Высотка

- А давайте поиграем в интересную игру! – Славик так резко вскинулся и взмахнул рукой, что его вилка полетела в сторону плиты, в дороге потеряв половину соевой котлеты. Мирон точно видел, что до плиты и пола они не долетели. Видел, как Карелин закинул полкотлеты в рот, а вилкой зачерпнул гарнир из зелёных макарон. Но момент поимки беглых предметов не уловил, хотя смотрел в упор. Такие фокусы ему уже показывали, но ещё впечатляло. – В игру! Называется «Подыграй идиоту»! - Давайте, давайте! Моя любимая игра! – с неестественным энтузиазмом поддержала Саша. Её эмоции всегда не совсем естественны, Мирон уже начал привыкать, как к ментальной особенности вроде лёгкого аутизма. Но сейчас оба выглядели детьми в сговоре, которые пытаются скрыть косяк или как-то ещё обмануть взрослых. - Вы как хотите, а я третий день в неё играю, - Фёдорова больше занимала мечта по дороге в офис БМ купить ведро жареных крылышек. Завтрак вкусный, но… - Не будь унылой барсучьей жопой, сыграй с нами! - Слава взял первый приз в плохой актёрской игре. - Давай, будет очень весело и полезно! – Александра перехватила первенство. - Ну если полезно, - сдался из жалости. – Что за игра? «Заговорщики» заметно попустились. Гнойный откинулся на спинку дивана, продолжил нормально. - Я сочиняю дурацкое задание, и мы его исполняем весь день. Можно не весь, а пока не соберёмся снова вместе. Задание кажется простым, но постепенно понимаешь, что оно трудное. Удивляешься, как важно делать или не делать мелочи, про которые и не думаешь никогда. Это древняя игра тибетских лам. Повышает осознанность. - А в конце, - подхватила Саша с видом сочиняющей здесь и сейчас, - победителей ждёт интересная награда, а проигравших интересное наказание. То и то интересное, обиженных не будет. Гнойный подтвердил подозрение, бросив на неё короткий удивлённый взгляд. Быстро включился, закивал, с суровым видом добавил: - Разрешается один промах. - Допустим, - подумалось, что люди так себя ведут, когда хотят сделать небольшой приятный сюрприз. Никто не дурачится, скрывая что-то серьёзное или опасное. – А как понять, что человек не соврал? Мы разойдёмся, не сможем следить, кто сколько промахов сделал. - А зачем? – похоже, теперь Александра искренне удивилась. – Тот, кто соврёт, будет чувствовать себя вруном. Это точно хуже, чем наказание по игре. Крыть было нечем. Мирон обречённо вздохнул, кивнул, поморщился от дружного ответного «Ура!» - Задание! – объявил Славик, подняв стакан с соком как бокал шампанского. – Сегодня мы не смотрим в зеркала и ни на какие свои отражения! Если случайно на глаза попадётся – отводим взгляд, не задерживаем. Фёдоров пожал плечами. Да, звучало просто. А Саше не понравилось. - Так не честно. Для меня это настоящая аскеза. В конце я ничему не удивлюсь, а тупо озверею. Дай другое. - Ла-адно. Тогда ты-ы… - КПСС с силой почесал макушку, оставил там целый куст торчащих во все стороны волос. Даже не подумал пригладить. Как обычно. - Ты каждых полчаса один раз хлопай в ладоши. Каждые ноль-ноль и тридцать. Пойдёт? - Отлично! - И ты себе другое возьми. Чтобы у всех разное, - Окси захотелось поучаствовать в сочинении правил на ходу. – Если ты не будешь смотреть в зеркала, то весь день проходишь как чучело. Оба молча уставились. Мирон почти разозлился: им можно, а ему нельзя? - Что? Ну Саша, посмотри, уже всё дыбом на башке. А он к людям собрался. Саша посмотрела, рассмеялась. Тоже странненько, но привычней. Гнойный смущённо расчесался пальцами. Бесполезно. - Накинулись как коршуны… Не к людям, а к Фаллэну, он не в счёт! Ну хрен с вами. Значит, я… Бля… А, короче, буду тоже каждых полчаса расчёсываться. - Расчёской, - уточнил Мирон немножко в наказание за дурацкую отсылку, для строгости тюкнул вилкой по тарелке. - Санёк, дай расчёску погонять. - Свою возьми. - Свою?.. Девочка молча вышла из кухни, скоро вернулась, вручила тонкую деревянную расчёску с зубцами двух частот. - А-а, точно! – обрадовался Карелин. Посмотрел на часы на микроволновке. – Как раз полвосьмого. Начали! Он пару раз провёл расчёской по чёлке – порядка опять не прибавил. Саша хлопнула в ладошки, Мирон отвёл взгляд от чёрного стекла микроволновки. «И как эта фигня умудрилась стать весёлой?» Филя со своей подушки на холодильнике смотрел без одобрения. *** Веселье кончилось к обеду. Всё утро Мирон действительно открывал для себя трудность не смотреть в отражения. Сама мысль, что делать этого нельзя, так и тянула взгляд к металлическим ручкам, полированным столешницам и стеклянным дверям. Подмывало использовать разрешённый промах и далее героически сражаться с собой «на грани фола». Около полудня в зеркале туалета прошла чёрная фигура – достаточно медленно, чтобы не пропустить и не перепутать со случайной тенью. С этого момента игра превратилась в тренировку бокового зрения, шпионскую охоту на неуместные чёрные пятна в отражениях. Фёдоров так увлёкся, что иногда забывал следить за прямым полем зрения, мог не вписаться в проём двери или пару минут сидеть, уткнувшись взглядом в документ, но совсем забыв о нём, пытаясь понять, есть лишнее чёрное в стакане воды слева или только нужное. С каждым часом «охота» шла всё успешнее, от чего на душе было всё хуже. Чёрные тени больше не скрывались, шастали тут и там, не брезгуя и матовыми поверхностями. Больше нельзя было окрестить их глюками зрения и заигравшихся нервов. Наконец, Мирон чуть не перевернул большой стол, врезавшись в него с разгона на виду у кучи народа. Случившаяся рядом Женя отвела в сторонку, посмотрела зрачки, пощупала лоб. - Вчера ты говорил, что было плохо. А сегодня, значит, похорошело? Люди берут больничные минимум на три дня, а тебе одного хватит? - Утром было нормально, - Окс уже и в лица старался не смотреть. Уставился на свои кроссы, понимая, что Женя сочтёт это за виноватое избегание прямого взгляда. Но лучше так, чем видеть, как в её глазах мелькают посторонние тени. - Ты холодный как рыба. У тебя, должно быть, давление ниже пола. Сейчас же едь домой и вызывай доктора. Нет, поехали вместе. А то словишь по пути сердечный приступ – с кого я потом буду спрашивать, кроме себя? Вспомнив технику смотрения в переносицу, он решительно поднял голову и отшатнулся – глаза Жени выглядели так, будто прямо перед ними стояло что-то огромное, чёрное, заслонившее весь свет. - Нет, я сам. Ты права, недооценил, - похлопал по карманам в поисках телефона. Нащупал только сигареты в заднем и в боковом пачку красных «парадных». Просто чудо, как не выпала за столько переодеваний. – Не видела мою мобилу? Женя грустно вздохнула. Ушла куда-то и вернулась через полминуты, вручила телефон. «Как с той расчёской. Это заразно или я всегда такой?» Часы показали 15:25. Значит, скоро где-то в одном месте города хлопнут в ладоши, а в другом расчешут волосы, скорее всего, без толку. Почему-то от этого стало легче. Мирон искренне улыбнулся, Женя тоже как будто выдохнула. - Давай, ты доведёшь меня до такси, а потом из дома позвоню, что вызвал врача? Правда, на пенсии давно, а капли от удавления не пью. Непорядок. Так и сделали. Но уже стоя перед своей парадкой, Фёдоров решил домой не заходить. Во-первых, делать там нечего. Во-вторых, тени не отвязывались и могли означать, что за ним идёт очередная вонючая хуерга. В дом такое не водят. И вызывать надо не врача, а Гнойного. Или ехать к нему. Но ни его номера в контактах, ни адреса в памяти не было. А есть ли смысл писать в лички в соцсетых? Вряд ли он туда заглядывает. А может он ещё у Фаллена, или Замая, или к кому он собирался? Выскочит сообщение у них на глазах – ничего хорошего. Хотя адрес можно спросить у девочки Саши. У неё точно должна быть инста, взаимно подписанная на инсту КПСС, - легко найдётся, и вряд ли там директ сильно загружен. Она тоже собиралась по делам, надо написать и спокойно ждать ответа. Рассудив так, натянув капюшон в стиле Кенни, Мирон отправился в любимую подвальную забегаловку, где часто обедал в безлюдные будние дни, когда ленился готовить и даже заказывать. Только внутри понял, как лоханулся: столики располагались возле декоративных окон с акварельными видами старого города за стеклом. Обычно там ещё горела подсветка, но теперь то ли сломалась,то ли была выключена из экономии до вечернего наплыва посетителей. Как только отошла официантка, в отражении на её место встала чёрная фигура того же небольшого роста. Не промелькнула, не прошла, а внаглую залипла. Издевательски посторонилась, когда принесли заказ, и снова заняла место, самое удобное для нависания над душой. Мирон написал в обе инсты. Поел, заказал кофе, расплатился наперёд, переломал все зубочистки в подставке, а его сообщения пока не открывали. «Хватит проверять сто раз в минуту. Иди домой. Примешь душ, посмотришь видосы, сам себе бесплатно наваришь кофе,» - внутренний голос прозвучал слишком резко и «посторонне». Мирон вздрогнул, огляделся. Никого рядом. Кроме чёрной фигуры в окне, но туда смотреть нельзя. Или разок можно? Глянуть прямо, убедиться, что на самом деле и там никого. «Тут хоть какие-то люди, при них НЁХ-и не наглеют,» - вяло возразил. «Ты уже забыл, что это сон? Даже в собственном сне собственный дом – не крепость? Как же так вышло?» - псевдо-Мирон явно издевался. «Это не простой сон. Я не знаю, как его события повлияют на жизнь. Если здесь сожрут, могу и там откинуться. Лучше уж… Гнойный хоть обещал, что живыми разойдёмся. Может, тогда и очнусь. Похоже на банальный фильм, но… И тоннель со светом банален, а многие видят при клинической смерти, как раз из-за привычности образа. Короче, не баян, а классика. Эта чёрная хуйня в отражении тоже банально на смерть похожа. Косу сдала в гардероб. Было бы тупо поддаваться». «Очнуться? Выйти из комы, вернуться в свою квартиру. К работе и друзьям. К нормальной жизни, которую ты сам выбрал и создал. Но даже во сне избегаешь изо всех сил. Здесь тебя хоть что-то развлекает. Хоть кто-то. Но ничто и никто из того мира, в который ты надеешься вернуться, очнувшись. Это не тупо?» - голос постепенно изменился, стал выше, тише и холоднее. Продолжал звучать в голове, но стало заметно, что идёт он слева, от стекла. «А что ты предлагаешь, умереть? - немного смутившись, что назвал собеседника – собеседницу – чёрной хуйнёй, Фёдоров тоже перешёл на нагловатый ироничный тон. Не извиняться же. – Если очнусь, то смогу многое изменить. Осознаю вот ошибки и начну новую жизнь. Впереди как раз новый проект, новые люди. Например, я могу…» «Не можешь. Не осознаешь. Не начнёшь, - тёмная фигура быстро разрослась, залив чернотой всё окно. – Попробуешь начать, а через день бросишь. Как обычно. Про иных говорят «семь пятниц на неделе» - у тебя семь понедельников. Чем веселее возьмёшься за дело, тем быстрее оно повалится из рук, и руки на другое зачешутся. Начиная, рвешься вперёд, на самый фронт. Или просто поближе к фронту, чтобы с тоской смотреть на ту сторону, и планировать побег. Не предательство, нет. На той стороне ты так же долго не продержишься. Перебежать – и назад. И снова бежать на поиски нового фронта». Чернота потекла от окна по стенам, как чернила по ткани. В кафе никого – официантка ушла в подсобку, две студентки с ноут-буками допили свои капучино и ушли минут пять назад. Замигали лампы на потолке. «Почему тебя из комы «спасает» этот Гнойный, а не Женя, не Ваня? Дима Шокк и то был бы логичней, он тебе хотя бы кем-то приходился. И раз уж это сон, в его логику мог вписаться любой из твоих кумиров юности, символических отцов и старших братьев. Первая настоящая любовь, первая детская любовь из мультика. Мудрый волшебник из любимой книги. Недоступный в жизни идеал красоты. Абсолютно неизвестный человек как символ новой жизни. Кто угодно лучше, чем этот типчик. И ты ему так легко поверил, хотя слышал его песенки про смерть. Знаешь, почему?» - всё погасло, исчезло. Потянуло таким холодом и запахом, словно кафе превратилось в обычный старый подвал, открытый в ночную зиму. Где-то в одном углу догнивала перемороженная картошка, в другом – дохлая мышь. Мирон уцепился за образ дохлой мыши, но тот выскользнул из памяти, как змейка из руки. - Почему? – попробовал говорить вслух, разницы не почувствовал. Звуки тонули во тьме. Память быстро сужалась до слов, которые произносил голос слева. Голос говорил правду. Смерть никогда не врёт. - Он всего лишь мерещится тебе генералом чужой армии, фронтмэном той стороны фронта. Такой же незначительный, как сама ваша война. Война музыкальных стилей? Даже – стилей внутри стиля. Какая чушь. Но сейчас у тебя нет борьбы посерьёзней, сгодилась и эта. Как повод убежать от себя. Снова, и снова, и снова… - тьма мягко взяла за плечи, заставила подняться, повернуться лицом налево. - Ты снова убежал, тебе снова хорошо в чужом доме. Как обычно в гостях – в сотнях сотен гостей, гостиниц, вписок. Но назови это место своим домом – больше там тебя не увидят. Сколько домов ты построил, чтобы было откуда сбегать? «Не смотреть во тьму. Тьма – это зеркало,» - почему не надо смотреть в зеркало, он забыл. Но не надо. - Сколько новых жизней было начато и брошено на полпути? Что ты ищешь, Святую Землю? Но земля, из которой ты вышел, святее любой из тех, куда ты убегал. Хватит себя мучить. Ты можешь переступить все пороги во всех мирах, но так и остаться голодным, боясь одного единственного. Все его боятся и отворачиваются в страхе. Но ты – тот, кто ищет, – не должен кружить вокруг единственно-верной двери, точно слепец, тыкаясь носом в стены. Ведь ты не слепец. Маленькая рука нежно легла на плечо. Голос опять изменился, стал живым, добрым и знакомым. - Да, я предлагаю умереть. Проснуться по-настоящему. Так называемый реальный мир – такой же сон. Скучный сон старого коматозного бога, беспорядочно-спутанный клубок глупых чужих мыслей. Вспомни, Марек, мы так много об этом говорили! Вспомнилось лицо. Коротко стриженная черноволосая девушка с татуировкой на длинной бледной шее – ошейник из надписи, стилизованной под зашитый разрез. Читалось с трудом, но он разобрал. «Мир – это труп бога, наскоро сшитый пьяной портнихой» - строчка из какой-то книги. Из его книги, одной из первых. Обычная смазливая юная неформалка. Пока не заглянешь в глаза. В этот взгляд проваливаешься как в пропасть. Бездну. Люди так не смотрят. Неописуемые боль и ужас, замороженные в понимании... Какая-то абсолютная правда, которой стоит коснуться – утащит камнем на дно. И ты не будешь против, потому что… Если в мире есть ТАКАЯ правда, то самое место этому миру на дне. – Посмотри на меня. Я лучше всех знаю, чего ты хочешь. Я хотела того же. Эти сны тебя утомили. Они и созданы для утомления, боли, отчаянья. Голода. Пора выйти из комы, Марек. Пора насытиться. Вспомнил даже запах волос – и тут же его услышал. Под дорогими духами лёгкий флёр гари и канализации. Он думал, это намертво въевшийся запах трущоб. Запах человека, надевшего маску, но не изменившегося внутри. И правда, в подземном логове Ламы пахло так же. Он полюбил этот запах, как шрам на теле любимой женщины, который только ему позволено видеть. Но она обманула. И этот обманет. Этот? С такой же тьмой в глазах, но идиот. Этот, смешной? Который всё хотел улететь в свою Бездну, но вдруг хватался за мою руку? Безмозглое недочудовище. Лапы тоже красивые, как и руки. И смех. Непослушное животное. Но всё ещё моё. Что? Давно слышный где-то вдали шорох приблизился, навалился на уши. Спереди назад под ногами потёк широкий ручей невидимых маленьких существ. Мыши или крысы, а то и ежи – очень громко они топотали, шуршали, издавали короткие звуки между писком и цыканьем. Не открывая глаз, Мирон повернулся в ту сторону, куда они мчались. Надо идти за ними. Тоже непонятно почему, но надо. - Игры кончились, Марек. Дай руку, я отведу тебя к единственной настоящей линии фронта – той, что проходит по сердцу единственного Спящего. На единственную настоящую ТУ СТОРОНУ, - прохладная ладошка скользнула в его ладонь, сжала. Он хотел сказать, что одна игра осталась, её надо доиграть. А потом, конечно, только с ней. Глупо было так долго тянуть. Но что за игра? Мирон открыл глаза. Лицо, которое ждал увидеть, белое среди черноты, лишь на секунду мелькнуло. И сразу на его лицо легла чья-то большая горячая рука, закрыла глаза и больно придавила нос. Не совсем рука - шире, тяжелее, чем может быть человеческая. На задевающих ухо пальцах точно когти. Вторая такая же лапища обхватила за пояс, прижала к большому тёплому. Слишком большому? Медленно двинулись назад, вслед убегавшим ежам. - Это первый промах или были ещё? – весело спросил знакомый голос над головой. Вспомнилось это лицо, а прошлое забылось. - Нет, - выдохнул, не понимая, про что. - Красава! Ты выиграл! Осталось дойти домой, не проебаться в пути. - Домой? Домой… Чтобы снова сбежать оттуда? - одни воспоминания быстро выталкивали другие. Чужие слова прикидывались своими мыслями, спутывались в клубок, ныряли в глубину. Мороз, тяжёлый воздух и тишину прогнали сырой ветер, свежие весенние запахи и шум машин неподалёку. Через пальцы Славы пробивался сумеречный свет. - Э-э... Да. Ты вспомнил? - Что вспомнил? - Ну-у, - Карелин остановился. Мирон даже через куртку спиной слышал, как его сердце стучит. Разве бывает так громко? И - низко? – Всякую ебаназию… Инфернальную. Как у нас говорят. - Не понимаю, о чём ты. Граблю убери, нос сломаешь. - Уберу. Да. Сейчас… Обещай, что глаза не откроешь! Ты же хочешь выиграть? - Как я пойду с закрытыми? - За руку со мной, - убрал от лица Мирона уже руку, обычную свою. Осторожно обхватил его ладонь, ещё холодную от другого касания. Потянул за собой. - Ты нормальный? По улице? - возмутился, но глаз не открыл. Только что решил умереть. Но не прямо сейчас. Можно напоследок в собственном сне поразвлечься? Приятно вслепую тащиться за этим балбесом. Интересно, что они приготовили за победу. Простые радости, последний ужин приговорённого. - Да той улицы осталось... Осторожно, переступай... Всё, на месте! Тут ступеньки, войти и подняться. Только лифт мы опять сломали. Ну не мы, а я. Чёта не сгруппировался, двери погнул. Надо будет ЖЭК-у бабла подкинуть анонимно. Или кто лифтами заведует? - Лифтеры, - как только захлопнулась дверь за спиной, освободил руку и со спины обнял Славу. Тот был без куртки, в лёгкой кофте, вроде той, с баттла. Сунув под неё руку, Мирон убедился, что сердце на месте и стучит в рамках приличия. На всякий случай оставил руку там, чтобы опять не убежало. - Думаешь, лифтеры, да? - после паузы Славик заговорил осипшим прерывистым голосом. - Надо им песню написать. Красивую, без мата. Чтобы по радио крутили. В День лифтера. А они бы радовались. А их дети думали: вырастем, тоже будем лифтерами!.. - Так странно, что это ты. Не кто-то другой, - хотел добавить "мой последний близкий", но поленился. Пришлось бы объяснять, что да почему. - Да бля, сам в ахуе. Слушай... Го наверх. Тут люди могут зайти. - Никто не зайдет, это мой сон. - Твой, а не мой. Ты проснёшься, а мне тут жить, - вопреки словам, Слава не шевелился, не попытался убрать обнявшие его руки. Наоборот, накрыл своими. - Чего ты со мной возишься? Я имею в виду, по жизни. - Сука, ты не мог с этим вопросом до полуночи подождать?! Я бы спиздел что-то приличное! - вырвался и почти побежал наверх. Мирон от неожиданности открыл глаза и погнался. - Ты же утром пиздел про тибетских лам! - Нет, я где-то читал! Если спиздел, то не я! - Ну и ладно! Говори своё неприличное! Ты мне столько наговорил - в треках, и... - догнал, схватил за кофту. - Давай! Я не обижусь, не заплачу! Слава вырвался опять, но не убежал. Кружил по площадке, кривил несчастно-недовольную рожу, оглядывался. Опять как ребёнок - хочет в туалет, но спросить боится. Наконец, подошёл, наклонился и ответил шёпотом на ухо.