Чудовище

Густая вязкая грязь противно хлюпала под ногами, облепляя подошвы поношенных ботинок. Размытая дождем дорога походила на топкую трясину, и каждый новый шаг давался Эрвину всё с большим трудом. Вымокший до нитки, опустошенный и усталый, он шел домой, не замечая стекающих за шиворот ледяных капель и по инерции преодолевая сопротивление глинистой почвы. С тихим скрипом отворилась тяжелая входная дверь, крутая лестница сочувственно всхлипнула под ногами, и тишина маленькой душной комнаты поглотила сдавленный стон, с которым Эрвин рухнул на свою узкую постель. Закрыл глаза, задышал часто и поверхностно, чувствуя, как к горлу подступают спасительные рыдания, застревающие в обожженной глотке и не приносящие облегчения. Слезы не приходили, не давали выхода мучительной жгучей боли, как было и прежде, в день похорон отца — Эрвин тогда не плакал. Так же, как не плакала мама. Ни в церкви, ни на кладбище, ни в тот момент, когда узнала, что ее муж сгорел заживо в старой хате на краю чужой деревни вместе с хозяйкой дома, к которой пришел накануне. Эрвин верил — дело было не в их недавней ссоре и не в том, что отец был ей безразличен. Просто таков был ее характер — в самые тяжелые моменты она полностью отбрасывала эмоции и делала то, что должно, не сетуя и не ропща. Эрвин уважал ее за это, чувствовал, что в этом похож на нее. Он помнил, как лежал после похорон на своей незаправленной кровати и вслушивался в шум дождя за окном. Как за его спиной раздался тихий стук и звук маминых шагов. Как она легко сбросила с ног свои черные парадные туфли и забралась на кровать, прижимаясь носом к его затылку и обнимая за ссутуленные плечи. — Поплачь, если хочешь, и тебе станет легче, — ласково шепнула она, приподнимая голову и целуя его в висок. — Не могу, — честно ответил Эрвин. Мама понимающе кивнула. — Не сомневайся — мы справимся, — твердо проговорила она. — Главное, что мы есть друг у друга. Главное — ставить это превыше всего. — Превыше всего? — переспросил Эрвин, припоминая их с папой последнюю ссору. — Ты понял, о чем я. Да, ты очень похож на отца, но дай мне обещание, что, оказавшись перед выбором между своими целями и благополучием дорогих тебе людей, ты выберешь второе. Пообещай мне. — Я обещаю, мама, — шепотом ответил Эрвин. Она вновь поцеловала его в бледную холодную щеку и надолго замолчала, крепко прижимая к себе. Эрвин молчал тоже, прокручивая в голове события сегодняшнего дня и снова и снова возвращаясь к одному моменту, который не давал ему покоя. — Скажи мне честно, — тихо попросил он. — Почему, когда на отпевание пришел Зик, ты прогнала его и велела никогда больше не приближаться ни к кому из нас? — Ты знаешь, почему. — Это он донес на папу? — Ты знаешь, почему, — повторила мама и нащупала рукой аквамариновый галстук-боло, который прежде принадлежал отцу и который она сама надела на Эрвина этим утром. — Быть твоим другом Зик отныне, увы, не сможет. Но прошу, не вини его в произошедшем. Отец погиб не из-за него.  — Я понимаю, мама, — сдавленно выдохнул Эрвин. «Не из-за него — из-за меня», — мысленно добавил он, но произнести это вслух не решился. Он и под страхом смерти не отважился бы открыть матери правду о своей роли в тех событиях, что привели к помешательству отца и его скорой гибели, поскольку полагал, что, как бы сильна ни была материнская любовь, всей его лжи, трусости и глупости мама бы ему не простила. Возможно, даже прогнала бы, как того же Зика — если не из своего дома, то уж, во всяком случае, из своего сердца. И этого Эрвин боялся больше всего на свете. — Эрвин? — осторожно позвала его мама, выводя из мимолетного оцепенения. — М? — испуганно вздрогнул он.  — Я очень люблю тебя, слышишь? — будто прочитав его мысли, проговорила она. — Может, даже слишком люблю, ведь с того дня, как ты появился на свет, ты стал единственным смыслом моей жизни. Мой самый лучший, самый умный, самый красивый мальчик. Прежде я и представить не могла, что полюблю кого-то так, как тебя. И даже в ту минуту, когда я узнала о гибели твоего отца, первая моя мысль была о тебе. Наверное, я ужасный человек, но, погибай тогда вся наша деревня, вся страна, весь мир, я думала бы лишь о том, чтобы остался жив ты. И если бы тебя не стало, я бы никогда тебе этого не простила. Это единственное, чего я не смогла бы тебе простить. Эрвин вздрогнул и испуганно поежился — от маминой проницательности ему стало не по себе, и, вероятно, почувствовав это, она обняла его крепче. — Пожалуйста, родной. Не смей умирать. Не смей рисковать собой, потому что твоей смерти я не переживу. — Мама поцеловала его в затылок и тихо попросила: — Поклянись, что не поступишь со мной, как твой отец. Что ни за какие идеи не подвергнешь себя опасности. Эрвин поклялся. Он поклялся бы тогда в чем угодно, лишь бы мама продолжала лежать рядом, обнимать его за плечи, мягко прижимать к себе и любить, очень сильно любить. Теперь, по прошествии девяти лет с того далекого дня, никакие клятвы уже не имели значения — ни маминого тепла, ни маминых рук, ни маминой любви у Эрвина больше не было. Прошлой ночью мамы не стало, и в ее смерти, как и в смерти отца, Эрвин отчаянно винил себя. Себя, господина Райсса и проклятые стены, внутри которых не было ни иных врачей, кроме Гриши да Зика Йегеров, ни иных лекарств, кроме целебных трав, порошков и настоек. Мама болела долго и мучительно — не ела, не спала, не вставала с постели. Иногда тихо стонала от боли и беззвучно плакала, думая, что Эрвин не слышит. Доктор Йегер беспомощно разводил руками — что это за хворь, он не знал и не мог назначить ничего, кроме слабого обезболивающего, от которого не было никакого толку. «Ей бы в город, — не глядя Эрвину в глаза, досадливо повторял он. — Вернется лорд Райсс — поговори с ним, вдруг он согласится помочь. На него сейчас вся надежда». Однако лорд Райсс всё никак не возвращался, а надежда на его помощь таяла с каждым днем. И по мере ее исчезновения что-то менялось в душе покладистого, терпеливого Эрвина, что-то ломалось, трескалось и рвалось, выпуская из самых глубин свирепую черную ярость, в существовании которой он не признавался прежде даже самому себе. Маме день ото дня становилось всё хуже, и Эрвин метался по дому раненым зверем, запертым в тесной клетке. Лорд Райсс к тому моменту больше месяца был в отъезде, и ожидание его возвращения постепенно видоизменялось, становясь ожиданием смерти матери. В конце концов эти события произошли почти одновременно — лорд вернулся только в день похорон, когда в его помощи уже не было нужды, а у Эрвина не осталось сил ни на что, кроме ненависти ко всему миру и к самому себе. Беспокойный поверхностный сон ненадолго избавил его от болезненных переживаний, но стоило Эрвину открыть глаза, как осознание невосполнимой утраты обрушилось на него снова. Одинокий притихший дом, с наступлением сумерек погрузившийся в темноту, стал напоминать ему глубокую могилу, точно такую, в которой лежало сейчас тело его матери, бледное, холодное и закостенелое. Мысли о ней заползали в голову Эрвина черными ядовитыми змеями, копошились в воспаленном мозгу, давили на виски, сплетались друг с другом толстыми, лоснящимися телами. Эрвин отчетливо ощущал каждое их движение, попадая под их гипноз, теряясь в причиняемой ими боли. Оставаться неподвижным и бездеятельным больше не представлялось возможным — казалось, если он пролежит в своей спальне хоть часом дольше, то никогда больше не сможет встать на ноги и выйти из дома. Сделав над собой усилие, Эрвин поднялся с постели, зажег восковую свечу и бездумно пошел вниз, сам не замечая, что направляется в комнату родителей. Туда, куда он часто прибегал перепуганным, заплаканным ребенком и где всегда находил покой и утешение. Где мама брала его на руки, прижимала к себе, уверяла, что дурные сны, преследовавшие его с малолетства, рассеются и уйдут, а их место займут сладкие приятные грезы. Заспанный папа ласково гладил его по голове и рассказывал, что ночные кошмары не имеют ничего общего с реальностью и являются лишь результатом эмоциональных потрясений, естественных для такого впечатлительного ребенка, как Эрвин. После родители оставляли его с собой до утра, и в их постели ему всегда спалось крепко и хорошо, поскольку рядом с ними он чувствовал себя в безопасности. Возможно, этого ощущения Эрвин искал и сейчас, когда стоял посреди залитой лунным светом комнаты и бессмысленно смотрел на холодную пустую кровать, белеющую чистой простыней, словно кожей остывшего трупа. Свеча покачнулась в дрогнувшей руке Эрвина, и он отвел взгляд, пытаясь отвлечься от тягостных воспоминаний. Помимо двуспальной кровати, в комнате стоял лишь письменный стол со стулом да массивный сундук, в котором мама хранила личные вещи и который запирала на ключ, теперь одиноко лежащий на деревянном подоконнике. Прежде не придававший этой привычке особого значения, Эрвин впервые подумал о том, для чего мама прятала от него содержимое сундука и что именно в нем хранила. Он на секунду заколебался, но всё же подошел к приоткрытому окну и, оставив свечу на подоконнике, взял маленький железный ключ, легко проскользнувший в замочную скважину. Откинул тяжелую крышку и заглянул внутрь, замирая от неясного предвкушения, будто в мамином сундуке могло скрываться настоящее сокровище. Конечно, никакого клада там не было — лишь несколько аккуратно сложенных платьев смотрели на взволнованного Эрвина, поблескивая медными пуговицами. Он потянулся к ним обеими руками и, повинуясь внезапному порыву, вытащил платья из сундука, зарываясь в них лицом и вдыхая знакомый мамин запах. Обычно от нее пахло простым хозяйственным мылом и травяным чаем, который она собирала и сушила сама, и сейчас Эрвин едва не заплакал от того, насколько живым и осязаемым сделался ее образ под влиянием этого аромата. Он опустился на колени и принялся покрывать поцелуями согретую в его ладонях ткань. Скомкав ее в подрагивающих от напряжения пальцах, он прижал материнские платья к груди и бестолково уставился на дно сундука, неожиданно разглядев среди стопок одежды корешок толстой коричневой тетради, которую вспомнил мгновенно, будто видел ее не далее, чем вчера. С жалобным шорохом смятая ткань выскользнула у него из рук, и Эрвин крепко ухватился за тот самый отцовский дневник, из-за которого произошла их с мамой последняя ссора. В неверном свете луны он осторожно раскрыл исписанную убористым почерком тетрадь и провалился в пучину отцовского безумия, от которого мать напрасно пыталась его уберечь. — Мистер Эрвин! — раздалось у него над ухом, и он испуганно вскрикнул, озираясь по сторонам и не понимая, где находится. Яркий свет слепил усталые глаза, кости ломило не то от вездесущего сквозняка, не то от сна в неудобной позе на твердом деревянном полу. — Мистер Эрвин, простите, у вас было не заперто, и я подумал, что могу зайти. Я просто хотел узнать, как у вас дела. Я без каких-то дурных намерений, честное слово, просто беспокоился за вас, вот и решил, что… — безостановочно трещал над его головой ломающийся мальчишеский голос. Эрвин болезненно сощурился и поднял ладони вверх, будто сдаваясь перед напором своего непрошенного гостя. — Эрен, Эрен, пожалуйста! — с трудом поднимаясь на ноги, спросонья прохрипел он. — Пришел и пришел, только не шуми ты так, ради бога. Я сейчас вообще не соображаю, дай мне хотя бы минуту тишины. — Конечно, разумеется, я только хотел сказать… — с энтузиазмом закивал Эрен и тут же смолк, обеими руками зажимая свой незакрывающийся рот. Эрвин с облегчением вздохнул и нетвердым шагом направился на кухню, жестом приглашая гостя следовать за ним. Несколько минут спустя он поставил перед старательно молчащим Эреном чашку травяного чая и сел напротив, отпивая из большой глиняной кружки. Постепенно он начал приходить в себя, и все воспоминания прошедшей ночи бурным потоком хлынули в его неокрепшее сознание, заполняя его откровенно безумными идеями об интригах лорда Райсса, судьбе Аккерманов и неразгаданных тайнах, сокрытых в обезлюдевшем лесу. Пытаясь справиться с охватившей его тревогой, Эрвин сделал глубокий вдох и с преувеличенным интересом посмотрел на громко хлюпающего чаем Эрена. Тот постоянно ерзал на месте и бросал на него нетерпеливые взгляды, явно ожидая разрешения вновь заговорить. Поборов в себе желание выгнать мальчишку за порог и вернуться к отцовским откровениям, Эрвин поставил кружку на стол и ровным голосом произнес: — Я слушаю тебя, Эрен. Что-то случилось? Чего ты от меня хотел? Эрен страшно смешался и густо, отчаянно покраснел. — Ничего не случилось, мистер Эрвин. Я всего лишь хотел узнать, как вы. Не нужна ли вам помощь? Когда вы вернетесь в школу? — смущенно забормотал он, пряча глаза и то и дело косясь на входную дверь. — Вам ведь тяжело сейчас, наверное. Мне бы было тяжело, если бы моей мамы не стало. — Он опасливо мазнул взглядом по суровому лицу Эрвина и глотнул обжигающе горячего чая, подавившись и громко закашлявшись. Эрвин тяжело вздохнул и похлопал мальчика по спине, отчего тот едва не выронил заплясавшую в его руках чашку. — Я в порядке, Эрен, спасибо за заботу, — терпеливо, будто объясняя сложную тему на уроке геометрии, проговорил Эрвин. — Мне ничего не нужно, и тебе не стоит так обо мне беспокоиться. Насчет занятий — скажи ребятам, что они возобновятся завтра. Начнем с понедельника, как обычно. «Как будто ничего не произошло», — отстраненно подумал он, но решил не провоцировать мальчика на новые проявления внимания и поддержки. — Да? Точно? — улавливая в его ответе некую недосказанность, переспросил Эрен. Эрвин кивнул, и мальчик посмотрел на него с выражением искреннего сочувствия, которое не могло не тронуть даже самого черствого и безразличного человека. — Мистер Эрвин, а можно мне немного побыть у вас сегодня? У меня дома… это… родители ругаются, вот. Понимаете? — Он с силой сжал удивительно крепкие для мальчишки кулаки и вновь пошел алыми пятнами румянца — очевидно, соврал, но Эрвин слишком устал, чтобы уличать его во лжи и и пытаться докопаться до истины. Спорить с Эреном и отсылать его прочь он тоже уже не хотел — в конце концов, мальчик был к нему очень привязан, и его доверием Эрвин по-настоящему дорожил. — Хорошо, оставайся, если хочешь, только постарайся вести себя тихо — я толком не спал сегодня, и теперь голова раскалывается. — Спасибо, мистер Эрвин! Я вам не помешаю, честно, — с готовностью отозвался Эрен, вновь принимаясь за недопитый чай и пряча за ободком кружки робкую благодарную улыбку. — Вы даже не заметите моего присутствия, вот увидите! Эрвин с сомнением покачал головой, но от словесного выражения скепсиса воздержался — не в его правилах было негативно высказываться в адрес учеников, их замыслов и намерений. Этому его в свое время научила мама — в отличие от отца, в работе делавшего упор на порядок и дисциплину, она стремилась найти подход к каждому ученику и не давить на детей учительским авторитетом, а честно заслуживать их уважение. Эрвин поступал так же — всегда старался выслушать и поддержать своих учеников, по возможности избегал критики в их адрес и искренне интересовался их мнением, даже если оно не совпадало с его собственным. За это его обожала вся их маленькая сельская школа во главе с неугомонным Эреном Йегером, готовым расшибиться в лепешку, лишь бы получить его внимание и одобрение. Главный дебошир и зачинщик всех деревенских драк, Эрен с детства был трудным ребенком — внутреннее ощущение свободы, что читалось в его решительном взгляде, не давало ему принять четкие правила, установленные в их консервативном обществе. Существующие рамки и ограничения страшно его угнетали и вызывали отчаянный протест, который он выражал через деструктивное поведение и полное игнорирование авторитетов. Ни вспыльчивый отец, бесконечно ругающийся с чересчур мягкой матерью, ни старший брат, обожающий Эрена и потакающий всем его капризам, совершенно не понимали, что с ним происходит, и никак не могли на него повлиять. После каждой его проделки, будь то разбитое окно, сломанный нос соседского мальчишки или очередная попытка перелезть через стену, доктор Йегер впустую угрожал ему розгами, Карла обливалась слезами и бросалась на защиту сына, а Зик долго и нудно объяснял скучающему Эрену, что не стоит вести себя подобным образом, поскольку это нехорошо и опасно. «Понимаете, мистер Эрвин, мы с ними будто говорим на разных языках, — постоянно сокрушался Эрен, помогая учителю в уборке опустевшего класса или прополке маленького палисадника, разбитого во дворе школы. — Они не видят в нашем положении ничего унизительного, не чувствуют себя бессловесным скотом, запертым в загоне господина Райсса. Их не тянет туда, за стены, в огромный неизвестный мир, полный безграничных возможностей и приключений. Мир, о котором так мечтает мой друг Армин, и о котором вы рассказываете нам на уроках. Вы ведь тоже чувствуете, что нас с вами несправедливо его лишили? Вы ведь тоже хотите увидеть его своими глазами, правда же?» Эрвин согласно кивал — он в самом деле понимал эту жажду приключений, обуревающую непоседливого Эрена и его тихого, застенчивого друга, родители которого однажды рискнули покинуть ненавистные стены и так и не вернулись домой. Будучи ребенком, Эрвин и сам грезил далекими странами и невероятными открытиями, но с возрастом сумел заглушить в себе эту наивную тягу к путешествиям, невозможным из-за данного матери обещания. Однако, замечая схожие порывы в своих отважных учениках, он не мог не поощрять их стремление к вожделенной свободе. За это он и любил как сумасбродного Эрена, не отличавшегося особой сообразительностью, так и вдумчивого, понятливого Армина, большую часть времени проводившего за книгой. Оба мальчика тянулись к нему тоже, но если Армин боялся показаться навязчивым и ограничивался общением в школе, то Эрен постоянно ходил за ним хвостом и то и дело напрашивался в гости. Самого Эрвина это скорее забавляло, чем раздражало, а вот родители Эрена были откровенно против привязанности сына. Сильнее же всего их дружбой возмущался его брат, страшно ревнующий Зик Йегер, который заявлял, что Эрвин намеренно манипулирует доверчивым подростком, чтобы рассорить его с семьей. Какие цели при этом преследует коварный Эрвин, Зик придумать не мог, но это не мешало ему регулярно скандалить с младшим братом, что лишь способствовало их отдалению. — Мистер Эрвин, — допивая остывший чай, задумчиво проговорил Эрен. Дольше, чем на пять минут тишины, его, естественно, не хватило. — Как вы думаете, мы когда-нибудь сможем выбраться за стены? — Он задавал этот вопрос далеко не в первый раз, но сегодня его слова особенно срезонировали с размышлениями Эрвина, впечатленного дневником отца. — Выбраться — сможем, выжить — едва ли, — честно ответил Эрвин, обычно предлагавший Эрену самому решить, насколько это осуществимо. — Подобная авантюра требует серьезной подготовки, да и без конкретной цели это бессмысленно. — А если бы мы заранее продумали маршрут и наметили реальную цель? — Изумрудные глаза Эрена мгновенно вспыхнули огнем подлинного азарта. — Вы тоже обдумывали возможность вылазки за стену, учитель? — громко прошептал он, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от восторга. — Разумеется, нет, — строго осадил его Эрвин, в голове которого против его воли уже начал формироваться план рискованного похода. — Это ведь чистой воды самоубийство. Да и куда идти? Не бежать же нам бегом от деревни до самого города. Всё это блажь, Эрен, оставь это, — с несвойственной ему резкостью произнес он и порывисто поднялся с места. Виски моментально сдавило невыносимой болью, и Эрвин закрыл глаза, пережидая мучительный спазм. Погруженный в чтение отцовского дневника, он сам не заметил, как под утро отключился прямо на холодном полу, и теперь уставшее тело требовало нормального отдыха. — Вы же сами так не считаете, учитель, — не унимался Эрен, тоже вставая из-за стола и подходя ближе. — Только скажите, что нужно сделать, и мы с ребятами поддержим любую вашу идею. Мы хотим выбраться отсюда и не боимся того, что может ожидать нас снаружи. Даже если кому-то из нас придется погибнуть… — Ради бога, Эрен! — выходя из себя, перебил его Эрвин. Из-за нарастающей боли он не слышал даже собственных мыслей, постоянно крутящихся вокруг записей отца, не говоря уже о дурацких бравадах пятнадцатилетнего мальчишки. — Разговор окончен. Я пойду прилягу ненадолго, а ты, будь так любезен, дай мне спокойно отдохнуть. Не дожидаясь ответа, Эрвин решительно развернулся и пошел наверх, где с тихим стоном растянулся на постели, надеясь поскорее уснуть и хотя бы на время абстрагироваться от реальности. Увы, она отказывалась оставлять его даже во сне, и сквозь расплывчатые видения к Эрвину приходили всё новые детали сумасшедшего бессмысленного плана, который ни при каких обстоятельствах не должен был воплотиться в жизнь. Как бы ни храбрились бесстрашные товарищи Эрена, как бы народ ни нуждался в освобождении от гнета лорда Райсса, как бы самому Эрвину ни хотелось отомстить за смерть родителей и выяснить всю правду о произошедшем в таинственном лесу, подвергать учеников опасности и выходить за высокие стены было нельзя, и Эрвин об этом знал. Знал, но не мог сопротивляться проникшей в его разум идее и самой судьбе, решившей всё за него. Пока он, измученный этими мыслями, лежал в своей маленькой спальне и грезил суицидальной вылазкой, непоседливый Эрен, от скуки заглянувший в комнату его родителей, уже взахлеб читал толстую коричневую тетрадь, от которой заразился отцовским безумием единственный сын покойного Артура Смита.

***

Дальнейшие события разворачивались настолько стремительно, что у растерянного, не поспевающего за ними Эрвина создавалось ложное впечатление, будто всё происходит само по себе, независимо от его воли. Всю следующую неделю на уроках у старших школьников он постоянно ощущал непонятное, смутное напряжение — обычно вовлеченные и активные, ученики теперь совершенно его не слушали и то и дело переговаривались между собой. Что они обсуждали, для Эрвина оставалось загадкой, но, размышляя о причинах их изменившегося поведения, он приходил к выводу, что дети могли неосознанно зеркалить его состояние, ведь ему сейчас тоже было совсем не до уроков. За эти несколько дней он успел трижды перечитать записи отца, и с каждым разом они казались ему всё менее бредовыми и абсурдными. Да и сам отец в его глазах из опасного сумасшедшего, о котором мама отказывалась говорить и на которого была обижена до самой смерти, превратился во вполне сознательного человека, всецело поглощенного своей грандиозной идеей. И теперь, получив возможность ближе ознакомиться с его смелыми замыслами, Эрвин наконец начал его понимать. Эрвин ему поверил. Поверил настолько, что внутренне уже твердо решил — походу за стену быть. Естественно, одиночному, тщательно продуманному и, скорее всего, обреченному на провал. За целых девять лет, минувших со дня возведения стен, никому, кроме господина Райсса и его немногочисленной свиты, еще не удавалось вернуться из внешнего мира живым, и Эрвин не был настолько глуп, чтобы ожидать для себя благополучного исхода. Были ли те волки, что обитали в близлежащих лесах, в самом деле чудовищами и демонами, как полагал отец, или же обыкновенными оголодавшими тварями, — шанс на то, чтобы от них спастись, был ничтожно, бесконечно мал. Именно поэтому брать с собой малолетнего Йегера и его самоотверженных друзей Эрвин не собирался, хоть в глубине души и считал, что организованный отряд с большей вероятностью сумел бы уцелеть при встрече с волчьей стаей. И всё же подвергать учеников такой опасности он не хотел и не мог, как, впрочем, и оставаться внутри стен — не после того, как принял отцовскую теорию и испытал нужду в выяснении истины. Однако вскоре Эрвину стало ясно, что такая потребность возникла далеко не у него одного. Те самые несмышленые дети, о судьбе которых он столько думал и переживал, решили всё за него — так ему тогда показалось. В пятницу, после уроков, на которых ни учитель, ни ученики вновь абсолютно не слушали друг друга, они подошли к Эрвину — девять совсем еще юных, храбрых и хрупких мальчиков во главе с небывало серьезным Эреном Йегером, который поставил учителя перед фактом: «Мы всё знаем, мистер Эрвин. Мы хотим выйти за стену вместе с вами, мы тоже хотим узнать правду. Нам тоже нужна свобода» Не согласиться с ним было невозможно. В течение следующих трех месяцев Эрвин убеждал себя в этом с отчаянием умалишенного. Он цеплялся за эту мысль из последних сил, когда вместе с краснеющим от волнения Армином разрабатывал стратегию предстоящей вылазки, когда после занятий проводил со своим отрядом долгие упорные тренировки, когда слышал, как ребята то и дело подбадривают друг друга и заливаются звонким хохотом. Особенно остро он нуждался в напоминании об этом, когда на его глазах конопатый и курносый Флок, сын того самого привратника Форстера, как бы невзначай ерошил спутанные волосы Эрена и по-щенячьи заглядывал тому в глаза. Когда другой его ученик, неулыбчивый мальчик по имени Марло, рвал в школьном палисаднике последние осенние цветы и молча вручал их своей соседке по парте — миловидной кокетливой Хитч. Та в ответ одаривала его очаровательной улыбкой и в шутку журила за порчу школьного имущества, а он смущался и опускал глаза, будто воспринимал ее упреки всерьез. Одним словом, в те моменты, когда Эрвин в очередной раз понимал — он готовит к своему походу детей. Детей наивных, неразумных и невинных, у которых еще вся жизнь впереди и которые должны прожить ее так, как сейчас — мечтая, влюбляясь и смеясь. И пусть эти дети утверждали, что сами желают идти за ним, они понятия не имели, на что соглашаются. Строго говоря, Эрвин и сам не знал, что ожидает их за стеной, но ради веривших в него учеников старательно делал вид, что всё продумал и во всем уверен. Вместо того, чтобы впустую сокрушаться о возможной гибели отряда, он сосредоточился на том, чтобы не дать этому произойти, и принялся с особым усердием выстраивать стратегию вылазки. Конечной точкой их маршрута он выбрал замок Аккерманов — место, где всё началось и где он надеялся найти ответы на мучившие его вопросы. Добираться до замка было решено лесом — так они избегали прохода по открытой местности и получали возможность воспользоваться своим особым преимуществом, на которое сам Эрвин возлагал большие надежды. Этим преимуществом было сконструированное им снаряжение, максимально простое, но, судя по тренировкам, достаточно эффективное — крупный металлический крюк на длинной веревке, обвязанной вокруг пояса и способной выдержать вес человеческого тела. Принцип использования такой экипировки был весьма примитивен: одним отработанным движением крюк забрасывался на крепкое дерево и цеплялся за ветку, позволяя быстро забраться наверх, держась обеими руками за натянутую веревку. При должной сноровке этот нехитрый прием мог спасти человеку жизнь — карабкаться по деревьям волки точно не умели и достать затаившуюся в ветвях добычу никак не могли. Кроме того, этим способом можно было без проблем перебраться через высокую стену, не повредив ее и оставшись незамеченными. Именно поэтому большую часть тренировок Эрвин неизменно посвящал работе с крюком и веревкой, используя в качестве полигона небольшой участок леса, прилегающий к стене с внутренней, защищенной стороны. Оставшееся же время обычно распределялось между метанием самодельных копий, которыми был вооружен их маленький отряд, и, разумеется, бегом — той основой, без которой выход во внешний мир был бы абсолютно невозможен. Так же, как и без знания местности и хотя бы примерного понимания волчьих повадок и особенностей их поведения. Памятуя об этом, Эрвин заставлял своих учеников заучивать наизусть подробные старые карты и ежедневно повторял, чтобы при встрече с волками никто не смотрел им в глаза, не отворачивался и не убегал, провоцируя хищников на нападение. По его плану отряду следовало всячески стараться избежать столкновения со стаей: попытаться отпугнуть волков громким криком и горящими факелами, в случае неудачи как можно скорее забраться наверх, а при непосредственной атаке — правильно использовать копья. Раз за разом проводя этот инструктаж, Эрвин на самом деле непреложно верил — применять эти знания на практике им не придется. Они выдвинутся с рассветом, когда волчья стая уляжется спать, и быстро доберутся до замка, где узнают все тайны, что никак не дают им покоя. Ничего страшного не случится, никто не пострадает и уж тем более не погибнет — это он внушал самому себе и слушающим его ученикам, которые и не думали сомневаться в правдивости его слов. Они и в самом деле были ужасно наивными. Но по истечении трех месяцев подготовки Эрвин всё равно решил — они были готовы.

***

До рассвета оставалось немногим более часа. Эрвин стоял у окна своей небольшой, чисто прибранной спальни и смотрел на постепенно светлеющее небо. Этой ночью он не сомкнул глаз, безостановочно думая о завтрашнем походе и о своей жизни, которой собирался рискнуть ради свободы, правды и прощения. Прощения, как он считал, незаслуженного и, увы, запоздалого, ведь ни отца, ни матери, перед которыми он был так виноват, в живых уже не было. В печальной задумчивости Эрвин бродил по пустому тихому дому, такому крошечному, старому и невзрачному. Он вспоминал свое детство и то далекое время, когда был по-настоящему счастлив. Моменты светлой ребяческой радости сами собой возникали в его растревоженной памяти: красивые книжки с яркими картинками, подгоревшие пирожки, из которых ему разрешали выгрызать начинку, и говорливые ласточки, что свили гнездо под крышей их дома. То, как хохотала мама, когда Эрвин случайно или намеренно коверкал слова и шутил дурацкие шутки, как папа читал ему перед сном и тепло целовал в макушку, и как они вместе завтракали по утрам перед тем, как отправиться в школу. Перед выходом из дома мама всегда приглаживала Эрвину волосы и поправляла галстук-боло на шее отца. Сейчас он сам повторил ее привычные жесты, стоя перед зеркалом, но не глядя на свое отражение — видеть себя ему совсем не хотелось. Не хотелось в тысячный раз замечать, насколько же он красив. Об этом ему твердили все, кого он знал, ровно столько, сколько он себя помнил: родители, соседи и сверстники, улыбчивые девушки, обращавшие на него внимание, и собственные ученики, от милых малышей до смущенных старшеклассников. Даже чертов Зик, с которым он не обмолвился и словом после смерти отца, или Имир, которую он учил грамоте, неустанно повторяли, что не встречали никого, кто был бы красивее него. Эрвину это не льстило, не приносило удовлетворения и не казалось поводом для гордости — напротив, такой интерес к его внешности казался ему преувеличенным и неприятным. В детстве он чувствовал себя неловко, когда умиленные соседки принимались щипать его за румяные щечки и трепать по соломенным волосам, во взрослости же свою красоту он принимал за жестокую издевку, ведь он был настолько же хорош снаружи, насколько ужасен внутри. И тот факт, что все вокруг ничего об этом не знали, лишь усугублял его чувство вины и безграничную ненависть к себе. Затянутое облаками, низкое и хмурое небо с каждой минутой становилось всё прозрачнее и светлее. С вечера шел снег, и теперь подмерзшая земля была покрыта тонким слоем белой морозной пыли, словно пол на чердаке заброшенного дома, по которому десятилетиями никто не ходил. Эрвин смотрел на снег и боролся с нехорошим, тревожным предчувствием — святотатством казалась сама идея ступить ногами на этот чистый покров и разрушить его невинную целостность. Но отступить от своей цели сейчас, после нескольких месяцев подготовки, когда всё было готово и не было объективных причин для сомнений и колебаний, Эрвин не мог — в его представлении это было попросту невозможно. Он еще раз поправил свой аквамариновый галстук, накинул на плечи пошитый из рогожи плащ, заранее вымоченный в уксусе, чтобы отпугнуть хищников резким запахом, повязал вокруг пояса веревку с крюком на конце и, прихватив копье и незажженный факел, решительно вышел из дома. Встреча с отрядом была назначена ровно на половину восьмого — за полчаса до восхода солнца, в той самой безлюдной роще, где проходили их тренировки. Никто не должен был их увидеть или заметить отсутствие кого-либо из мальчиков, столько времени скрывавших свои планы и намерения. Три долгих месяца каждый из них усердно хранил объединявшую их тайну, обманывая свои семьи и утверждая, что мистер Эрвин организовал для них краеведческий кружок, где они и проводят свободное от уроков время. Большинству родителей эта сомнительная инициатива была абсолютно безразлична — налоги в их землях продолжали постоянно расти, а год выдался неурожайным, так что до детских забав им не было никакого дела. Некоторые всё же заглянули в школу, спрашивая Эрвина, где это целыми днями пропадают их дети и что за блажь взбрела ему в голову. Так, дедушка Армина, мистер Арлерт, и миссис Форстер, мать Флока, неодобрительно охали, слушая про занятия краеведением, и, уходя, бормотали себе под нос, что подобной чуши следовало ожидать от сына сумасшедшего Смита. Эрвин поджимал губы и хмуро глядел им вслед, но про себя был с ними полностью согласен. Когда Эрвин пришел на место, все уже были в сборе. Девять испуганных мальчишек стояли под раскидистой рябиной, ветви которой были усыпаны алыми гроздьями, и смотрели на взвинченного Эрена, сбивающего спелые плоды рукоятью копья. Он свирепо молотил по тонким ветвям рябины и безжалостно топтал лопающиеся под ногами ягоды. Те истекали соком и превращались в жидкую кашицу, смешиваясь со взрытым снегом и окрашивая его в красный. Замерев в паре шагов от Эрена, его побледневшие друзья неотрывно следили за тем, как по заснеженной поляне расползаются алые пятна, и подошедший к ним Эрвин тоже на мгновение застыл, поймав себя на страшной ассоциации. — Вы пришли, учитель! — схватил его за руку дрожащий от напряжения Армин. В его огромных голубых глазах плескалась отчаянная паника, и это сразу же отрезвило Эрвина, у которого сейчас не было права бояться. — Конечно, пришел, — твердо кивнул он, и от его уверенного тона дрожь Армина будто бы начала стихать. — Что-то случилось? Отчего Эрен так беснуется? — Он злится из-за ссоры с братом, — вмешался стоявший позади них Флок и, поймав на себе недоуменный взгляд Эрвина, пояснил: — Я у них ночевал сегодня и слышал, как они из-за вас собачились. Зик говорил, вы на Эрена плохо влияете, и добром это не кончится. Как считаете, он прав? — Надеюсь, что нет, — ответил Эрвин, мысленно соглашаясь с проницательным Зиком. — Эй, Эрен, угомонись! — раздраженно прикрикнул он, и тот моментально остановился, фокусируя взгляд на учителе. — Подойди сюда, довольно истязать несчастное дерево. Йегер залился краской и в два шага оказался перед ним, виновато глядя себе под ноги. — Пора выдвигаться, ребята, — бросив взгляд на показавшееся из-за горизонта солнце, решительно начал Эрвин. — Ничего не бойтесь, следуйте плану и слушайте меня. Как окажемся снаружи, сразу же зажигаем факелы, выстраиваемся змейкой и берем среднюю скорость. Не переговариваемся, смотрим на меня, копья держим под рукой. Всё понятно? — Он замолчал, и мальчики поспешно закивали. — Отлично, тогда сейчас проверю экипировку, и вперед. Не сомневайтесь — мы все дойдем до старого замка и вернемся домой живыми. Мы узнаем всю правду и сможем освободить наши земли. Мы станем героями, а сегодняшний день навсегда войдет в историю вместе с нашими именами. — Гип-гип ура! — громким шепотом произнес восхищенный Эрен, и остальные повторили за ним. Когда на неприступную стену упал первый луч холодного декабрьского солнца, деревенский учитель Эрвин Смит и десять его учеников, старшему из которых едва успело исполниться шестнадцать, ловко перемахнули через высокое заграждение и один за другим по веревке спустились вниз. Тихо чиркнула зажженная спичка, и вереница ярких огней зажглась в руках у молодых разведчиков. Минуту спустя они построились ровной колонной и вслед за Эрвином устремились в самую гущу леса. Свежий снег чуть слышно похрустывал у них под ногами, трещал огонь, охвативший пропитанные керосином факелы, горький дым смешивался с резким запахом уксуса, исходящим от их плащей. Прочих звуков и запахов здесь не существовало вовсе; припорошенный тонким слоем снега, лес казался неподвижным, пустым и совершенно необитаемым. Кроме одиннадцати смельчаков, упрямо пробирающихся сквозь мрачную лесную чащу, в этом месте не было никого и ничего живого — даже солнечные лучи, и те не проникали сюда через плотный покров переплетенных друг с другом ветвей. То и дело озираясь по сторонам и силясь понять, не отклонились ли они от маршрута, Эрвин шел впереди колонны и прокладывал для нее путь. Пока что всё шло по плану, и с каждым следующим шагом он чувствовал себя всё уверенней, особенно когда ему удавалось узнать знакомые с детства места. Одним из них было расколотое молнией дерево, зловеще зияющее своей развороченной утробой и будто следящее за передвижением их маленького отряда. Поравнявшись с ним, Эрвин уловил едва ощутимую вибрацию и резко остановился, прислушиваясь к мертвой тишине. Обернулся, вглядываясь в застывшие лица ребят, и, решив, что ему всё же показалось, продолжил вести их вперед — по его расчетам, идти оставалось недолго. Непроглядная чаща в самом деле уже начинала редеть, и вдалеке, за покрытыми инеем деревьями, Эрвин увидел железную ограду и стену старого замка. Это означало одно — его отряд был у цели. За спиной Эрвина раздался резкий испуганный вопль. Совсем короткий и какой-то беспомощный, потонувший в низком рычании и чудовищном хрусте ломающихся костей. Эрвин стремительно развернулся и встретился взглядом с огромным желтоглазым волком, из пасти которого свисало окровавленное, еще брыкавшееся тело. «Замыкающий колонну. Марло», — отстраненно подумал он, поднимая над головой ярко пылающий факел. Волк сделал шаг назад и выплюнул на снег обезглавленное тело. Оно упало к ногам парализованных страхом мальчишек, и те словно отмерли, с оглушительным визгом кинувшись прочь. — Стоять! Всем стоять! — яростно закричал Эрвин, бросаясь вперед и запоздало замечая, как из-за деревьев появляется окружившая их волчья стая. — На деревья, быстро! — скомандовал он, и у нескольких мальчишек хватило ума его послушаться. К сожалению, не у всех. — Дилан, Хантер, Боб и Джек, — хладнокровно констатировал Эрвин, забравшись на одну из высоких сосен. Четыре разорванных трупа валялось на бордовом снегу рядом с тем, что осталось от Марло, и от их внутренностей, разбросанных по всей поляне, поднимался полупрозрачный пар. Эрвин с трудом отвел о них взгляд и осмотрел ветви соседних деревьев: на одном из них в обнимку сидели Билл и Джеффри, братья-близнецы, которых родная мать не могла отличить друг от друга. На другом притаились Эрен и Флок, оба мертвецки бледные и дрожащие. За ствол третьего дерева обеими руками держался рыдающий Армин, ноги которого тряслись и соскальзывали с низкой, но прочной ветки. — Армин, заберись выше! — прочистив горло, крикнул ему Эрвин, но тот в ответ лишь замотал головой и крепче вцепился в дерево. — Армин, пожалуйста! — завопил перепуганный Эрен, и это отчего-то подействовало — тот нащупал правой рукой металлический крюк и потянул его на себя, открепляя от ветки. Постарался прицелиться и метнул его вверх, но потерял равновесие и в мгновение рухнул на землю. Эрен вскрикнул и кинулся вслед за ним. Над поляной раздался глухой, утробный рык, всхлипы и чавканье, вскоре заглушенные истерическими рыданиями Флока. До Эрвина они доносились будто бы издалека — он заторможенно переводил взгляд с заламывающего руки Форстера на тела Эрена и Армина, которые быстро исчезали в пастях гигантских волков. Всё произошедшее казалось не более, чем ночным кошмаром — слишком быстро он потерял две трети своего отряда, слишком беспомощным оказался перед лицом опасности. Весь его план с тщательно продуманными деталями, длительной подготовкой и тяжелыми тренировками был разрушен в один момент, и поставленная цель стала казаться практически недостижимой. Мысль об этом немедленно привела Эрвина в чувства. Смириться с тем, что всё было кончено, он не мог. — Флок, успокойся! — строго прикрикнул он. — Бил, Джеффри, слушайте меня. До замка осталось всего ничего, доберемся до него поверху. Флок, ты всё понял? Флок! Тот, кажется, был уже не в себе — ни на что не реагировал и в ужасе таращился на обезображенное тело Эрена. — Я за Флоком, а вы давайте вперед, — скомандовал Эрвин, и близнецы послушно закинули крючья на соседнюю сосну, подбираясь ближе к замку. Он проследил за ними взглядом и перепрыгнул на дерево к Флоку. Схватил его за плечи, хорошенько встряхнул и закричал, показывая на усеянную трупами поляну: — Очнись, Форстер! Ну же, приди в себя. Им уже не помочь, и ты это знаешь. Нам надо идти! — Флок прорыдал в ответ что-то невнятное и попытался оттолкнуть его, отчего Эрвин чуть не свалился вниз. — Флок, прекрати, сейчас не время для истерик. Нам надо в замок, надо… Истошные вопли, раздавшиеся со стороны замка, не дали ему договорить. — Это Джеф с Биллом, это они! — сквозь судорожные всхлипы пробормотал Флок, и откровенная злоба исказила его заплаканное лицо. — Все мертвы, кроме нас. Потому что вы… вы всех убили! — У нас нет времени, Флок. Поговорим об этом позже, сейчас нам надо попасть в замок. Надо… — Да ничего мне уже не надо, а вы, вы катитесь к дьяволу! — Флок толкнул его снова, и на этот раз Эрвин не удержался и сорвался с толстой ветки, чудом ухватившись за нее руками. — Надеюсь, вы сдохнете. Надеюсь, вас сожрут! — прокричал Флок и перекинул крюк на другое дерево. Когда Эрвину удалось вновь взобраться на сук, Форстер уже был совсем рядом с замком. Одно последнее движение, и он перепрыгнул через ограду, скрывшись в запорошенных снегом кустах. Эрвин перевел дух и растерянно огляделся. У подножия деревьев земля была усыпана частями тел и разорванными органами. Некогда белый снег был теперь ярко-алым. Волков не было видно, но Эрвин знал, они всё еще где-то рядом — притаились в густых зарослях и следят за каждым его движением. Отец был прав — это не были обычные звери. Если бы Эрвин принял это в расчет, судьба его отряда могла бы сложиться иначе. Но он действовал так, будто имеет дело с типичной волчьей стаей, и за его оплошность доверившиеся ему дети поплатились своими жизнями. Флок был прав — это он, Эрвин, убил их всех, одного за другим. Острое желание спрыгнуть вниз и поскорее оказаться в аду на секунду вспыхнуло в его сознании, и он почти последовал этому мощному порыву. Однако было кое-что, что всё-таки его остановило. Он подумал о Флоке. О том, что ждет мальчика в замке, о том, как он оттуда выберется, не погибнет ли и он по его, Эрвина, вине. И как бы сейчас ни хотелось умереть и закончиться, бросить последнего своего ученика он ни за что бы не смог. Покрепче затянув опоясывающую его веревку, Эрвин сделал глубокий вдох и устремился за Флоком, в таинственный и мрачный замок лорда Аккермана.