Беспощадный лед/ Thrown of the ice

Майк сам виноват, и, черт возьми, он это знает. Прошло несколько месяцев, как врачи обновили список редких симптомов, и к нему добавили тремор рук. Тремор, с их слов, возник из-за «побочных эффектов от лекарств, последствий сотрясений мозга, и честно говоря, кто, блядь, знает, но мы, черт побери, не знаем точно» или болезни Паркинсона. Болезнь Паркинсона подпадает под все «проклятье, извини, твоя голова сломана, а еще у тебя есть какая-та херня, с которой нужно разобраться вдобавок ко всему остальному», но, по крайней мере, доктора знают об этом кое-что, чуть больше, чем обо всем остальном, с которым Майк имеет дело. Очевидно, что это не особенно утешительные новости, поэтому Майк решительно игнорирует долгосрочные симптомы и сосредотачивается на той части, что является повседневной — проклятый тремор, с которым он жил уже некоторое время, просто сейчас руки дрожат чаще, что, видимо, является признаком того, что тремор будет прогрессировать и станет постоянным спутником жизни до конца его дней. Так вот, Майк знал, что больше не может доверять своим рукам, знал, что мелкая дрожь может усилиться, если он попытается заниматься чем-нибудь, требующим четкой координации рук и глаз. Но его тремор казался легким, поэтому он его игнорировал и компенсировал осторожностью. Проблема с приготовлением пищи заключается не столько в требуемой точности — Майк знает точно на каком этапе абсолютно необходимы твердые руки для того, чтобы рецепт получился правильным — но почти все, что не является простым рецептом, требует подготовки, которая включает навыки владения ножом. И они у Майка есть. Были. Он не собирается признавать это, потому что, когда его руки не трясутся, он все еще точный и меткий. Проблема в том, что руки дрожат все чаще и больше, и иногда он не знает, когда начнется тремор. Сегодня тремор начался, когда он рубил овощи. Майк не останавливается, и нож соскальзывает с огурца прямо на большой палец. Ножи у них острые, и поначалу он даже не чувствует боли. Кровь течет по ребру ладони и достигает запястья, прежде чем Майк чувствует жжение. Крови так много, что Майк понимает — рана глубокая. — Черт, — шипит он, хватая ближайшее кухонное полотенце и обматывая большой палец, и зовет, — Лиам! Полотенце уже скорее красное, чем белое, а большой палец сильно пульсирует в такт сердцебиению. Майк уверен, что нужно наложить швы, и он вряд ли сможет вести машину с таким кровотечением. — Одну секунду, — отвечает Лиам. — Сейчас, — кричит Майк. — Вообще-то я был в середине… — ворчит Лиам, входя на кухню, и замолкает. — Ты можешь отвезти меня в больницу? — спрашивает Майк. Чертовски жаль, сейчас без предварительной записи в больницу не попасть, слишком поздно, и теперь они застрянут на несколько часов ради накладки пары долбанных швов. — Что случилось? — Порезал большой палец. — Как? — Ножом, — отвечает Майк. — Ни хрена себе, — тянет Лиам, — я имел в виду… заведу машину. Лиам молчалив во время поездки в больницу — к счастью, короткой — Майк продумал и это, когда покупал свой дом. Его лицо бледно даже в свете проходящих мимо уличных фонарей. — Извини, — произносит Майк, когда тишина начинает раздражать его больше, чем извинения. — За что? — Заставил тебя сесть за руль, — отвечает Майк. — К тому же мы, вероятно, застрянем в зале ожидания на несколько часов. Он бы сказал Лиаму, чтобы тот не беспокоился, но знает, что Лиам проигнорирует его. — Да пошел ты, — огрызается пацан, и Майк догадывается, что сейчас очередь в больнице — наименьшая из их забот, да. Тем не менее он не собирается извиняться ни за что другое, так что, если Лиам ждет, то это только его проблема. Отделение неотложной помощи — не худшее, что Майк видел, но тут многолюднее, чем хотелось бы. На посту ему дают немного марлевого бинта и отправляют на длительное ожидание. Вероятно, единственное, что хорошо в этом ожидании — у них появляется время на заполнение бланков. Обычно это занимает чертовски много времени, да к тому же сейчас Майк не в состоянии заняться этим физически. Майк не в восторге, что ему приходится диктовать Лиаму свою обширную историю болезни, но у него не функционирует большой палец правой руки, так что особого выбора нет. Еще больше бесит, что почерк Лиама становится все мельче и мельче, неразборчивым, и еще более неразборчивым, когда Майк начинает перечислять лекарства, которые он принимает. Ручка несколько раз замирает, пока Майк как пулемет перечисляет список лекарств — его память все еще в порядке, хотя врачи постоянно предупреждают его, что это ненадолго, черт бы их побрал — и в какой-то момент Лиам перестает писать. — Господи, Майк, — ошарашенно произносит Лиам. Лиам видел, как Майк принимал препараты: таблетки — когда просыпается; таблетки — во время еды; таблетки — когда ложится спать. Таблетки, которые принимает, когда чувствует приближение мигрени; таблетки, которые принимает только тогда, когда мигрень становится невыносимой, потому что побочные эффекты настолько, блядь, ужасны; и совершенно новый набор таблеток после постановки диагноза «Паркинсон». Лиам видел, как Майк принимал свои таблетки, наверное, сотни раз и он знает, для чего каждая из них — он заставляет Майка объяснять каждый новый препарат, который прописывают. Но Майк понимает: одно дело — видеть, как их ежедневно принимают в разное время суток, и другое — охренеть от огромного числа строчек, исписанных синими чернилами при их перечислении. — Какое сегодня число? — наконец, спрашивает Лиам. Конечно же, он не знает. Его классификация: «игровой день», «не игровой день», ну, иногда для разнообразия — «праздник!» Когда Майк называет дату, Лиам записывает ее до завидного твердой рукой. Врачам не требуется много времени, чтобы зашить Майка, и у них это получается намного лучше, чем у докторов, которые быстро и плохо шьют игроков во время игр. Майк имел дело с кучей херни похуже, как и Лиам, но пацан кажется бледным и измученным. Майк никогда не видел его таким: глаза неотрывно следят за тем, как зашивают Майка. В машине Лиам выглядит ничуть не лучше — он такой белый, что кажется, потеря крови у него, а не у Майка. Он не включает радио, что необычно, и не сводит глаз с дороги. Как будто если он отвернется хотя бы на секунду, они заблудятся и не смогут найти дорогу домой. — Я в порядке, — успокаивает Майк. — Лиам, я в порядке. Лиам ничего не отвечает, похоже, не верит ему. *** Когда они возвращаются домой, Лиам тихий и предупредительный. Он убирает остатки ингредиентов к несостоявшемуся ужину и разогревает вчерашний, который, Майк надеялся, будет завтра обедом. Перед сном Лиам даже накладывает зубную пасту на щетку Майка. Майк знает, что это не продлится долго. Ни тишина, ни помощь. Это хорошо, что Лиам был рядом, но Майка не покидало чувство, что он пожалеет, что Лиам в этот день не присутствовал на гостевой игре. Иначе Майк сначала взял бы такси, а потом преуменьшил, как плохо все выглядело, прежде чем его зашили. Он бы притворился, что просто отвлекся, болтая по телефону с мамой, или был занят еще какой херней, а не его бесполезные долбанные трясущиеся руки, почти отрубившие ему палец. Сожалению не требуется много времени, чтобы пробраться в голову. В эту ночь Лиам спит, свернувшись вокруг него, и Майк терпит, потому что это, кажется, его успокаивает. Лиам выпивает одну чашку кофе, съедает половину завтрака с затуманенными глазами и молчит. И Майк очень надеется, что все так и останется. Так и было какое-то время, а потом Лиам опустил вилку. — Итак, — начинает он. Майк делает осторожный глоток чая. — Нам нужно поговорить о вчерашнем, — продолжает Лиам. Пока его голос звучит довольно спокойно, и Майк обычно воспринимает это как хороший знак, и Лиам, наверное, рассчитывает, что Майк ослабит бдительность. Но сейчас он осторожный. — Разве? — спрашивает Майк. — Я был неуклюж и порезался. Конец истории. — Ты не был неуклюж, — отрицает Лиам. — Потому что ты не неуклюж. И Майк понимает, что Лиам прав. Что это не то же самое, что неуклюжесть, тут просто глупая гребаная семантика: он порезал большой палец, потому что был неуклюжим и отвлекся, или потому, что его чертовы руки больше не подчиняются своему хозяину. — А что, если бы я был в отъезде? — спрашивает Лиам. — Мне не нужны оба больших пальца, чтобы вызвать такси, — отвечает Майк. — Почти уверен, что без тебя я бы прекрасно добрался до больницы. Черт знает сколько времени я жил один на один со всеми этими проблемами. В сказанном сквозило что-то неправильное, он поднял тему, которая зародилась еще до того, как Лиам переехал в Миннесоту. Лиам предлагал пойти с Майком, Лиам просил пойти с Майком, Лиам умолял пойти с Майком, пока он, наконец, не сломался и не позволил Лиаму прийти на прием к своему неврологу. В кабинете, испытывая ужас и одновременно забавляясь, он смотрел, как Лиам засыпает парня быстрыми вопросами, а тот выглядит так, будто хочет спрятаться под своим столом. — И что? — спрашивает Лиам. — В ту секунду, когда я вернулся домой, ты бы притворился, что это пустяк. «Ничего страшного, не то, чтобы я чуть не отрубил себе большой палец», — добавил Лиам, копируя голос Майка. — Это был вертикальный разрез, а не горизонтальный, — парирует Майк, и это единственный ответ, который у него есть, потому что в остальном Лиам не ошибается. — О, прости. Ты чуть не истек кровью до смерти! — Ты слишком остро реагируешь. — А ты не принимаешь всерьез свое гребаное здоровье! — рычит Лиам. — Нет?! — возмущается Майк. — Я принимаю дюжину долбанных таблеток в день, хожу к полудюжине долбанных специалистов, и я не отношусь к своему здоровью серьезно? Ты это хочешь сказать, Лиам? — Тогда ты в безопасности, — соглашается Лиам. — Но ты не можешь пользоваться острыми предметами, не с болезнью Паркинсона, и ты это знаешь. — И что мне остается тогда делать? — спрашивает Майк, сам того не желая. Нельзя играть в хоккей: отказ от хоккея оказался самым первым в череде других запретов, но в любом случае, Майк слишком стар и недостаточно хорош. В то время было трудно проглотить окончание карьеры, но он по большей части смирился. Майк больше не может полноценно читать — только большой шрифт, да и то недолго. Не может смотреть хоккей или что-то еще, где много движений на экране. По-настоящему тренироваться нельзя — только если считать упражнениями неторопливую ходьбу, но Майк этим не занимается. Все его чертовы увлечения испарились, и Майк начал больше готовить, превратив это в хобби из повседневной необходимости, пытаясь произвести впечатление на самого себя. И что теперь?! Этим он тоже не может больше заниматься? Какого хрена у него осталось? Сколько пройдет времени, прежде чем он лишится всего: короткой поездки за рулем, прогулки на расстоянии квартала или двух, секса с Лиамом, или хотя бы возможности обслуживать себя самостоятельно? — Давай я помогу тебе готовить, — предлагает Лиам. — Нет. — Ты, очевидно, не можешь… — продолжает Лиам, а затем, кажется, переосмысливает, что собирается сказать, что Майк считает хорошим гребаным планом. — Ножи для тебя опасны, — наконец, произносит он, что все еще заставляет Майка напрягаться. — Позволь мне хоть раз помочь тебе, Майк. — Думаю, мы просто умрем с голоду, потому что я ни за что не стану есть твою стряпню, — отнекивается Майк. — Я могу нарезать, — говорит Лиам. — Ну а ты все еще можешь исполнять ту волшебную часть. Честно говоря, это не такая уж плохая идея. «Волшебная часть» остается Майку, а Лиам и раньше нарезал овощи, хотя и не очень часто. Майка возмущает мысль о том, что ему нужна помощь, но это… это не совсем неправильно. Когда Лиам дома, во время готовки он обычно крутится рядом. Хотя идея о том, что он реально поможет, а не будет путаться под ногами, не что иное, как чудо, все равно это принципиально ничего не изменит. — Отлично, — соглашается Майк. — Но только нарезка. Иначе, блядь, все будет несъедобным. — Грубо, — говорит Лиам, но не спорит. *** Лиам чертовски плохо готовит. Для Майка это не новость, он знал это всегда. Но овощи необходимо нарезать, Майк пока еще категорически отказывается быть одним из тех придурков, которые покупают предварительно нарезанные овощи или фрукты, которые стоят в пять раз дороже, чем обычные. Лиам драматически вздыхает, когда Майк игнорирует его невысказанное «я гребаный миллионер, и ты тоже» в продуктовом магазине, но это принципиально. Они могут быть чертовыми миллиардерами, но Майк ни за что не согласится покупать нарезанные овощи. Майк всегда считал, что бездарность Лиама в процессе приготовления еды — это попытки избежать самого процесса, или просто ему было на всех похрен, потому что вряд ли существует какой-то врожденный навык измельчать овощи смутно похожие на геометрические формы. Очевидно, он ошибается на этот счет, потому что теперь Лиам режет овощи медленно, язык торчит изо рта, он концентрируется изо всех сил, но все равно у него не получается нарезать долбанные овощи правильно. Этот мальчишка может вонзить шайбу между ног вратаря с десяти метров, но не может разрезать помидор без последующего кровавого месива. Это не имеет никакого гребаного смысла. Первый ужин, который Лиам готовил без помощи Майка — Майк был у доктора, иначе бы он, черт возьми, вмешался в процесс готовки — получился, вежливо говоря, отвратительным. — Это грубо, — повторяет Лиам. — Я не сказал «чертовски отвратительно», — возражает Майк. — Ты только что это сделал! — настаивает Лиам. Майк подозрительно тычет пальцем в свою тарелку. Честно говоря, «чертовски отвратительно» очень вежливо. Лиам хватает тарелку Майка и свою собственную, идет к мусорному ведру. Майк пожаловался бы, что тот тратит еду впустую, но это лучше, чем есть. — Я пытался, — жалуется Лиам, ополаскивая посуду. — Я следовал рецепту и всему остальному. Он кажется искренне расстроенным, поэтому Майк достает свой телефон, подходит к Лиаму и обнимает его за талию. — Что ты хочешь заказать? — спрашивает он, прижимаясь губами к виску Лиама, и заказывает для него тайскую еду, хотя сам ее не хочет. Большинство блюд, которые он любил раньше, слишком острые — даже когда просит «не острую» — для его хрупкого желудка. Майк пытался обучить Лиама после, в надежде продвинуть его навыки от неопытного линейного повара до неопытного помощника повара, но бесполезно. Не имеет значения, сколько наставлений дает ему Майк. Если Майк не делает этого сам, у Лиама все выходит неправильно. И он не просто придирчив — даже Лиам печально смотрит на свой результат, передвигает содержимое по тарелке, а потом со вздохом спрашивает, не хочет ли Майк китайскую еду или пиццу с доставкой. Чертовски хорошо, что Лиама кормят на выездных, кормит Майк, когда он дома. Иначе Лиам все время жил бы на доставке, и только черт знает, что фастфуд сотворил бы с его уровнем натрия. За месяц им доставляют еды больше, чем за весь предыдущий год. Майк злится, но мало что может с этим поделать. Первые несколько недель его большой палец был более чем бесполезен, и таблетки, которые ему выписывали от болезни Паркинсона, похоже, ни хрена не помогали от тремора. И дело не только в его руках: энергия начинает иссякать, поэтому иногда, когда приходит время начинать готовить ужин, Майк даже не может собраться с выбором ингредиентов, не говоря уже о том, чтобы провести импровизированный урок кулинарии. Когда Лиам дома, он делает все возможное, чтобы хорошо накормить их, убедиться, что Лиам придерживается плана питания, но понимает, что, когда Лиама нет в городе, он не заморачивается, самое сложное это сэндвич, может быть, немного пасты, если потрудиться включить плиту. Майк так чертовски устал. Ему еще нет и сорока, и он все время чертовски устает. И почти уверен, что лучше не станет. *** Лучше не становится. Какой, блядь, сюрприз. Майк просыпается сонным и дезориентированным, и ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он на диване, а шаги, которые слышит, должно быть — это Лиам вернувшийся домой с тренировки. Майк присел лишь на долбанную минуту после ухода Лиама, а прошло, по крайней мере, три часа. Он должен был приготовить обед. У Майка даже нет времени подняться, притвориться, что он был чем-то занят, а не спал, прежде чем Лиам доберется до гостиной. — Ты хорошо себя чувствуешь? — первое, что спрашивает Лиам. — Это не мигрень, — отвечает Майк, потому что именно это имел в виду Лиам, и это лучший ответ, чем «нет». Когда он говорит «нет», Лиам волнуется, а он и так уже слишком много и часто волнуется. — Хочешь пообедать? — спрашивает Лиам. — Нет, если ты будешь готовить, — отвечает Майк, снова закрывая глаза. — Дай мне секунду, я встану и приготовлю что-нибудь. — Я купил нам пару салатов по дороге домой, — говорит Лиам, и Майк должен быть раздражен — покупка салатов — самая большая трата денег, если учесть стоимость ингредиентов и то, как мало труда требуется для приготовления — но вместо этого он действительно рад, что ему ничего не нужно делать. Даже с закрытыми глазами он чувствует, как Лиам наклоняется и целует его в лоб. — Ложись спать, — произносит пацан. — Я оставлю твой в холодильнике. Майк не уверен, говорит ли что-нибудь в ответ. Когда снова просыпается, Лиама уже нет, он ушел на игру. Майк ест свой увядающий, дорогой салат за «просмотром» игры «Норт Старз» по ТВ, не отрывая глаз от электронной читалки, чтобы у него не закружилась голова. Он засыпает между вторым и третьим периодом и просыпается только от рева толпы во время гола, выключает телевизор и тащится в постель. На следующее утро Майк просматривает статистику матча. Пока Лиам спит рядом, он узнает, что его пацан забил победный гол. Майк все проспал. Он прижимается поцелуем к плечу спящего Лиама и встает приготовить ему вафли. Он совершенно без сил, но Лиам их любит. — В честь чего? — спрашивает Лиам, на полпути уничтожая стопку вафель. — Победа, — отвечает Майк вместо «покаяние».