Внебрачные дети октября

      — Может, будем начинать, или вам так хочется торчать здесь дольше? — недовольный голос Гоги вырвал каждого в студии из собственных мыслей. Слава отложил телефон и тяжело сглотнул.        — Марту, значит, не дождёмся, — угрюмо вынес он вердикт.        — Она никогда не опаздывает. Значит, её не будет, — басист пожал плечами. — Мне это, конечно, совсем не нравится…       — Мне тоже, — вдруг присоединился Могилевский. Слава изумленно вскинул брови, переводя взгляд с одного на другого.        — Можно чуть конкретнее?        — Она пропускает уже не первую репетицию, — Алексей не медлил с ответом. — Если так и дальше пойдёт, надо будет что-то делать.        — Во-первых, на прошлой репетиции она была, а в тот раз, когда пропустила, предупредила заранее, — Бутусов начал оправдывать девушку. — А во-вторых, раз уж так считаешь, валяй. Действуй. Я лично всё ещё пытаюсь принять решение, потому что вариантов развития событий у меня множество.        — Я вижу только два варианта, — Могилевский был непреклонен.        — Слушаю, — скепсис в голосе Славы скрыть было невозможно.        — Либо нужно раз и навсегда решить вопрос с её мужем, чтобы он не препятствовал ничему. А то однажды случится так, что она и выступать не сможет, — тот пожал плечами, замолкая на пару секунд, прежде чем продолжить: — либо же… заменить её другим человеком. Возможно, второй вариант даже безопаснее, потому что исход первого всё равно непредсказуем.        — Заменить? — Слава нервно усмехнулся. — Да пожалуйста! Если ты сможешь в ближайшее время найти барабанщика, который быстро выучит как старый репертуар, так и новую программу, а ещё так же хорошо сыграется с нами, то, конечно. А, и тебе же я поручаю сообщить Марте о том, что она больше не состоит в группе, — было слышно, что он едва сдерживается, чтобы не повысить голос или не перейти на оскорбления. Коля, сидевший рядом, осторожно тронул его за плечо.       — Слав, ты чего? Она не отвечает, что ли? — спросил, внимательно глядя в глаза. Тот резко кивнул.        — Со вчерашнего вечера.        — Странно, конечно, но вряд ли что-то серьезное случилось, — Гога скептически прищурился, но умолк, как только увидел ответный взгляд Славы.        — Знал бы ты, как мне хочется в это верить, — он прерывисто вздохнул. — Ладно, давайте работать. Остаётся только ждать.         На улице стоял апрель. Уже на протяжении месяца с Мартой происходило что-то странное: иногда она не появлялась на репетициях, иногда — приходила лишь на полтора часа из трех отведенных, была в подавленном настроении и где-то растеряла весь свой энтузиазм. Как Слава ни пытался выяснить, что происходит, ему не удавалось, и это уже начинало раздражать. Конечно, он догадывался, что главный виновник всего происходящего — Артём, но Марта отрекалась, утверждая, что дома у них всё в порядке, а у неё самой просто период апатии, который скоро должен закончиться. Способов удостовериться в правдивости этих слов у Бутусова не было, и поэтому оставалось лишь поверить. Они отдалялись друг от друга, и это напрягало, но пока он следил за тем, чтобы давать Марте необходимую дистанцию и время, в надежде что ей станет лучше и она вернётся прежней.       Без барабанов музыка совсем не звучала, поэтому они играли те песни, где большее значение уделялось гитарам. Посредине одной из песен Слава вдруг прекратил петь, и остальные увидели, что его взгляд устремлён в экран мобильника.        — Ответила, да? — нетерпеливо спросил Гога.        — Да, — голос Славы звучал глухо. — Её не отпустил муж.        Ему даже нечего было добавить: всё стало ясно без лишних пояснений. В студии на несколько секунд воцарилась тишина. Однако Слава не упомянул ещё об одном сообщении, которое получил вслед: Марта писала, что теперь Артём ежедневно проверяет телефон, и лучше ей вообще не писать и не звонить. Славу бросило в дрожь, и он перечитывал сообщение снова и снова, будучи не в силах поверить. Теперь он боялся за неё так, как никогда не боялся даже за себя, и решил уже на следующей их встрече поставить вопрос ребром.        — Моё предложение ещё актуально? — вдруг спросил Могилевский, но уже не так уверенно.        — Ты серьёзно спрашиваешь? — у Славы злости не хватало, поэтому он лишь обессиленно поставил гитару и провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть с себя все эти эмоции. — Ей нужна помощь. Единственное, о чём сейчас можно думать.        — Слава прав, — согласился Петров, — вот только как помочь?       — Я сам поговорю, — он устало вздохнул. — С ней, с Артемом, если будет нужно, да с кем угодно, кто сможет на что-то повлиять.        Остальные лишь переглянулись, понимая друг друга без слов: вся эта история набирала новые обороты, но уже порядком надоела, и хотелось покончить с ней. Поэтому тот факт, что Слава взял на себя инициативу, лишь позволял им выдохнуть и отдать это дело в его руки — а самим ждать и наблюдать за происходящим как за фильмом. Могилевский считал это крайней степенью эгоизма, но его попытки вмешаться успехом не увенчались, поэтому он предпочёл отступить. Копылов не особо понимал серьёзность ситуации, и потому даже не парился, а Коля искренне хотел помочь, но занимал здесь позицию Славы и не торопил события.        Четкого плана у Славы не было, но идеи имелись, и нужно было лишь надеяться на благоразумие Марты — иначе он отказывался понимать её мотивацию. 

***

      Марта наконец услышала, как за Артёмом захлопнулась дверь, и тихо выдохнула, хватаясь за телефон. Теперь каждый день приходилось удалять всё, что муж мог бы посчитать подозрительным, и была навсегда утеряна очаровательная переписка со Славой и забавный совместный чат их группы, но гораздо сильнее сейчас беспокоило другое — Марта предполагала, что Слава волнуется, потому что уже как тридцать минут она должна была быть на репетиции. О недавней истерике напоминали опухшие глаза, в которые будто насыпали песка, и до сих пор ощутимая дрожь во всем теле. На Артема не повлияли никакие слёзы — они поссорились ещё до этого по совсем иной причине, и это стало лишь поводом к тому, чтобы не отпускать ее. Он запретил строго: в глазах зажегся недобрый огонёк, а голос был словно сталь. Сказал, если узнает, что она все-таки сбежала, ей не жить. И она, испугавшись и почувствовав собственную вину, не рискнула. Тем более, было уже поздно — дорога до студии заняла бы ещё добрые сорок минут. Однако Славе всё же написала — и получила серию встревоженных сообщений в ответ.        Последний месяц жизни Марты был похож на кромешный мрак, и она перестала видеть свет где-то в конце. Конец, казалось, вообще не предвидится. После того злополучного концерта Артем начал медленно, но верно съезжать с катушек, и это проявлялось во всем: от его беспричинных претензий по поводу ужина до насилия и запретов. Сил, как и возможностей бороться, у Марты не было: Артём манипулировал так умело, что она уже верила ему безоговорочно. Верила, что сама виновата в подобном отношении к себе, что заслужила, что ей стоит быть послушнее, что он имеет полное право на все эти претензии. Старалась не подавать поводов для ревности, но, будучи в отношениях со Славой, понимала, что это практически невозможно: Артём вечно в чём-то её подозревал и, не выдержав, дошёл до проверки мобильника. Он более чем догадывался обо всем и даже пытался заявить, что жена ему изменяет, но здесь Марта оставалась твёрдой: не поддавалась на уловки и всё отрицала, используя собственное обаяние. И пока что Артём был вынужден верить.        Марта редко появлялась на работе — утвердила себе новое расписание, и теперь ей платили копейки, но она и не особенно хотела появляться там чаще. Тем более, повода больше и не было: занятия с единственной ученицей тоже прекратились. Вика, поблагодарив барабанщицу за всё, сказала, что, вероятно, дальше будет развиваться самостоятельно, но с радостью будет поддерживать связь. Марта пообещала ей как-нибудь достать билеты на концерт Наутилусов — оказалось, Вика слушает их музыку, и потому была весьма удивлена, узнав, кто преподаёт ей. Однако с их последнего занятия они даже не списывались, так что Марта начала благополучно забывать: голова была занята другим.        За ложь по поводу состава группы ей тоже досталось немало, но тут она была уверена в том, что заслужила. Однако дальше дела обстояли лишь хуже: менеджмент уже запланировал две даты для презентации нового альбома в Петербурге и Москве. Выход альбома был назначен на май, а концерты — на конец июня. Только узнав об этом, Марта с трепетом и волнением спросила у Артёма, точно ли он её отпустит. В тот апрельский вечер они лежали на кровати, каждый занятый своим делом, и для диалога Артём даже отложил книгу.        — Так что скажешь? Ничего страшного не случится, если я поеду в Москву на два дня, чтобы выступить? — она заискивающе смотрела на мужа. Ехать с ней он точно не собирался, а вот отпускать её одну в компании незнакомых и весьма подозрительных мужчин было вне его интересов. — Я думаю, ты понимаешь, что группа рассчитывает на меня, билеты уже в продаже, и отказаться я не могу…       — Если я захочу — можешь, — вдруг лаконично ответил Артём.        Завязалась ссора: аргументов у Марты была уйма, но Артём парировал ничем не обоснованными доводами, и это злило больше всего. На глазах девушки выступили слезы, и она лишь распалялась, пытаясь доказать что-то человеку, абсолютно глухому к её просьбам. Он как будто издевался: ухмылка не сходила с его лица. Ему было интересно, насколько сильно позволит унизить себя девушка ради того, чтобы он согласился.        — Ну почему ты не можешь быть, как нормальные люди? Почему от тебя никогда не получить ни поддержки, ни заботы? — выпалила она, — Я уеду и так, без твоего разрешения! Честно, ну сколько можно, Артём, я…       — Ты так возбуждающе злишься, — Артём вдруг усмехнулся, нависая сверху, опуская руки на плечи девушки и прижимая её к кровати. — Может, отвлечемся, а ссоры потом?       — Какого чёрта… — она лишь прошептала, чувствуя ком слёз в горле, но Артём заставил её замолчать, насильно целуя. — Я никогда тебя не пойму.        Он уже не слушал, стягивая с неё одежду, и ей не оставалось ничего, кроме как поддаться и ответить взаимностью.        Каждая ссора, каждая попытка поговорить заканчивалась издевательствами со стороны Артема: иногда это были просто слова, после которых Марта тихо рыдала, стоя в душе, а иногда — самые обычные физические действия, когда он снова и снова силой заставлял её делать то, чего она не хотела.        Марте казалось, что она падает в бездонную пропасть и даже не пытается кричать о помощи. Она просто падала, чувствуя потоки ветра, и поддавалась этому падению без сопротивления. Думала, что, значит, и должна падать, раз это происходит.        С каждым разом всё болезненнее для неё были встречи со Славой. Она не понимала, почему он так хорошо к ней относится, считала, что не заслуживает подобной заботы. Ей казалось, что она — последняя эгоистка, раз не может уйти от мужа к такому чудесному человеку, но в этом же заключалась и причина, по которой она не уходила: она ждала подвоха в хорошем отношении Славы, не могла со спокойной душой принимать его проявления заботы и чувств. Смотрела на него на репетициях, и сердце неприятно сжималось от всепоглощающей тоски: он казался чересчур хорошим, чересчур красивым, чтобы быть правдивым. И эти мысли удаляли Марту от Славы всё сильнее. Пожалуй, по этой же причине девушка иногда и сама не особенно хотела ехать репетировать — за это было стыдно, особенно накануне выхода альбома и концертов, но она оправдывала себя тем, что всё-таки не собирается уходить совсем.        На следующей репетиции Марта всё же появилась, но абсолютно без настроения. С самого начала задала какой-то неправильный настрой — и инструменты у всех валились из рук. В метроном не попадал даже Гога, что уж было говорить об остальных. Слава был как-то особенно не в голосе: фальшивил где можно и где нельзя и делал вид, что ничего не произошло. Во время одной из песен, где активно использовалась двойная педаль — кардан, — Марта начала совсем сдавать позиции. Было видно, что ей почему-то трудно бить в бочку с нужной скоростью, она сильно отставала, сбивалась с ритма и в конце концов остановилась, жмурясь.        — Извините, я не могу это играть, — тихо сказала, не поднимая взгляд, и голос чуть дрогнул. Слава внимательно и тревожно слушал. — Больно.        Мужчина сначала нахмурился, не понимая, о чем речь, а потом до него дошло. От негодования даже дыхание перехватило.       — Это он сделал? — Слава спросил тихо, но в его голосе была такая злость, что Марта подняла испуганный взгляд.        — Только эта песня. Остальные я могу, там не так активно, — она поспешила оправдаться, но мужчина лишь покачал головой.        — Да не в этом дело, — он вздохнул, ощущая нарастающее чувство безысходности. — Не будешь же ты играть через боль, малыш, — ему самому было почти физически больно смотреть на то, как она морщится при каждом ударе ногой, и представлять, что и как мог сделать этот мудак. И что она при этом испытывала… Сердце пропускало удар за ударом от этих мыслей. — Не хочешь покурить? Заодно отдохнёшь.        Марта согласно кивнула, сняла наушники, опуская палочки на малый барабан с характерным звуком, и встала — даже в этот момент ей не удалось скрыть гримасу боли. Слава зажмурился: тяжело было смотреть. За ними не пошёл никто — все ясно понимали, что этот диалог может решить многое, и им стоит разве что скрестить пальцы и молиться.        На улице шёл дождь, но было довольно тепло. Они вдвоём встали под козырьком здания, глядя на урбанистический пейзаж перед собой. Марта посильнее закуталась в просторную кожаную куртку, чуть ёжась от прохладного ветра. В воздухе стоял чудесный запах грозы и мокрого асфальта. Девушка зажмурилась и сделала глубокий вдох, ловя себя на мысли о том, что хотела бы остановить время и остаться в этом моменте.        Слава так и не достал сигареты. Стоял и не мог оторвать от неё взгляд: выхватывал каждую деталь — чуть дрогнувшие веки, когда она прикрыла глаза, золото волос, родинки на щеке, — так, словно не видел её несколько лет. Её волосы спадали по бокам, закрывая красивое лицо, и он протянул ладонь, убирая прядь за ухо. В ту же секунду он понял, почему волосы лежали именно так, и пожалел, что сделал это. От скулы к корням волос проходил алый след, как от свежего удара, и ссадина. Слава пристально смотрел, с каждой секундой его накрывало новой волной осознания, и сердце обливалось кровью, предательски пропуская удар за ударом, а потом ускоряя темп до бешеных цифр.        Марта устремила взгляд в землю, и её лицо приобрело каменное непроницаемое выражение. Она понимала, что он по-любому узнает, но не хотела, чтобы это произошло так. Его холодные пальцы коснулись кожи, проходясь вдоль ушиба, и девушка прикрыла глаза, наслаждаясь осторожными жестами и прохладой.        — Марта, — Слава выдохнул почти беззвучно, — и часто он так?       — Почти впервые, — она не поднимала на него взгляд. — Всё нормально. Он просто был не в настроении, ничего такого.       — Ты сейчас вообще серьёзно? — Слава не хотел верить в то, что слышал. — Если ты снимешь с себя всю одежду, сколько еще синяков я найду на теле?        Марта ничего не отвечала, лишь нервно облизала пересохшие губы и подняла взгляд в небо. Дождь начал лить сильнее, и редкие капли долетали до них. Вдруг девушка повернулась к Славе и, задержавшись взглядом на губах, поцеловала его. Чувственно, с какой-то особенной нежностью, словно очень сильно скучала или им предстояла долгая разлука. Слава ощутил щемящее чувство в груди, целуя её в ответ, и осторожно опустил ладони на ее скулы в надежде, что прикосновениями сможет сделать ей легче.        — Если я подам на развод, — он тяжело выдохнул, — сниму квартиру… Ты переедешь жить со мной? — Слава встревоженно вглядывался в её лицо, пытаясь считать эмоции. — Плевать мне на деньги, где-нибудь точно найдём, а от тебя я ничего сейчас не требую. Если тебе так будет спокойнее, мы можем даже в другой город переехать на время. Марта, я очень тебя прошу, ну не могу я смотреть на то, как ты гаснешь в его руках, — в голосе было искреннее отчаяние. Словно в подтверждение, Марта наконец посмотрела на него, и взгляд был потухшим, будто бы бесцветным.        — Слав, мне кажется, нам сейчас лучше расстаться, — произнесла она вдруг, вмиг разрезая воздух заточенным лезвием фразы, и мужчину будто пронзило мощным разрядом тока. Он даже пошевелиться не мог, просто в упор смотрел и прокручивал в голове её слова. Расстаться.        — Почему? — единственный разумный вопрос, который пришёл в голову, но и его он произнёс надтреснутым голосом. Без Марты. Этого он себе уже и представить не мог, хотя стоило ведь быть готовым.        — Хотя бы на время, — она осторожно положила ладонь на его предплечье, и его обожгло прикосновением. — Может, буквально несколько месяцев, чтобы и я, и ты разобрались в себе и поняли, нужно оно нам или нет, — Марта с печалью смотрела на него, и Слава вдруг горько усмехнулся.        — А есть ли смысл оттягивать, если для себя ты уже всё решила? — он попытался улыбнуться. — Если ты так ставишь вопрос, значит, ты берёшь перерыв не потому, что и вправду не можешь разобраться. А потому, что боишься признаться самой себе в том, что всё это, вероятно, было для тебя просто развлечением.        — Я не хочу, чтобы мы расставались, Слава, — она заговорила громче, — не меньше твоего не хочу! Но я не вижу сейчас какого-то другого выхода, честно…       — Ради кого ты это делаешь? — он осторожно приподнял её голову за подбородок, заставляя взглянуть в глаза. — Ради меня? Себя? Артёма?       — Уж точно не ради него, — она повела плечами.        — А мне кажется, как раз наоборот.       — Слав, всё, что происходит сейчас, это последствия его ревности! — Марта не выдержала, эмоционально восклицая. — Пока мы вместе, мне не удастся отвести подозрения. Он прав в том, что делает, я ведь действительно поступаю ужасно, но я не…       — Теперь ты считаешь так? — в его голосе была нестерпимая боль.        — Я… Боже, — она вдруг подняла глаза в небо, пытаясь остановить подступающие слёзы. Внутри неё бушевал ураган эмоций, и она никак не могла изложить их словами. Слава не понимал и не мог понять, что она чувствует, как минимум потому, что она сама неправильно понимала себя. — Я очень боюсь тебя потерять. И я боюсь, что если сейчас мы не возьмём перерыв, то станет лишь хуже, и случится что-то плохое. Я боюсь. Всё, — голос предательски дрогнул. Марта обняла себя руками, выходя из-под козырька и вставая прямо под дождь, чтобы остыть. Волосы быстро намокли, спадая безжизненными прядями, а куртка вмиг покрылась каплями. Слава наблюдал за ней и пытался придумать, что сказать — находились только такие слова, которые наверняка сделали бы девушке больно.        — Ладно, — он наконец выдохнул, выходя к ней под дождь, чтобы заметить, как здесь холодно, и притянуть Марту обратно под крышу. Слава осторожно прижал её к себе, как бы спрашивая разрешения, и девушка прильнула, почти против своего желания — просто тело само совершило привычное действие, зная, что оно означает комфорт. Комфорт, которого в последние дни ей так не хватало.        Теперь хотелось просто беспомощно разрыдаться, так, словно ей пять и злой мир снова настроен против неё. Только вот детство давно прошло, а мир почему-то не собирался успокаиваться.        — Если ты правда считаешь, что это нужно, то я прислушаюсь к тебе, — Слава тихо проговорил, поглаживая её по волосам. — Но я так понимаю, мне нужно готовиться к тому, что мы можем уже больше не сойтись? — как он ни пытался скрыть горечь за улыбкой, во взгляде сквозила неподдельная боль. В эту секунду каждая мышца в теле была напряжена, потому что его вдруг начало потряхивать. Слава пытался дышать ровнее, убеждал себя, что всё в порядке, но разум был в таком тумане, что не помогало ничего. Поэтому он просто отсутствующим взглядом смотрел на Марту, на её бездонные глаза, в которых плескалась неземная печаль, и никак не мог понять, за какие грехи ему сейчас приходится переживать всю эту бурю эмоций. Душу рвало в клочья, и обрывки, подобно бумажкам или пеплу, разлетались вокруг. При каждом вдохе грудь будто сковывало стальным обручем, а внутри что-то неприятно щемило. Он боялся показаться чересчур уязвимым — этого и так было предостаточно, — поэтому заставлял себя продолжать улыбаться. Неестественно, криво, не к месту, но — улыбаться.        — Я надеюсь, что этого не случится, — Марта прошептала, пальцем рисуя узоры на груди Славы. Он пытался впитать в себя ее прикосновения, словно и вправду видел ее в последний раз в жизни, и всё смотрел, смотрел, смотрел. Ресницы с застывшими на них каплями завораживали. — Мне просто нужно успокоить его бдительность, быть более послушной, более хорошей женой, и всё вернётся в прежнее русло… — она размышляла вслух, даже не представляя, что чувствует Слава, когда слышит такое.        — Я даю тебе время. И знай, что я буду ждать, — он лишь прошептал, оставляя поцелуй на её виске, и устремил тяжёлый взгляд на горизонт. Марта мягко отстранилась, наконец доставая сигареты, и Слава последовал её примеру.        Табачный дым рассеивался во влажном воздухе, оседал в лёгких, прогонял из головы лишние мысли, позволяя расслабиться. В океане минусов начинал слабо маячить плюс: теперь у Славы появилось время, чтобы лучше обдумать ситуацию и принять точное решение. Однако ему становилось нехорошо от одной только мысли о том, что он вновь вернётся к своей рутине. Дочь будет счастлива — он снова начнёт уделять ей всё свободное время, — но ему самому будет крайне тяжело это выносить.        В пасмурном молчании они вернулись в студию, возвращаясь за инструменты. Остальные заметили их угрюмые лица, но все вопросы оставили на потом, и репетиция продолжилась. Только музыка сейчас и была способна заглушить не дающие покоя мысли Славы.