Чудовище

— Красивущий! — ехидно протянула Ханджи, в свете камина поблескивая стеклянными дверцами. Леви в ответ недовольно цыкнул и отвернулся, не обращая внимания на то, как погрозил ему пальцем зашивающий его раны Моблит. — Не вертитесь, милорд! — перевела этот жест Ханджи, всё еще звеня от переполняющих её эмоций. — Этот Эрвин Смит — благословение небес, не иначе! Вы ведь тоже при виде него подумали о том, что... — Ханджи, прекрати. Это бред, ни о чем таком я не думал, — осадил её Леви, беззастенчиво пользуясь тем, что утратил способность краснеть. Конечно, он думал — и о том, что в жизни не встречал мужчину прекраснее, и о том, что тот послан им самой судьбой как единственный шанс на спасение. — Насколько тяжело он ранен? Давно находится без сознания? — поспешил уточнить Леви, пока Ханджи не заговорила снова. — Физически он в порядке, — уклончиво ответила та, и стоящие на ее полках пузырьки с лекарствами нервно застучали стеклянными донышками. — На спине остались царапины, рану на ладони мы быстро зашили, а ноги… ноги заживут, он сумел избежать серьезного обморожения. — Ханджи отчего-то замялась, принялась нерешительно похлопывать дверцами, открывать и закрывать маленькие ящички, набитые марлей, ватой и бинтами. — Говори как есть, — тут же потребовал Леви, скрывая собственное беспокойство за маской притворной строгости и раздражения. Он знал Ханджи достаточно давно, чтобы понять: хорошие новости на этом закончились, а сообщать плохие она ненавидела и не умела.  — Он мог повредиться умом, — сердито выпалила она, и закончивший обработку раны Моблит поспешил нырнуть в приоткрытую дверцу ее серванта, успокаивающе переставляя баночки с целебными мазями. — При виде нас он принялся говорить сам с собой, а потом расхохотался, как сумасшедший, и нам пришлось вколоть ему успокоительное, чтобы остановить набиравшую обороты истерику. С тех пор в себя он не приходил, но, черт возьми, едва ли встреча с гигантскими волками и разговор с сервантом сотрутся из его памяти или покажутся нормой. — Может, вернуть его в деревню, и тогда всё произошедшее он воспримет как собственный бред, как дурной бессмысленный сон?  Леви медленно поднялся с кушетки и в задумчивости подошел к уже догорающему камину. Отпускать Эрвина не хотелось — от одной мысли об этом сердце болезненно сжималось, а тело сковывал жуткий, пробирающий до костей холод. После стольких лет заточения, обреченности и одиночества Леви наконец встретил того, в ком увидел свет, в ком увидел глупую, ужасно наивную надежду, и отказ от нее был равносилен самоубийству. — Простите, но у нас почти не осталось времени, милорд. — С камина на Леви робко глядел зажженный серебряный канделябр, мигая огоньками свечей, что было признаком его глубочайшего волнения. — Доктор Зоэ подтвердит — голубая чашка вот-вот расколется.  — Фарлан прав, — вздохнула Ханджи, явно пришедшая в себя от мягких прикосновений своего помощника. — Боюсь, если вы отпустите нашего гостя, эта весна станет для нас последней. — Она станет последней в любом случае, — покачал головой Леви. — Присутствие здесь человека не означает снятие проклятия. Ты сама знаешь, что для этого нужно, Ханджи. И ты знаешь, что никто никогда не сможет полюбить чудовище. — Не чудовище, Леви, а вас. — По его плечу щекотно скользнули легкие пушистые перышки, в высоком голосе прозвучала откровенная нежность. — Если Эрвин Смит не дурак, он увидит, какой вы на самом деле, и нас впереди ждет много счастливых весен в человеческом обличье. — Как наивно, Иззи, — грустно улыбнулся Леви, поворачивая голову и глядя на рыжую перьевую метелку, чья изумрудная ручка сверкала сейчас так же ярко, как прежде — раскосые глаза Изабель, девчонки-горничной, подруги его детства. — Будто ты не знаешь, что я и вправду чудовище, изгой и убийца. — Эрвин тоже убийца, — бойко возразил Фарлан, и Иззи тут же перепрыгнула с плеча Леви на камин, радуясь, что брат тоже встал на ее сторону. — Он убил двух волков, и не говорите мне, что это не считается! — Ладно, я промолчу. — Леви закатил глаза и снова повернулся к Ханджи. — Доктор Зоэ, хоть ты скажи что-нибудь разумное, пока эти двое несут сплошную околесицу. — Желаете конструктива, милорд? — озорно произнесла та, и Леви понял, что напрасно понадеялся на ее рациональность. — Фарлан и Иззи правы, вам непременно следует очаровать нашего дорогого гостя, и для этого я советую вам пойти проведать его, как только он придет в себя. И еще, уж пожалуйста, приоденьтесь — светить своими прелестями перед будущим женихом как минимум неприлично! — Ханджи не сдержалась и задребезжала от громкого смеха, а Леви ничего не оставалось, кроме как сердито цыкнуть и заковылять к себе.

***

Готовый костюм, пошитый за одну ночь талантливой миссис Кирштайн, висел перед Леви на дверце платяного шкафа и вопросительно поблескивал маленькими черными пуговицами.  — Вы довольны, милорд? — шепотом уточнил золоченый наперсток, выглянувший из кармана новенького атласного жилета. — Вполне, — кивнул Леви, и наперсток радостно выпрыгнул из кармана, цепляясь металлическим ободком за ворот накрахмаленной рубашки. — Спасибо, Жан. Передай матери мою благодарность за отлично выполненную работу. — Конечно, милорд, — охотно отозвался тот. — Матушка спрашивала, не нужен ли костюм и для нашего гостя, она бы с радостью… — Нет, — оборвал его Леви, замечая свое отражение на гладкой поверхности пуговицы. — Можешь идти, Жан. Ты свободен. Наперсток понятливо хмыкнул и, спрыгнув на пол, быстро зацокал к выходу. Когда издаваемый им стук наконец утих, затерялся в длинном коридоре, Леви тоскливо оглянулся вслед, в очередной раз ощущая вину перед этим несчастным ребенком. Две трети своей жизни Жан провел запертым в замке и обращенным в кусок металла, и хотя он никогда ни на что не жаловался, Леви прекрасно понимал, что лишил его нормального детства. Останови он тогда читавшую заклинание ведьму, и не было бы никакого проклятия, и Жан был бы обычным мальчиком, а его мать, придворная швея, что одевала лорда и леди Аккерман, не превратилась бы в шкатулку со швейными принадлежностями. Ханджи и Моблит наверняка бы уже поженились, у Изабель и Фарлана тоже появились бы свои семьи, ну а Леви… Леви просто не стал бы чудовищем. Подумав об этом, он раздраженно цыкнул и вновь уставился на сшитую для него одежду. На первый взгляд она казалась совершенно обыкновенной, ничем не примечательной, человеческой. Последнее слово Леви произнес про себя через плотный ком, образовавшийся в сдавленном горле — человеком он себя не считал, так же, как и догадливый Эрвин Смит, первым делом спросивший у Леви, что же он, черт побери, такое. Это «что», полностью оправданное и справедливое, ранило Леви больнее, чем клыки и когти демонических волков — оно прямо указало на его место, подчеркнуло, что он лишился права называться человеком. И разве был тогда смысл в этом омерзительном маскараде, в притворном радушии и нелепых попытках понравиться тому, кто был более, чем нормален, кто был — без преувеличения — совершенен? Леви думал, что нет, но все его люди, от маленького Жана до старика-камердинера Пиксиса, отчаянно верили в обратное и всем сердцем надеялись, что их юный лорд обязательно их спасет. Ради них Леви взял в лапы широкие, тщательно отутюженные шаровары и попытался натянуть их на себя или хотя бы вспомнить, как это делается. В процессе им было совершено довольно неожиданное открытие — находчивая миссис Кирштайн сделала в шароварах дополнительное отверстие для хвоста, так что сели они отлично. Рубашка и жилет, к немалому удивлению Леви, тоже оказались с сюрпризом — на спине у них были длинные прорези, сквозь которые легко прошли его сложенные крылья. Благодаря этому одежда совсем не сковывала движений, хоть и ощущалась на теле как нечто неуместное и инородное. Все девять лет, что Леви провел в облике чудовища, он ничем не прикрывал свою наготу, наказывая себя за совершенные преступления, напоминая самому себе, что он зверь, а не человек. Появление же в замке Эрвина заставило Леви устыдиться, и, подобно Адаму, после грехопадения не смевшему показаться Богу обнаженным, спрятать под одеждой свое ничтожество и уродство.  И по большей части ему это удалось — в новом костюме Леви на секунду даже почувствовал себя тем, кем давно уже не являлся, но вот крылья… огромные безобразные крылья не давали ему притвориться, всем своим видом крича, что он чудовище, чудовище, чудовище. Если бы Леви мог, он бы немедленно вырвал их из своей спины, разорвал бы на мелкие кусочки и эти крылья, и всего себя, но он не мог, и ничего не оставалось, кроме как попытаться спрятаться получше. Не зная, что еще сделать, он распахнул дверцы шкафа и принялся разглядывать висящую в нем одежду. Очень скоро на глаза ему попался широкий изумрудный плащ с вышитым на спине гербом рода Аккерманов. Плащ был большим, тяжелым и чистым — по настоянию Леви, с детства не выносившего грязи, всё содержимое шкафов регулярно доставалось и перестирывалось. Недолго думая, Леви сорвал с железной вешалки жалобно треснувший плащ и накинул его себе на плечи. С непривычки согнулся под тяжестью богатого атласа, но на душе у него сразу же стало легче. Теперь он капельку больше походил на человека. Теперь он готов был снова увидеться с Эрвином Смитом. О встрече с ним Леви думал непрерывно с самого момента расставания. О том, как войдет в его комнату, где уже появится его, Эрвина, запах, который Леви пока не успел как следует распробовать. Как услышит его голос, такой глубокий и бархатный, что по позвоночнику пробежит приятная, чувственная дрожь. Как станет украдкой любоваться чертами его лица, неправдоподобно, нечеловечески красивого. По правде говоря, Леви хотелось бы смотреть на него всю ночь, сидя у постели и вслушиваясь в ровное дыхание, но это выглядело бы странно и неуместно, так что он решил дождаться момента, когда Эрвин хотя бы придет в себя. Случилось это, как и предсказывала Ханджи, лишь под утро, и поскольку костюм для Леви был к тому времени практически готов, он подождал еще, чтобы прийти к своему гостю прилично одетым. По замыслу Леви, это должно было придать ему уверенности, помочь справиться с мучительным волнением, но на пороге гостевой комнаты он всё равно едва не задохнулся от напряжения. И ему потребовалась вся его выдержка, чтобы сжать лапу в кулак и негромко, но требовательно постучать. — Войдите, — раздалось по ту сторону двери, и Леви бесшумно проскользнул внутрь, оказавшись в полумраке слабо освещенной комнаты.  — Приветствую, милорд! — помахал ему Фарлан с туалетного столика. — Вы напрасно тревожились — мистер Смит чувствует себя вполне сносно и, кроме того… — Мистер Смит может рассказать о своем самочувствии сам, — перебил его Леви, внутренне паникуя при мысли о том, сколько всего мог растрепать Эрвину его друг, служивший пажом у его покойного отца. — Оставь нас, Фарлан, — как можно жестче произнес он, но это не произвело на нахальный канделябр никакого эффекта. Тот подмигнул Леви огоньком оплавившейся свечи и соскочил вниз, деловито засеменив к двери. Уже на пороге вдруг обернулся и нараспев протянул, вызывая у Леви желание провалиться сквозь землю: — Удачи, милорд, обещаю поставить свечку за ваше благополучие! Ответа на свою выходку он, естественно, не дождался и, хихикая, выскочил за дверь, оставляя хозяина наедине с собственной яростью и с заинтересованно улыбающимся Эрвином Смитом. — И в каком же деле вам понадобится удача, «милорд»? — усмехнулся Эрвин, явно поддразнивая смутившегося Леви. — В попытках удержаться от рукоприкладства при общении с вами, — огрызнулся тот, метнув на своего гостя убийственный взгляд.  — Да уж, быть посдержаннее вам бы не повредило, — парировал Эрвин, чуть приподнимая забинтованную руку. Сил на большее у него сейчас явно не было — рука ощутимо дрожала, лицо осунулось и было бледно, под глазами залегли синеватые тени.  Он храбрился, кривя бескровные губы в подобии улыбки, но Леви видел, что за напускной веселостью Эрвин прячет опустошение и усталость. Злиться на него в таких обстоятельствах было совершенно невозможно, да и, по-хорошему, разве был он хоть в чем-нибудь виноват? Он пришел сюда за своим учеником, бестолковым конопатым мальчишкой, и ни словом, ни делом не обидел ни самого Леви, ни других обитателей замка. Осознав это, Леви тут же устыдился своей грубости и, понурив голову, опустился в стоящее возле постели глубокое кресло. Помолчал какое-то время, сосредоточено глядя в пол и не решаясь снова начать разговор. Эрвин тоже хранил молчание, и Леви чувствовал на себе его изучающий взгляд. «Чего уставился, никогда чудовищ не видел, что ли?» — вертелось у него на языке, но произнести очередную колкость ему не дали: Эрвин сделал то, от чего Леви моментально лишился дара речи. Очень осторожно, будто боясь спугнуть непривычное к ласке животное, он протянул руку и взял в свою ладонь тяжелую лапу Леви. Погладил большим пальцем кожистую серединку ладони, провел по фалангам среднего и указательного пальцев, трогательно приподнял брови, не обнаружив гигантских когтей. — А где же?.. — удивленно выдохнул он, и Леви почти улыбнулся его искреннему любопытству. — На месте, — снисходительно ответил он, кивая на вторую лапу и медленно выпуская когти.  Изогнутые и заостренные, они поймали на себе луч утреннего солнца, что пробрался сквозь задернутые шторы, и заиграли серебром, пуская по стене солнечных зайчиков. Эрвин округлил пересохшие губы и восхищенно вздохнул. Леви вздохнул тоже — сам того не ведая, Эрвин каким-то образом обратил внимание на то единственное, что Леви в себе не ненавидел. В отличие от хищной пасти, рогов и шерсти, прочные металлические лезвия не вызывали у него отвращения, не роднили его с животным и больше походили на человеческое оружие, чем на звериные когти. Кроме того, они помогали Леви выместить на чудовищных волках свою бесконечную злобу, а также наказать того, кого он считал виноватым во всей своей боли.  — Очень красивые, — тихо произнес Эрвин, и Леви тут же втянул когти, смутившись от неожиданного комплимента. — И очень острые, — добавил он с укором. — На то они и когти, — ворчливо отозвался Леви, стараясь не выдать охватившего его смятения. — Мне жаль, что я ранил тебя. Прости. Эрвин в ответ промолчал, крепче сжав его ладонь в своей. Вероятно, это был знак прощения. Казалось, ему было легко и приятно общаться на языке прикосновений. Леви же относился к тактильному контакту крайне настороженно и за последние девять лет позволял дотронуться до себя разве что Изабель да Фарлану. Исключением также были деликатные руки Моблита, с помощью которых Ханджи изучала интересовавший ее облик чудовища. Впрочем, Леви и прежде, еще до обращения в уродливое животное, никогда не был избалован ни лаской, ни вниманием. Будучи единственным ребенком своих родителей, их первенцем, их наследником, он жил с постоянным ощущением, что никому из них совершенно не нужен. Лорд-отец всегда был с ним исключительно холоден, леди-мать избегала его, прячась в своих покоях и поручая заботу о нем десятку нянек и гувернеров. В чем была причина их болезненной нелюбви, Леви тогда, конечно, не понимал и был уверен, что всё дело в нем — что это он разочаровывает родителей и не заслуживает их тепла.  Он пытался исправить это с тем невыносимым, всепоглощающим отчаянием, на которое бывает способен лишь ребенок с разбитым сердцем. Он прилежно учился, охотно слушался воспитателей, не шумел и не безобразничал, как делают «нехорошие», «неправильные» дети. Аккуратность и соблюдение чистоты им и вовсе было возведено в абсолют, так как он услышал от кого-то из горничных, что леди Аккерман больше прочих добродетелей ценит трудолюбие и опрятность. И маленький Леви каждый день убирал свою комнату, сам стирал свою и без того чистую одежду и по полчаса не вылезал из остывшей ванны, до красноты натирая тело чересчур жесткой для детской кожи мочалкой. Но, как бы он ни старался, никакого толка от его усердия не было — мать с отцом по-прежнему игнорировали сам факт его существования, и их не трогали ни горячие слёзы Леви, ни его успехи в учебе, ни нежные послания, которые он тайком просовывал под запертые двери их спален.  В этих пылких, неровным почерком написанных письмах он просил прощения за то, что огорчает родителей и не оправдывает их ожиданий, обещал приложить все усилия, чтобы мать с отцом могли хоть капельку им гордиться, и говорил о том, как бесконечно их любит, как сильно по ним скучает. Он и вправду любил, хоть и не их самих, а лишь их светлые, идеализированные образы, порожденные его детским воображением. Подобно сиротам, склонным обожествлять своих покойных родителей, Леви отказывался видеть в них какие-либо недостатки и считал лорда и леди Аккерман самыми добрыми, честными и прекрасными людьми на свете. В это ему верилось без труда, ведь ни о матери, ни об отце он совершенно ничего не знал и черпал информацию о них лишь из сплетен, распускаемых дворней. Там же, в досужих разговорах да сомнительных слухах, он искал и ответы на самые важные для него вопросы — что с ним не так, в чем его вина, почему родители столь упорно его не любят. И болтливые слуги за милую душу делились с ним множеством версий, теорий и домыслов. Одни говорили, что, поскольку лорд Кенни женился на своей родной сестре, оба они испытывали к ребенку естественное отвращение, ведь Леви был результатом богомерзкого кровосмешения. Другие, напротив, уверяли, что мальчик вовсе не был сыном лорда Аккермана, и миледи нагуляла его от местного вельможи, известного развратника господина Райсса. Третьи спорили до хрипоты, что ребенок тут ни при чем, и господа просто-напросто лишены сердца и совсем не умеют любить, а четвертые возражали, мол, друг друга-то они еще как любят, оттого ни на кого другого любви у них и не хватает. Была ли во всем этом хоть крупица истины, Леви не знал, но ни одно дурное слово, сказанное о его родителях, не казалось ему правдивым. И составить более полное представление о том, какими людьми они были на самом деле, у Леви получилось только после их трагической гибели. С помощью врачебного архива, оставленного предшественником Ханджи, ныне покойным доктором Крюгером, Леви узнал, что на момент его рождения леди Кушель было всего-навсего шестнадцать лет, что беременность и роды дались ей очень нелегко, и ребенок родился преждевременно. Доктор был убежден, что слабый, болезненный мальчик со дня на день умрет, о чем и сообщил безутешному лорду, которому тогда было совсем не до этого — его любимая жена с трудом пережила роды, и на выздоровление у нее ушло несколько долгих месяцев. Всё это время лорд Аккерман беспокоился исключительно о ней, пока новорожденного Леви выхаживали сердобольные кормилицы. Благодаря их заботе он всё же понемногу окреп, чем очень удивил и доктора Крюгера, и своих родителей, уже примирившихся с его скорой кончиной. Однако, хотя он и выжил, здоровье его оставляло желать лучшего. «До совершеннолетия не доживет. — было указано в личных записях доктора Крюгера. — Значительно отстает в развитии, имеет недостаток веса и, возможно, наследственные заболевания, несовместимые с полноценной жизнью». Доктор Крюгер ошибся. Вот только выяснилось это лишь после его смерти, когда в замке появилась Ханджи Зоэ, его более прогрессивная коллега, и ее талантливый ассистент по имени Моблит Бернер. Они-то и обнаружили, что наследник лорда Аккермана, всё это время находившийся на попечении прислуги и совершенно заброшенный родными отцом и матерью, мало чем отличается от своих нормальных здоровых сверстников. Леви к тому моменту уже исполнилось четыре, и хоть он и был чересчур бледен, печален и худ, доктор Зоэ утверждала, что это вполне естественно для ребенка, оставленного родителями. Однако лорда Кенни ее слова совершенно не убедили, а говорить об этом с леди Кушель он решительно запретил, поскольку та наконец ожидала появления на свет нового ребенка. Этих «новых детей», по свидетельству Ханджи, у миледи впоследствии родилось еще четверо, но все они были тяжело больны, и дольше суток никто из них не прожил.  Тем не менее, на жизни маленького Леви это практически не отразилось: отец, поручив доктору Зоэ заняться воспитанием мальчика, сам в этом процессе не участвовал, а страдающая от депрессии мать была на это попросту неспособна. Объяснять что-либо ребенку они тоже, увы, не стали, сам же он настолько стыдился собственной брошенности, что не задавал никаких вопросов и лишь втайне надеялся, что однажды ему всё расскажут, что однажды его полюбят. Со временем Леви даже сумел приспособиться к отсутствию в его жизни родителей, хоть с их безразличием и холодностью так и не примирился. Он тянулся к Моблиту и Ханджи, как к надежным взрослым, у которых всегда можно было попросить совета и помощи. Он сошелся с Фарланом и Изабель — деревенскими сиротами, которых из милости согласились принять на службу к лорду Аккерману. Но внутренне он никогда не переставал тревожиться и тосковать, не понимая, почему его отвергают, отталкивают… не любят.  Спросить об этом напрямую он так и не осмелился, не решился, но уже после того, как им был обнаружен тот самый врачебный архив, Ханджи сказала ему, что с точки зрения биологии в поведении его родителей не было ничего удивительного — очевидно, они считали его слабым и больным, а таких детенышей в животном мире обычно бросают. Моблита это заявление страшно возмутило и шокировало, но для Леви оно стало настоящим спасением. Он переосмыслил слова Ханджи, игнорируя тот факт, что его родители поступили с ним как животные, и по старой привычке обвинил во всем только себя, никого другого, кроме себя. «Выходит, я не был человеком и прежде, задолго до ненавистного проклятия, — оказавшись наедине с собой, снова и снова повторял себе Леви. Эта мысль причиняла боль, но вместе с ней приходило и долгожданное облегчение. — Выходит, я всего лишь животное, и ни мать, ни отец не любили меня, потому что не считали своим ребенком. Они были людьми, а я — нет, в этом и было всё дело. Я никогда не заслуживал любви, потому что я просто зверь».  И, поверив в это, Леви наконец смирился с тем, что произошло в его неправильной, уродливой жизни. Смирился и согласился ждать, пока не истечет отпущенное ему время и он не сможет наконец освободиться, закончиться, умереть. Но вместо ожидаемой смерти в его замок пришел Эрвин Смит, и теперь он держал Леви за руку так естественно и просто, будто у чудовища в самом деле были руки, а не лапы. Будто всё то, во что Леви верил последние годы, было неправдой, а истину о нем знал только Эрвин, и только он мог донести ее до Леви и пробудить в нем желание жить. — Ты расскажешь мне, кто ты? — не отпуская его лапы, вкрадчиво заговорил Эрвин, явно ждавший подходящего момента, чтобы повторить свой вчерашний вопрос. «Я надеялся, что об этом расскажешь мне ты», — хотелось ответить Леви, но это прозвучало бы слишком интимно, так что он поборол в себе стремление к излишней откровенности. — Это сложный разговор, — неопределенно отозвался он и заметил огорчение в небесно-голубых, невозможно ярких глазах Эрвина. Леви разочаровал его? Расстроил? Обидел? Не оправдал ожиданий — это, пожалуй, подходило лучше всего. Означало ли это, что попытка расположить его к себе была провалена? Уже можно было пойти к себе и разбить проклятую чашку, чтобы всё наконец закончилось? Леви начинал паниковать и уже готов был выложить все секреты и поделиться своей историей, лишь бы не видеть печали на этом прекрасном лице.  — Что ж, в таком случае, поговорим об этом позже, — прежде, чем Леви решился на какие-либо признания, спокойно согласился Эрвин. Он чуть опустился на подушке, длинно выдохнул и устало закрыл глаза. «Хочешь отдохнуть? Мне уйти?» — собирался спросить Леви, но Эрвин опередил его и тихо попросил: — Можешь остаться со мной, пока я немного передохну, пожалуйста? — Конечно, — шепнул в ответ Леви и почувствовал себя грешником, которому позволили переступить порог храма и прикоснуться к настоящей святыне. Святыня, тем временем, снова пожала его лапу (на этот раз это, должно быть, означало «спасибо»), чуть приоткрыла обветренные губы и задышала медленно и глубоко. В комнате стало тихо. Так тихо, что до обостренного слуха Леви доносилось не только хриплое дыхание Эрвина, но и биение его сердца — уверенное, гулкое и спокойное. Его широкая грудь плавно вздымалась под тканью простой рубашки, и Леви поймал себя на желании прижаться всем телом к этой горячей груди, улечься на ней и лежать так целую вечность, ощущая себя частью другого человека и не чувствуя нестерпимого одиночества. По плечу Эрвина шустро скользнул озорной солнечный лучик, стремительно подбираясь к лицу, намереваясь нарушить его и без того хрупкий сон. Леви мигом вынырнул из своих мыслей и бесшумно поднялся с места, подходя к окну и плотнее задергивая шторы. Краем глаза он глянул на небо, удивительно ясное, почти как взгляд Эрвина, и досадливо фыркнул — в самом деле, нельзя же постоянно думать только о нем. Он тут же опомнился и обернулся, проверяя, не разбудил ли Эрвина, но тот по-прежнему крепко спал, и выражение его лица было таким благостным и безмятежным, что Леви сразу простил себя за непрерывные мысли о нем. Он вернулся на место и принялся неспешно разглядывать доверчиво спящего рядом с ним Эрвина. Его золотые волосы, спадающие на лоб и слегка трепещущие от глубокого дыхания; чистую кожу с едва различимыми крапинками веснушек, что почти сошли к зиме, но обещали вернуться летом; его прямой нос, на котором Леви заметил небольшую горбинку и всё никак не мог отвести от нее глаз. «Я слишком давно не видел людей, или он в самом деле настолько красивый?» — спрашивал себя Леви, но разум отказывался давать какие-либо ответы, и он не мог понять, что происходит с ним при виде Эрвина Смита и почему.  Быть может, считая этого человека своим последним шансом на спасение, Леви намеренно накручивал себя, лишь распаляя воображаемые чувства? Или, отвыкнув от человеческого общества, принимал за совершенство самого обыкновенного, ничем не примечательного мужчину? Леви не знал, да и не видел смысла в этом разбираться — даже если причина, по которой у него сейчас замирало сердце, была вымышленной, переполняющая его нежность всё равно была настоящей. Настоящей была и дрожь, что пробегала по его коже, стоило вспомнить, как Эрвин нес его на руках, прижимая к себе, согревая теплом своего тела. И через забытье, в которое тогда проваливался Леви, до него лучами солнца сквозь толщу воды пробивалось ощущение близости, близости с человеком, которого он совершенно не знал, но которому отчего-то верил. Прерывая его размышления, Эрвин вдруг застонал во сне и беспокойно зашевелился. Его широкие брови скорбно приподнялись, сходясь над переносицей и придавая его лицу чрезвычайно жалобное выражение. Он замотал головой из стороны в сторону и зашевелил своими потрескавшимися губами. — Эрен, Армин, Флок… — Чьи-то имена одно за другим срывались с его языка, в низком голосе зазвенели невыплаканные слезы. Эрвин дрожал и метался по постели, словно переживая приступ невыносимой, чудовищной боли. Не на шутку испугавшись, Леви вскочил со своего места и обеими лапами схватил стонущего Эрвина за руку. Зашептал что-то нелепое и бессвязное: «тихо-тихо, пожалуйста, не надо, пожалуйста, успокойся». Он понятия не имел, что еще сделать и как помочь, но, к его удивлению, для того, чтобы прийти в себя, Эрвину хватило и этого. Он на мгновение замер и распахнул покрасневшие глаза. — Я тебя напугал? — облизав побелевшие губы, виновато спросил он, и Леви нервно, судорожно рассмеялся.  — Ты и вправду не в своем уме! — падая в кресло, сквозь болезненный хохот проговорил он. — Разве может человек напугать чудовище? — Но ты выглядел напуганным… — растерянно пробормотал Эрвин, безрезультатно пытаясь улыбнуться. С его лица всё еще не сошло выражение скорби и ужаса, и приподнятые уголки губ никак не вязались со стоящими в его глазах слезами. — Да и ты ведь тоже человек, разве я не прав? — Прав, — тихо отозвался Леви, прекращая смеяться и в упор глядя на чересчур проницательного собеседника. — Ты расскажешь мне, кто ты? — спросил Эрвин после нескольких минут тягостного, напряженного молчания, когда полностью успокоился. — Ты расскажешь мне, чьи имена перечислял во сне? — угрюмо поинтересовался Леви. — Имена моих учеников. Они погибли. Погибли по моей вине, — твердо произнес Эрвин, и у Леви не возникло сомнений в его предельной честности и откровенности.  — Понятно, — не пряча взгляда, решительно ответил он. — А я Леви. Просто Леви.