знаешь? — напряженно спросил он. — Да, знаю. Скажи, почему ты упомянул ее имя? — Что ты о ней знаешь? — вопросом на вопрос ответил отец. — Ты видел ее? Видел до или после того дня, когда всё случилось? — Пожалуйста, папа. — Эрвин шагнул вперед и сложил ладони в умоляющем жесте. — Пожалуйста, скажи, что с тобой. О чем ты постоянно размышляешь? При чем здесь Имир? — Хорошо, Эрвин. — Отец слегка нахмурился и кивнул головой. — Я скажу. Я думаю о том, что произошло тогда со мной и Форстером. Что произошло с Аккерманами. Что теперь происходит со всеми нами. О том, что за волки появились в нашем лесу, и о том, почему Райсс сколько угодно ездит в город и обратно, а эти твари его не трогают. А еще о том, почему перед тем, как отключиться, Форстер повторял, что во всем виновата Имир. — Папа, я… — Эрвин перевел дыхание и, набрав в легкие побольше воздуха, выпалил, — Я учил Имир читать. За два месяца до трагедии господин Райсс позвал меня к себе и попросил оказать ему одну услугу. Велел держать всё в секрете. Пообещал атлас. Красивый атлас, папа! Очень красивый, я… я никогда таких не видел. И я согласился. Я научил. И больше я Имир не видел. — Райсс хотел, чтоб ты обучил грамоте его служанку? — Отец недоуменно поднял брови. Казалось, признание Эрвина в обмане нисколько не тронуло его и не заинтересовало. Он хотел лишь получить больше информации, и ничего больше. — Почему? — Я не знаю. Она намекала, что господин Райсс хочет на ней жениться. Она, кажется, ждала ребенка. — Эрвин замялся и опустил голову. Казалось, как только он рассказал всё, что знал, отец вновь забыл о его существовании. — Это всё? — будто в подтверждение его слов коротко спросил тот. Эрвин кивнул. — Хорошо, иди. — Папа, я… — Иди, — с нажимом повторил отец, и Эрвин вышел из комнаты. Больше они об этом не говорили. Вспоминая этот диалог, Эрвин и сам не заметил, как замедлил шаг, и к тому моменту, когда он добрался до дома, Зик уже успел нагнать его и несколько раз извиниться. Эрвин рассеяно кивнул — он понимал, что друг съязвил не со зла, да и возвращаться домой одному ему совсем не хотелось. Дома был отец, окончательно замкнувшийся после того разговора об Имир, и уставшая, измученная мама, у которой не было сил тянуть на себе и дом, и школу, и полусумасшедшего супруга. Эрвин остро ощущал свою вину за то, что случилось с их некогда счастливой семьей, и невольно отдалялся от матери. Он считал, что больше не заслуживает ее заботы и любви. Вкупе с потерей всякой связи с отцом это ввергало его в лютую, беспросветную тоску, и единственным, кто оказался с ним рядом, был Зик, чья привязанность к их семье за это время нисколько не ослабла. Но если прежде Эрвин ревновал к нему маму и отталкивал навязчивого друга, то теперь он всё чаще думал, что Зик и вправду был бы для его матери куда лучшим сыном, чем он сам. Что он никогда не совершил бы такой ошибки, как Эрвин. Что он смог бы сделать его маму счастливой. Они вошли в маленький дом Смитов и с порога услышали громкую перепалку, одну из тех, которые теперь часто случались между родителями Эрвина. Зика они нисколько не смущали — его отец тоже постоянно ругался с чересчур эмоциональной мачехой. Как правило, причиной их ссор служили выходки Эрена и те методы, которыми следовало его воспитывать. Сейчас Зик лишь понимающие вздохнул и вместе с Эрвином пошел наверх, в его комнату — там родительскую ругань обычно было не так слышно. К сожалению, не в этот раз. — Что это? — в бешенстве кричала мама. — Отвечай мне, Артур, отвечай немедленно! Я имею право знать, что это за бредовые сочинения! — Ты рылась в моих вещах? Какого черта ты рылась в моих вещах? — орал разъяренный отец. — Ты шпионишь за мной? Ты работаешь на него? — На кого «на него»? На Райсса? Ты решил пойти против нашего лорда? Может, тогда сразу объявишь войну самому королю? Я прочитала твои записи. Ты болен. Господи, ты в самом деле болен, если веришь в весь этот бред! — Это правда! Это чистая правда от первого слова и до последнего. Если бы Форстер был жив, он подтвердил бы мою правоту. Райсс подослал к Аккерманам свою служанку. Райсс призвал этих монстров, что больше года держат нас в страхе. Я вспомнил их, я читал про них. Это не простые звери, слышишь? Это демонические волки, и их появление связано с темной магией. Здесь замешано колдовство. Клянусь, Элис, здесь замешано колдовство! Райсс неспроста имеет власть над дорогой в город. Я узнаю, в чем дело. Даже если это будет стоить мне жизни, я обязательно доберусь до истины. — Каким образом ты доберешься до истины? Что ты решил сделать, какой еще опасности ты хочешь подвергнуть себя и нас? — Я говорил с бывшим слугой Райсса. С человеком, что работал у него кучером. Тот сказал мне, что в соседней деревне есть ведьма, к которой Райсс ездил вместе с той самой служанкой, Имир. Это ее он отправил в замок нашего лорда. А после этого Имир больше никто никогда не видел. Я говорил о ней с доктором Йегером. Тот уверил меня, что служанка умерла в родах. Но он даже не смог сказать, где находится ее могила. Йегер также солгал и про смерть Форстера. Его раны были не намного серьезнее моих. Он умер не просто так, Элис. Доктор ему помог! Я всё понял, слышишь? Я всё докажу. Завтра поутру я поеду к той самой ведьме и выясню, что Райсс сделал с прежним лордом и как он получил свою власть. Я открою людям правду! — Замолчи! — со слезами в голосе вскрикнула мать. — Ты сумасшедший, сумасшедший! Не смей никуда ехать, не смей плести интриги против человека, одно слово которого может уничтожить и тебя, и меня, и нашего сына. У тебя есть сын, черт побери, вспомни же об этом! Подумай о нем, подумай обо мне, что будет с нами, когда ты перейдешь дорогу лорду! Неужели тебе совсем на нас наплевать? — Неужели ты думаешь, что я буду жить во лжи, сидеть за стеной и не пытаться найти истину? Как ты можешь сравнивать личное счастье с возможностью узнать правду?! — То есть твоя правда тебе важнее собственной семьи? Ты готов рискнуть собой и оставить нас с Эрвином ради идеи о справедливости, за которую тебе так не терпится умереть? — Замолчи! Заткнись, поняла меня? — В голосе отца зазвучала угроза, и Эрвин заметил, как всем телом напрягся сидевший возле него Зик. Казалось, он готов в любой момент вскочить на ноги и броситься вниз, защищать миссис Смит от собственного мужа. Эрвин же просто не верил, что отец на такое способен. — Ненавижу тебя, Артур! Ненавижу! Ты сумасшедший! Раздался громкий хлопок, и мама отчаянно вскрикнула. В ту же секунду Зик в самом деле сорвался с места. Эрвин метнулся за ним, и они вдвоем побежали вниз, в комнату мистера Смита. Резко распахнув дверь, Зик набросился на хозяина дома. Эрвин же кинулся к матери, сидевшей на полу и прикрывавшей руками окровавленные губы. Ее рыдания, вопли отца, свирепое рычание взбешенного Зика — всё слилось в сплошной непонятный шум, и Эрвин только и мог, что обнимать плачущую маму и повторять, что всё будет хорошо. Закончилось всё внезапно. Отец оттолкнул колотившего его Зика и пулей вылетел из дома. Мама затихла в объятиях Эрвина. Вместе с Зиком они подняли ее с пола и усадили на постель. Эрвин принес ей воды, Зик нашел полотенце, чтобы вытереть кровь с ее разбитого лица. Они посидели втроем еще какое-то время, и вскоре Зик ушел, на прощание обняв миссис Смит и что-то шепнув ей на ухо. А следующим утром в их дом пришел доктор Йегер и сообщил, что в соседней деревне обнаружен труп Артура Смита.