Высотка

Издевательски вспыхнула голубым неоном паутина сетки - как в учебниках рисуют. Со звуком лопнувших струн порвалась, расплылась, пропала. Эм сразу понял намёк, стал быстро снимать одежду, подвывая от боли. Трансформация пошла не как надо, сменой планов, а физически, наровно, могла включить в тело любые вещи. Мелькнула неуместно-гордая мысль: «А Славик научился менять планы, хотя для личинок это намного сложнее». Тут же испугался, майку порвал в спешке, кинулся к краю провала на месте дороги. Провал небольшой, метра три, со скользкими пологими краями. На дне Славу колбасило как ужа на сковородке. Его превращение то начиналось, то откатывало в разных частях. Одна задняя лапа казалась стабильной, но заканчивалась чем-то вроде копыта из оплавленной кроссовки. Из живота уродливым крылом торчала половина пухана, уже покрытая сеткой сосудов. «Хоть бы трескучки были в этой половине. А как его накурить, с такими зубищами? Ну конечно!» - метнулся к своим вещам, достал из джинс пачку резинок, зажигалку. С разбегу скатился в провал. Сорочье курево удалось достать. Может, из-за него эта часть куртки и осталась снаружи. Пока надувал блёстками гондоны, стенки провала зашевелились, дно поехало вверх. Скоро они были уже на холме, таком высоком, что видели крышу отеля Ренессанс. Правда, сейчас это был кривоватый короб, сплошь облепленный чёрными, обугленными скелетами людей и животных. Вдали, среди шевелящихся поблескивающих липким потом холмов, провалов и равнин, виднелось много таких же коробов. Изнутри Ренессанс подсвечивал красный огонь. Через высокую узкую дверь, мешая друг другу, щемились наружу исковерканные, обгоревшие существа непонятной природы. Разбегались во все стороны, верещали, бросались друг на друга, грызли землю. Один смог оторвать длинный лоскут и сразу начал в него заворачиваться, как в сари. «Рана» на земле подтекала чёрным. К её краям бросились другие твари, стараясь и себе урвать «одежду». Эм надул четыре оставшиеся резинки, но не смог приступить сразу к делу. Выпрямился, заворожённо наблюдая, как гора темнеет, шевелится и превращается в существо, похожее на трёх неумело сшитых крокодилов на паре сотен «комариных» ног, как у слонов Дали. Существо выгнулось дугой и торчащей из спины пастью вырвало кусок коричнево-серого пасмурного неба. Чёрная рана быстро затянулась, но повсюду, насколько хватало глаз, из туч проступили гигантские лица. Одни, лишённые ртов, болезненно пучили глаза, другие, безглазые, визгливо орали беззубыми ртами. Что-то шевельнулось под ногой. Эм успел увидеть, как под кожей земли прошли тонкие рёбра – словно скелет большой змеи вынырнул на поверхность и снова ушёл в глубину. Помотал головой, откладывая всё на потом. Уселся на холку «кошке», прижал её голову к земле, попытался всунуть хвостик красного воздушного шара в угол рта, где зубы заканчивались. Зверь продолжал биться в конвульсиях, из четырёх удалось вдуть только полтора. Но этого хватило. Слава притих, задышал почти ровно. С тихим стоном перетёк в человеческую форму, потом снова в зверя, но уже нормального себя. На земле остались вещи – порванные, в крови и слизи. И целый рюкзак. Мирон запоздало сообразил, что он изначально лежал рядом. Кошак приподнял голову, даже в мыслях слабым голосом протянул: - Еба-ать! Куда тебя еба-ать? От облегчения Эм заржал в голос. - Точно не в рот, - угрожающе клацнул клювом. - Co za wzruszająca troska. Nawet nie chciałam wtrącać się, - бесцветный тихий девичий голосок разнёсся по пространству как из сотни динамиков. Со стороны реки – теперь кривого глубокого разреза в земле, пузырящегося чёрно-бурой кровью - под холмом улеглась спиралью белая многоножка на паучьих ногах, будто сплетённая из огромных костей, как из соломы. Только передние две пары ног выпрямлены так, чтобы голова была на уровне вершины холма. Голова размером с легковушку походила на человеческий череп. Но там, где должны быть глаза, нос и зубы, мерзко шевелилось множество жвал, растущих от боков к центру. Как живая маска, которой не терпится раскрыться. Алиция сидела в удобном углублении на макушке. Лицо скрыто капюшоном. Длинная, чёрная, с виду шёлковая, одежда красиво стекает по «черепу», свисает ниже его подбородка, как прядь волос. Серебряная игла упирается в землю и настолько же возвышается над рукой хозяйки, легонько держащей эту тяжеленную штуковину. Вверху игла расширяется до округлого ушка, в которое Алиция могла бы сама войти, не согнувшись. Ушко замотано шёлковыми чёрными лентами, их длинные хвосты плавно развеваются на несуществующем ветру. - Mów normalnie! - огрызнулся Эм, прикинув, что Cлавику может не хватить накура на синхронный перевод внешних разговоров. - Ладно. Просто хотела порадовать тебя ностальгией, - она пожала плечами, переходя на внутреннюю речь. С неожиданной радостью Эм понял, что язык автоматически перешёл на русский. Ну да, он давно не Марек Горгош - простой писака, прыгнувший выше головы и разбивший голову о потолок. И сейчас он не Мейр Мазе, младший сын первосвященницы из Золотых Гнёзд, и блудный глава музыкального агентства на несколько этажей. Не Матис Шейнберг, сокол из погранслужбы, каким его видит Алиция. Нет. Сейчас он – Мирон Фёдоров – рэпер, мать его так. Которому бояться почти нечего, у которого в жизни осталось не так много незавершённых дел. В этой жизни, слава Богам, он не сделал ничего такого, чем мог бы прикрыть дыру на месте смысла делать следующий вдох. Только вот… - Отпусти его, тогда поговорим, - кивнул на химеру, что осторожно поднималась на ещё слабых лапах и оглядывала мир вокруг. Иногда на заднем фоне в голове пролетали его восхищённые матюги. - Дорогой, ты не можешь ставить условия, - Алиция приподняла голову, открыв лицо. Уже не лицо, а слепок-набросок с дырами глаз. - Могу. Я могу убить себя, не сомневайся. Где ты нового отловишь? - Тогда ты совсем умрёшь, окончательно. И на той стороне по головке не погладят. - Можно подумать, если тебя послушаюсь, ты предложишь лучшие условия. - Да. Я предлагала нашему маленькому другу сделку. Чтобы он привёл тебя поскорее и после всего оставил при себе. Жили бы, горя не знали. Он даже подумал, что согласился. Но потом чуть всё не испортил, идиот пустоголовый. Не осознавая, так путал дорогу, что я вас дважды еле нашла. А когда нашла, вы всё равно сбежали. Если бы не ты, не твоё искреннее решение перестать убегать… Неизвестно, чем бы кончилось. Знаешь, в трудную минуту надо делать то, что ты лучше всего умеешь. В кои-то веки пригодилось бы струсить, - помолчала, давая время Мирону осознать очередную его ошибку. – Теперь понятно: такая сильная и такая безмозглая скотина мне не нужна. Ни рядом, ни на воле. Я могла бы соврать, что отпущу. Но для этого слишком тебя уважаю, Марек. И всё-таки могу предложить условия получше, да. Мирон рассеянно смотрел мимо, на «реку», из которой сначала повалили мелкие твари, похожие на тюленей-русалок с сиамскими человеческими торсами по 3-4 на один хвост. Перемазанные в нефтеподобной жиже, несчастные молча бились на суше, как выброшенные рыбы. Как и твари из коробов, слепо тыкались в стороны, кусали себя и друг друга. Потом в берег вонзились четыре гигантские конечности с заострёнными двойными копытами. Подтягиваясь тяжёлыми рывками, на поверхность выбирался очередной раскормленный EZP, давно не похожий ни на коня, ни на что-либо вообще. Беспорядочная мешанина из рук, ног, лап, копыт, каких-то рифлёных труб, проводов и ржавой арматуры, оплетённой венами. Посреди спины расправился высокий столб из смеси бетона и костей, с грязными паутиноподобными «канатами». Как Свентокшиский мост, который они увидели здесь в первые минуты, но оживший и переехавший в ад. Тварь выбралась целиком,, поползла на брюхе к горизонту, оставляя за собой новый рукав «реки», подхватывая и пихая себе в бока бедняг-тюленей. От хорошей накурки и своих защит, какие успел включить, Мирон не слышал запахов, плохо слышал звуки и почти не ощущал заливающих всё вокруг боли, ужаса и отчаянья. Но что происходит, понимал отлично, от чего с каждым вдохом глубже падал в безысходность. Сломать сеть, перемешав уровни мира как в блендере, а потом выпустить коней, чтобы жрали, не спеша, по живому – до такого мало кто додумается, даже из тех, кто очень хотел бы. "Ей самой херово - такой поток силы, как пить, сунув в рот шланг под напором. Но терпит. Если успеет закончить и потом сохранит в тайне от контролёров свой метод... Могут вернуться мифические времена, когда каждое новорождённое Чёрное зеркало сжирало материнский мир. Так что, если поймают, наказание будет самым показательным. Общий контроль усилят, не жалея средства. Такой риск. Даже свои не похвалят. Мягко говоря. Как ни крути, больше похоже на подростковый максимализм. И я попался в ловушку ребёнка. И втянул невинную душу. Да, невинную! Если бы не я, она бы Славу не трогала. Не просто так он «сбрасывал» прошлых паразитов. Глядишь, рассосалось бы. А что с ним будет теперь? А что будет с миром? Если её повяжут до окончания, мир оставят как есть – расследовать, разбирать, где чьё осталось, что ещё может жить или кому пригодиться… Это правильно, но…» - Верно мыслишь, - вклинилась Алиция. – Можно ли нарушить правила ради милосердия? Одна твоя песня – и весь этот ад можно закончить. Откажешься – он будет длиться и длиться. Бесконечная, безграничная боль невинных душ. Потому что закон. Но я могу избавить тебя от закона. Тебя и нашу кису. Поступи по совести и не получишь за это наказания. Мало кто способен такое предложить. Ездовой зверь поднял хозяйку выше. Игла крутанулась ослепительной дугой, как будто на неё одну светило невидимое солнце. Ударила верхним концом в землю перед Мироном. Ленты сами собой расползлись, открывая «ушко». А в нём… - Я обещала тебе последний порог. Единственный настоящий побег на единственную настоящую свободу. Недавно я открыла тебе правду. Спящий просто видит сны, играет сам с собой и любит только себя. Себя, а не сны. Ему не нужны равные, не нужны живые. Только бесконечные реплики себя и предметы для самоудовлетворения.. Внутри игры нет выхода. Если тебе надоело быть фантомом его вечной бессмысленной дрочки… Это не пустые слова, ты видел. "Как-то неправильно я увидел, - Мирон прикрыл рукой глаза и чтобы не смотреть в ушко иглы, и от смущения. - Надо заехать домой, к семейному теопсихологу. А то я с ними скоро секту разведу. Орден Божественных Гондонов". Грустно улыбнулся надежде когда-нибудь куда-нибудь ещё заехать. *** Убойно смердело тухлым и свежим мясом, кислым потом, гнилой капустой, бензином и чёрти чем ещё. Со всех сторон неслись вопли - огромных существ и всякой писклявой шелупони, похожей на ту "переноску" из проклятого номера. Мерзко шуршали неугомонные жвалы на морде ездовой «саранчи» Алиски. Вся "кошачья" туша болела на грани терпения, заодно с миром вокруг. Слава с трудом вслушивался в два голоса в своей голове, пытался понять, о чём они трещат. Приблизительно понял, что упустил свой шанс сохранить Мирону жизнь и теперь, наоборот, ухудшает ситуацию, заставляя торговаться за свою драную шкуру. И Мирон торгуется, идёт на какое-то служебное преступление и самопредательство. И никак не помочь. Даже не убрать предмет торгов - Слава подозревал, что в такой атмосферке не сможет выпилиться. Разницы между живым и мёртвым вокруг особой нет. «Не во мне же дело, он типа взял ответственность и рогом уперся. Мне надо было или не лезть совсем, или не тянуть кота за яйца… Или откусить ему голову, и пусть эта шмара делает со мной, что хочет? Или тупо вскроет меня, как волка из Красной шапочки, голову достанет, прикрутит обратно, и они продолжат пиздеть-торговаться? Пока наш маленький Окси-птиц не сдаст все свои позиции и один хрен склеит ласты, но презирая себя. Из-за такого как я сдохнуть не может как приличный!.. Ну, птичка тоже человек, и фигура скорей человечья... Крыло забинтовано до сих пор. А кто это сде-елал?» Немного отвлекся, наблюдая, как бывшая гора, теперь хер пойми что, с мерзейшим хрустом и хлюпаньем отгрызает кусок горизонта. Буквально линия горизонта исказилась, судорожно выровнялась. Земля вокруг мелко задрожала, как от мороза, хотя пролетел горячий, особо вонючий ветер. Чудище взревело двумя головами, пока третья ловила сложившегося из туч младенца с двумя головами ощипанных кур. Одна болталась чуть ниже второй, за неё-то куроголовый и был пойман. Слава вспомнил, где слышал похожий рёв недавно. Когда вышел с Хангером в поле, как в песне поётся. Почти сразу тот напоролся на раннюю мартовскую мышь и бежал с того поля километров двести, завывая трубным гласом, раскидывая своих опарышей, глину и лоскуты отмирающей шкуры. " Так вот во что ты растёшь! Солидно! Кстати, ты где ? Срочная команда! Вылазь, бери носатого за шкирняк и бежим так далеко, как сможем. Хоть побазарим, пока снова не поймали, придумаем чо. Две головы лучше. Иногда…" Карелин заозирался, чувствуя питомца рядом, но непонятно, где. Упустил нить беседы и момент, когда Алискина палка перевернулась дыркой вниз. А там, на всю дырку, растопырилась Чернушка. Самая настояща, живая, внимательная. Она вперилась в Славу, надолго закоротив на себя всё внимание. По бездонной черноте двигались отсветы мутного неба. "Ясно, стекло какое-то. Думает, прикрыла.. Но что Чернушке какое-то стекло, если она захочет выйти?" -Тётенька, у вас в дырке опасная штука. Вы б её прикрыли взад, для техники безопасности, - встрял в беседу двух балаболок, возмущённый пренебрежительным отношением к серьёзным вещам. Оба посмотрели как на дебила, а Алиска ещё высказалась. - Неужели я верила хоть минуту, что из тебя выйдет толк? Таких как ты называют дырявый кувшин. Выглядит красиво, перспективно и надёжно. Льёшь в него лучшее масло. А оно за ночь всё вытечет через дырочку в боку. Слава отступил на шаг, почти в испуге от точности её слов. Но это же не давало ей право тыкать Мирону в лицо ядерными боеголовками из пустых понтов? -Может, и так. Чо с того? Я про другое. - То с того, что раньше надо было думать. О том, как цыпочку спасти, а не трахнуть ещё разок. Теперь сиди и не свисти своей дыркой в боку. А я о своей сама позабочусь. "Нормально приложила, моя школа!" - Слава хихикнул и вдруг закашлялся. Долго, тяжело что-то вырывалось изнутри, двигалось по горлу рывками. Припадая к земле, издавая смешные звуки, Карелин подумал, что выхаркает комок шерсти, как настоящий кот. Когда так и вышло, засмеялся не только он сам, но и Окси. Недолго длилась веселье. Комок "распаковался" в снова подросшего Хангера и удвоенной в ширину мордой проглотил голову хозяина. Откусывать не стал, пожевал немного, выпустил на волю, обслюнявленную жирной красной глиной. Слава от удивления замер. Внутри щелкали какие-то тумблеры, отменяя и запуская разные процессы. Когда наступила тишина и ясность, что верный конь его почистил - как обычно от перегруза говна, как после сожранной "переноски", но сильнее и непонятно, от чего, - верного коня уже рядом не было. Он завывал где-то в небе. Сука Алиска наколола бедолагу, как шашлык, на острый конец своей палки. Шипя сквозь зубы "kurwa cyrk" и пренебрегая законами перспективы, подносила угощение к морде черт знает как далеко гуляющей коне-горы. Та тянула навстречу все три крокодильи бошки. В чистой голове мысли полетели как пули. Конь пропал, всё пропало, время кончилось. Один шанс - уйти чисто. И увести Мирона, пока девочка-холера не сделала с ним что похуже смерти. Но стекло наверняка не пробьёшь, а то не была бы такой уверенной. Но если… -Госпожа Чернушка! Дважды я был твоим глашатаем, и ты меня дважды отпускала! На третий раз, пожалуйста, пропусти! - крикнул, не задумываясь, что говорит. Пока один конец палки тянулся вверх, второй оставался внизу и без присмотра. На чёрной дырке блики исчезли. Слава отошел для разгона. Со злорадной жадностью подцепил хвостами попавшийся под ноги рюкзак. Не придумав ничего лучше, на бегу цапнул Мирона за здоровое крыло у основания. И прыгнул.