Высотка

Под ногой хрустнуло стекло. Квартира была пуста. Только на стенах висели большие рамы от зеркал, а пол сплошным ковром покрывали осколки, сверкающие в ярком дневном свете. - Не то чтобы я удивлён, - буркнул под нос Слава. Сделал пару осторожных шагов. Добавил бодро, обернувшись на таки удивлённого спутника. – Ну, вперёд! Ищем и валим! - А что мы ищем? Раздатчика? – пока Мирон полз по прихожей, разгребая пятачки для следующих шагов, Слава с весёлым хрустом обошёл большую сквозную комнату и ту, что за ней. - Еду ищем. Так даже лучше, что без раздатчика. Значит, давно лежит, напыхалось. Я смотрю, тут нет нихрена, кроме битых зеркал. Так что не ошибёмся. Видишь съедобное – хватай и жри. Даже таракана. В крайнем случае воды попьёшь. Мирон сунулся в ещё одну комнату. Жмурясь от солнечных зайчиков, осмотрел стены, потолок. К его радости тараканов не было. Подошёл к окну, заметив что-то на подоконнике. Но и это оказался осколок зеркала, только лежавший тёмной стороной вверх. Примерно с ладонь, даже формой похож. - А нихуя, воды нет, всё спилено и запаяно! – донеслось оттуда, где должны быть кухня и санузел. – Унитаз тоже, лакать из него не придётся. Ты рад? - Просто счастлив! – Мирон улыбнулся. Он и правда чувствовал удивительный душевный подъём. Просторная комната, белые стены с винтажными пустыми рамами, как в мягком философском арт-хаусе. Всё буквально залито светом, чистым воздухом, пением птиц за окном, забрызгано весёлыми солнечными кляксами. Уютное, домашнее чувство. Не сделать ли дома такой пол, с мелкими зеркальными плитками внутри прозрачной эпоксидки? Посмотрелся в осколок с подоконника, удобно устроившийся в руке. Повертел, пуская зайчиков по своему лицу. – А точно здесь что-то будет? Мы не ошиблись дверью? - Никакой ошибки. Это настолько «твоя» локация, что… Короче, надо стекляшки шурудить. Будет что-то под ними. По идее, ты найдёшь, но я тоже попробую. Осторожнее, рукава натяни, - и сразу зашурудил сам. Мирон не торопился, продолжая разглядывать себя в осколке. Приближал, удалял. Поворачивался то лицом к окну, то спиной, пробуя разные сочетания теней, света и отражений света. Как полагается в этом деле, лицо постепенно стало казаться чужим. Но не привычно уродливым и жутким, а прекрасным, всё прекраснее с каждым поворотом посеребрённого стекла. Причём, не чертами прекрасным, а самим строением, мудрыми ходами природы. «По образу и подобию,» - мелькнуло в голове почему-то голосом отца. Только на секунду брови хмуро сдвинулись. Но тот же голос умиротворяюще добавил: «Земные отцы – лишь реплика, отражение, символ Отца Небесного, - и добавил с весёлым ехидством, совсем уж нехарактерным для Яна Валерьевича. - Если Бог напишет Слово на камне, ты поклонишься Слову или камню?» «Скорее для Вячеслава Валерьевича характерно, - немного запоздало подумал и рассмеялся. Легко, как в детстве. Очень-очень раннем. – Оба Валерьевичи, забавная игра отражений, я и не заметил. Какие ещё нужны доказательства?» Доказательства чего больше не нужны, он понимал плохо. Голова кружилась от бликов и летних запахов после зябкой мартовской ночи на улице. Доказательства… Не существования Бога или его участия в жизни людей через земных отцов, как через резиновые перчатки. Нет, чего-то такого, что он ещё не додумал, не дочувствовал, но вот-вот… - Ты чего там? – Слава спросил из кухни с явным беспокойством. - Анекдот вспомнил, - Мирон поторопился ляпнуть что попало. А то придёт, помешает, спугнёт подкатывающее открытие. Нет, накатывающее - как цунами, как комета-убийца на маленькую планетку его души. Совсем близко… - Какой? – ещё с подозрением. Совсем близко, нельзя отвлекаться, но надо ответить. Разум заметался внутри себя, вспоминая короткие анекдоты, но не слишком подозрительно-очевидные, как повести о суициде медведя и Колобка. Заговорил на секунды раньше, чем вспомнил. - На седьмой день посмотрел Господь на всё, что создал. И сказал: «Всё заебись!» - и всё заеблось. И… Отметил полуминутное молчание Славы, тяжелый вздох и ответ: «Ищи давай! Падре, блядь…». Порадовался очередной «рифме» - как будто незначительной, но принципиальной, если знаешь, на что смотреть. Почему «падре»? Это не самая подходящая реплика. «А вот так, вот так! - улыбался своему маленькому открытию, чувствуя, как его уносит на самую вершину Истины, - Не надо его бояться. Или стесняться. Славик – тоже реплика, резиновая перчатка, через которую Он протягивает мне руку, чтобы помочь, но не обжечь. Или другое резиновое изделие? Богу какая разница?» Ещё заметил, как сотни лиц посмотрели из разбросанных по полу зеркал. Его лиц, хотя немного разных, как братья. Но ведь он и сам – перчатка... В их глазах вспыхнул золотой свет. И пришло. Когда схлынуло, Мирон обнаружил себя лежащим на спине. Старчески хрустя примитивными суставами логических цепочек, неповоротливый разум, оглушённый Истиной, торопливо ловил её остатки в клети слов. На внешний мир ему пока мощностей не хватало. Мирон снисходительно наблюдал его потуги, сладко потягиваясь. В теле тоже осталось кое-что. Открытие. Небесное блаженство рассеялось, но не полностью. То, что осталось, было частью его самого, частью Высшего, доступной человеку. Ну конечно! Как он раньше не понял такой очевидной вещи? Богу нужно было размножение живых, и Он установил в их телах приманку, награду за исполнение Его воли. Маленькую частичку райского удовольствия. Не даром же оно вырастает, если к физической близости добавить душевную. И всё же «приманка» находится в теле. Вот почему без него никак. С его помощью высекать Искру Небесного Огня, обращаясь к душе и к самому Богу, что стоит за каждым из людей, - это ли не лучшая молитва? - Я поклонюсь Слову, но и камню. Ведь не понял бы Слово без камня, на коем начертано, - шепнул, начиная молитву благодарности. *** Немного подумав, Слава решил, что носатый не издевается, а просто не хочет объяснять, чего ржёт. Не важно. Главное – говорил нормально, ничего не случилось. И скоро тоже зашуршал в своей комнате стеклами, хоть и вяленько. Пройдя половину кухни, Слава приподнял большой осколок, прислонил к стене – под ним что-то нашлось. На секунду обрадовался, потом расстроился, потом снова обрадовался. Не съедобное, но полезное: толстые резиновые перчатки. «Строители забыли. Отдам этому копуше, быстрее дело пойдёт, - подхватил их, направился в комнату. – А то дай дураку хуй стеклянный…» Застыл в проходе, шокированный тем, как бытие синхронно его мыслям: Мирон валялся на полу в одних джинсах, раскидав одежду по всей комнате. Ширинка нараспашку, руки уже порезаны. И на ногах царапины – носки тоже снял зачем-то. Слава подскочил, сел рядом, удерживая клиента от попытки перевернуться на живот. «Царапины ладно, а как начнёт зеркала ебать, вскроет паховую артерию или чего там». Мирон не настаивал на перевороте игры, продолжил упражнения, лёжа на спине. Он полностью ушёл из реала. Там, куда ушёл, явно хватало и японок, и тентаклей. Но пока происходила прелюдия. Руки страстно оглаживали всё тело, проходились по члену лишь изредка, а чаще приближались к лицу, чтобы можно было их облизать везде, где язык дотянется. Всё лицо уже в крови... Слава снял куртку, разложил на полу, рядом с курткой Окси. Уже сам инициировал переворот тела, на 360 градусов, на подстилку. Остался сидеть в изголовье - следить, чтобы набирающая обороты страсть не скатила свою жертву назад на пики стеклянные. Носатый заметил его, томно выдохнул: «О, ты! Молись со мной!» - и снова провалился в себя. - Еси на небеси! - протянул Славик на манер «житие мое». – Не, прости. Я привык это самое… В келье. «Прости» вышло искренним от досады на себя, что сразу не пошёл проверить, что за смех без причины. - Прости, прости, прости! – эхом отозвался Мирон тоном самой распутной монашки. - Я подумаю, - понимая, что не к нему обращаются. Невозможно было угадать, какие мультики крутят сейчас в этой бритой башке. Слава погладил её ласково – больше себе напомнить, что должен позаботиться о товарище, которого накрыло, а не пялиться на его приход с грязными мыслишками. «Молитва» продолжалась. Слава придерживал оксиголову, а в своей перебирал любую мерзость, чтобы сбить стояк. Но скоро сдался, сунул руку в штаны. Лучше сейчас, тихонько, чем потом воровато ныкаться по углам. Но старался не смотреть. И зачем? Если так горячо второй руке, что просто касается уха и кончиками пальцев – шеи. А от этих стонов сейчас стены потекут… Под конец что-то случилось, Слава почувствовал поток-обмен, непонятно откуда. Удивлённо открыл глаза и как раз увидел, как Мирон кончил, забрызгав себя до груди. Как обе его руки прошли снизу вверх, собирая всё по пути, как пальцы по очереди ныряли в рот. Тут уже наступил Славин финал. Отдышаться и застегнуться успел раньше, чем клиент замычал, словно просыпаясь с перепоя. - Что?.. - Всё нормально. Вставай, одевайся, двигаем. - А что я?.. Бля-а, больно! – медленно повернул голову. Вдруг рассмеялся. – Резиновые перчатки! - Ага-ага, очень смешные, - Слава отбросил подальше сомнительный триггер. – А ты молодец, быстро нашёл. Я и не знал, что так можно. Ну, уходим. Мирон кивнул. Поохал, разглядев раны на руках. Ещё раз кивнул в ответ на Славино «На улице пройдёт». Молча покинули зеркальную квартиру, спустились и выбрались во двор, в темноту, холод и активную жизнь позднего вечера. Пропустив двух вошедших в парадку, из которой они только что вышли, Мирон с дедовским кряхтением опустился на кривую деревянную скамейку. Задрал рукав, опустил назад. Схватился за поясницу, поморщился. - Правда прошло. Но чего так захуёвило? - Какие-то силы на это нужны. Я не разбираюсь, почему, но так работает. Выходишь целый, но заёбанный, как мешки таскал. Если б тебе ноги отрезало, ты бы в обморок ляпнулся и уснул на пару суток. Ну, мне за одну ногу одних суток хватило, - порылся в карманах, достал свежий запас коробочек сока. Теперь шесть. Одну оставил себе, остальные выдал пострадавшему. - Серьёзно, ногу? – Мирон глянул как-то странно. Слава присел рядом, размышляя, как бы сейчас пригодился писатель с подсказкой: посмотрели на него с недоверием, уважением, жалостью или чем-то ещё, по мнению писателей, легко определимым на глазок. - Куда уж серьёзнее. Там взорвалось… Ну не суть. Повезло, что не контузило, и я зов услышал, успел выползти. А то бы и сдох там от потери крови. - А если сдохнуть, не починишься? - Конечно, нет! Если сдохнешь, ты не выйдешь. Даже если вынести труп, тебя там уже не будет. Кому чиниться? - А если труп не вынести, что останется здесь? – лысый продолжал пялиться с непонятным, но сильным чувством. - Ничего не останется, пропадёшь без вести. Как с тем бомжом, помнишь? А может кто-то вселится и выйдет, подменит тебя здесь. Опять же, как тот бомж в тебя чуть не вселился. - Слава. - М? - Ты говорил, что это безопасно, что никто не умрёт. - Будешь слушаться, будет безопасно. Но бля, чего ты хотел? Это не тренировочный макет, не аттракцион со справкой от пожарных. Это жизнь, блядь! - Слава. - Чего? - Ты – божественный гондон. Слава постарался как можно яснее «смотреть с возмущением». Но Мирон уже отвернулся и закурил, чередуя затяжки и глотки сока. Две коробки уже опустели и встали в ряд на скамейке между ними, как охранники. - Слушай… Когда у меня был этот… Припадок. Я что-то говорил? - Предложил с тобой помолиться, - Слава тоже отвернулся, чтобы не палить смущение. - А ты? - Ну помолился, мне не жалко. Не знаю, правильно или нет. Ты не объяснял, как надо. А что, совсем ничего не помнишь? - Ни-че-го. Кажется, понял что-то, осознал. Сверхважное. Но осталось только вот это. - Что? - Что ты – божественный гондон. И я с тобой вместе. Слава хрюкнул, булькнул, попытался заговорить. Но рассмеялся на добрых пять минут. Мирон тоже, но осторожно, стараясь лишний раз не тревожить замученное тело. Когда успокоился и допил сок, с трудом поднялся. - Го домой. Я уже не ходок. Утром важная встреча, надо поспать. И так день продрыхли, всё перенёс на завтра. Но завтра точно надо. - Домой? - у Славы ёкнуло сердце. Приятно и нехорошо. - Лады. Вспомнил, как в начале сделки размечтался: с богатеньким рэпером Оксимироном нагуляется по дорогим домам, шикарным хоромам, посмотрит, как белые люди живут! Но пока дороги носатого были слишком похожи на его собственные. Даже знакомого вчера встретил. И так удачно - выменял целую упаковку крутого итальянского кофе, 6 пачек. Правда, в зёрнах. Но Сане понравилось. Она сбегала купить три ручные кофемолки разного цвета, каждому определила личную. И днём, когда проснулись, они втроём сидели на кухне, крутили эти чёртовы машинки, пока не смололи две пачки по два раза. Звезда Олимпийского болтал и смеялся на равне со всеми. Смирился и... Похоже, ему нравилось и ничего не жало. "Домой... Нельзя тебе называть домом то, что я называю. Не тот шалаш, где рай бывает. Для тебя это как банкротство, болезнь. Понимаешь? - достал телефон, вызвал машину. - Ничего, скоро поймёшь. Если я всё правильно сделаю".