Внебрачные дети октября

      Минуты сливались в часы, часы — в дни, и Слава не замечал, как они проходят один за другим. Проходят, по ощущениям, мимо него.       Всё так быстро потеряло краски, что он даже не заметил, когда это произошло. Просто открыл глаза одним утром и понял, что видит мир в черно-белом цвете.       Конечно, ничего не было черно-белым, но Слава не мог даже просто ходить по городу: каждое место теперь напоминало о Марте. Вот в этом парке они гуляли как-то осенью, на этом мосту смотрели на закат, в этом кафе постоянно брали кофе с миндальным сиропом… Каждая набережная, каждый перекрёсток, каждое здание. Он начинал постепенно испытывать ненависть к Петербургу — единственному городу, который когда-то помог ему почувствовать себя живым. Теперь ему казалось, что даже дышит он на автомате, и сердце может легко перестать биться, стоит ему только захотеть. Но сильнее всего он злился на себя — за то, что так сильно привязывается к людям и теперь так болезненно переживает расставание. За то, что в своем возрасте не может просто отпустить человека: необходимо пострадать по нему хотя бы пару месяцев.       Слава понимал, что если бы они совсем не виделись, то ему было бы в разы легче. Но ведь они продолжали стабильно появляться на студии, и теперь Марта не пропускала ни одной репетиции. Наоборот, появлялась чуть ли не самой первой, активно участвовала во всех обсуждениях и играла, кажется, лучше, чем когда-либо. Её взгляд по-прежнему был будто бы потухшим, но она неизменно улыбалась. Вот только Слава не мог понять — как.       Свои эмоции он выплескивал в создание музыки — единственный способ, который работал. Не получалось писать стихи, говорить с кем-то — даже на вопросы жены, с которой обычно делился подобным, он не стал отвечать. А вот мелодии шли одна за другой.       В этом потоке странного лихорадочного вдохновения был и минус: Слава начал быстро уставать от музыки. Через месяц такой работы он уже не мог смотреть на гитару, но на репетициях ему неизменно приходилось брать её в руки, а идеи по-прежнему приходили в голову, так что он продолжал и писать. На удивление, далеко не все мелодии были минорными, наоборот — некоторые получались энергичными и даже несколько эпилептичными, но пока Слава лишь сохранял их для себя, убирая куда-то в дальний ящик, и не готов был ни с кем делиться. Пока что эта музыка была для него какой-то интимной, и было необходимо дождаться, когда шрам заживет, чтобы делиться ей с миром — иначе будет чересчур больно мазать ещё не затянувшиеся раны этой сладкой солью.       Присутствие Марты на репетициях было как бомба замедленного действия: в большинстве случаев Славе удавалось совладать с собой, улыбаться, спокойно играть, но иногда он погружался слишком глубоко в собственные мысли, и лицо Марты перед ним вызывало желание кричать и рвать на себе одежду. Он сдерживал любые порывы, но бесследно это не проходило: пальцы начинали дрожать так сильно, что даже не попадали на нужные струны, что уж было говорить про голос.       Марта лишь со стороны казалась такой спокойной: внутри неё рушились стены, дома и целые города ее собственного мира, который она воздвигала долгие годы. Она уже не понимала, зачем сделала это, потому что ситуация начинала выходить из-под контроля, и девушка не представляла, как вернуть всё на круги своя.       Дома и вправду стало лучше: Артём как-то успокоился, был довольно милым, в конце концов отпустил ее в Москву и даже как-то раз подарил ей цветы. Марта перестала понимать логику его действий и не пыталась сопротивляться — сейчас ей предстояло разобраться со своими чувствами, и пока клубок был слишком запутанным.       Она осталась практически без поддержки: даже Диана, увидев безрезультатность своих попыток открыть Марте глаза, сказала, что больше не может тратить на это свои силы и предпочтёт не видеться — хотя бы до того момента, как девушка поймёт, чего хочет. Марту это слегка задело, но даже возразить было нечего.       Панические атаки стали регулярным посетителем Марты, потому что исчез Слава со своей заботой и поддержкой. Она просыпалась от страха и тахикардии по ночам, а Артём даже не мог сказать доброго слова: лишь позволял взять себя за руку или обнять, но и при этом на его лице выражалось такое отвращение, что хотелось уйти. Однако в потряхивающем состоянии паники Марте было плевать — хотя бы кто-то. Она научилась правильно дышать и могла успокоиться сама, но для этого ей требовалось время, и процесс шёл бы быстрее, будь Артём рядом, чтобы поддержать. Но она лишь дышала и выравнивала пульс — когда ехала в общественном транспорте, когда просыпалась посреди ночи, когда дрожь и страх смерти внезапно настигали её во время игры на барабанах или похода в магазин. Она научилась справляться, но после приступов чувствовала себя такой опустошённой, что хотелось рыдать.       Оглядываясь назад, Марта понимала, что лучше не стало — лишь хуже, и, может, останься они вместе, ничего бы не случилось, и от этих мыслей ей становилось почти физически плохо. Она отдавала себе отчёт в том, что нужно вернуть всё, как было, но видела, в каком состоянии пребывает Слава, видела его вечно сведённые брови, и не знала, как подступиться.       Май и июнь для Марты тянулись медленно, как резина, расплавившаяся на солнце, а вот Слава и не заметил, как они прошли. Вышел альбом — ему было наплевать, не радовало даже количество прослушиваний. Дни проскальзывали мимо, он не успевал их замечать. Просто на одной из репетиций, когда он в очередной раз поставил гитару, прикладывая пальцы к векам, чтобы унять жжение после бессонной ночи, он вдруг услышал, как Гога говорит об их отъезде в Москву через два дня.       Слава лишь кивнул, с ужасом представляя, как будет выглядеть их выступление с такими странными взаимоотношениями в группе. Сейчас ему вообще меньше всего хотелось выступать, выходить на сцену и видеть публику, но выбора не было, поэтому оставалось смириться и готовиться не облажаться.

***

      — Ну что, как ощущения? — на выходе со сцены Гога притянул Марту к себе за плечи, задавая вопрос. Он был в замечательном настроении — по его мнению, концерт прошёл весьма успешно и новые слушатели из столицы им были обеспечены. Марта пожала плечами, перебрасывая палочки из одной руки в другую.       — Неплохо. Я что-то устала сильно, — она выглядела грустной.       — Да я заметил, что ты какая-то напряженная сидела, — он посмотрел ей в глаза. — Ты в порядке? Вне концерта, в целом спрашиваю.       — Не знаю, — она отвела взгляд. Марта знала, что чуть позади них идёт Слава и наверняка всё слышит. — Раз ты спрашиваешь, значит, моё состояние не очевидно, и значит, все в порядке.       — Нет, Марта, это очевидно, — Гога грустно усмехнулся. — Не так, как у Славы, конечно, но ты тоже выдаёшь себя. Вы оба — когда снова ссоритесь из-за какой-то ерунды…       — Ладно, — она прервала его. — Считай, что у меня всё хорошо, а его душевное состояние я с тобой обсуждать не хочу.       — Да ладно, я и не ожидал, что тебе есть до меня дело, — вдруг тихо бросил Слава, обгоняя их и первым заходя в гримерку. Марта уже открыла было рот, чтобы возразить, но её опередил басист: — Ну да, давайте, очередной ссоры нам не хватало, — он раздраженно хлопнул в ладоши. Марта лишь повела плечами, но не была готова так просто оставить это.       После того как все в гримерке разобрались со своими вещами, Копылов, Могилевский и Петров вдруг, словно сговорившись, вышли наружу, занятые увлечённым разговором, и закрыли за собой дверь. Марта и Слава переглянулись, невесело усмехаясь.       — Это они намекают на то, что нам пора прекратить терроризировать друг друга и помириться? — мужчина улыбнулся, отходя к столу перед зеркалом и поправляя воротник рубашки.       — Не знаю, — Марта его настроя не разделяла. — Но хотела сказать, что если бы ты хотя бы нормально выучил слова, то у нас еще были бы шансы найти аудиторию. Сейчас все оценивают живые выступления. Наше было отнюдь не самым лучшим. Твой похуизм до добра не доведёт.       — Ничего подобного, — Слава нахмурился и сложил руки на груди. — Если у тебя ко мне личная неприязнь, это не значит, что я реально так ужасен. И вообще, — он вдруг вскинул брови, — почему неприязнь ко мне, если я ничего, мать твою, не сделал? Я с тобой расстался? Не я. Только пытаюсь как лучше, который месяц пытаюсь, и всё впустую! А ты плевать хотела, — он провёл ладонью по волосам, которые уже успели отрасти из блонда, и раздраженно выдохнул.       — Конечно, проще перевести тему и снова обвинить меня, — она едко улыбнулась, пытаясь скрыть обиду. — Что за детское отношение? Мы все тут вроде взрослые люди...       — Марта, — Слава почти прорычал, опираясь руками на стол, — как ребёнок себя сейчас ведёшь только ты. Может, пора уже включить голову, сколько можно? — он больше не мог держать себя в руках, распаляясь все сильнее.       — Повтори, что ты сказал, — ледяным тоном произнесла Марта.       — Да, дорогая, я сказал, что тебе стоит голову включить, потому что происходит откровенный пиздец, а ты просто наблюдаешь и позволяешь ему происходить, — он пощёлкал пальцами возле ее лица, как бы пытаясь привести ее в чувство.       — Какое вообще тебе дело до того, что происходит у меня в жизни? — они оба уже говорили на повышенных тонах.       — Мне? Не знаю о твоих чувствах, но ты мне по-прежнему дорога, Март, и я просто переживаю, — ответил вдруг Слава значительно тише. Девушка взглянула на него в ответ с некоторым удивлением.       Теперь они смотрели прямо друг на друга, стоя напротив. Напряжение в воздухе было почти ощутимым, густым, между ними будто летали искры, готовые вот-вот разгореться в пожар. Откуда-то из-за дверей доносилась приглушенная музыка, как в прокуренных клубах, а в гримерке в этот миг было слышно лишь раздражённое дыхание обоих. Марта хотела сказать что-то еще, но увидела странную тень во взгляде Славы, и уже в следующую секунду вся их взаимная злость вылилась в агрессивный поцелуй. Слава притянул её к себе вплотную, задыхаясь, изучая губами каждый миллиметр её губ, словно в них было ещё что-то не изученное, и целовал, целовал, целовал. Она обняла его за шею, пальцами проходясь по волосам и ощущая, как неистово тянет низ живота от этого взрыва эмоций, вызванного сразу всем — запахом его глубокого парфюма вперемешку с потом, ощущением его кожи на подушечках пальцев, его близостью, по которой она так скучала. Марта издала тихий стон сквозь поцелуй и почувствовала, как Слава улыбается. Он отстранился, переводя дыхание, и они соприкоснулись лбами.       — Не знаю лучшего способа примирения, чем этот, — прошептал хрипло, и у Марты судорогой возбуждения сжало горло. Она проследила, как Слава потратил несколько секунд на то, чтобы закрыть дверь на ключ и вернуться к ней, снова притягивая ее к себе за талию одним резким движением и настойчиво целуя.       Марта отвечала, тая в его руках, как сахар в горячем чае. Её тихие стоны разносились по помещению, услаждая слух Славы, и он целовал её лишь сильнее, чтобы заставить стонать громче.       — Извини, что так грубо отвечала, — промурлыкала она вдруг, когда мужчина коснулся губами её шеи, оставляя влажные дорожки. Он не мог насладиться сполна, пытался наверстать упущенное за эти два месяца, и запах её кожи сводил его с ума.       — Я тоже был не совсем прав, малыш, — пробормотал он в ответ, не прекращая целовать. Марте казалось, что она готова расплавиться, и она безоговорочно доверяла его умелым рукам каждый сантиметр своего тела.       — Вообще мне не стоило начинать всю эту ерунду с расставанием, — она остановила его, заставляя посмотреть в глаза. — Никакого результата это не дало, мы только промучились, и всё на этом. Извини меня, — ее взгляд был умоляющим. Под его напором Слава не мог не ощутить трепет где-то внутри.       — Я не обижаюсь, моя хорошая, — он прижал её к себе, целуя в макушку. — Тогда ты считала, что это правильное решение. Да, результатов не принесло. Зато теперь мы наверняка станем ещё ближе.       — Мне нужно загладить вину, — она улыбнулась и поцеловала его в шею, вдруг опускаясь на колени.       — Ну не таким же способом… Марта, — он тихо простонал, когда она парой быстрых движений расстегнула его ремень и спустила брюки вниз. Ему оставалось только опереться руками о стол позади и получать удовольствие. Девушка медленно стянула боксеры, наслаждаясь его мучительным возбуждением и стояком, а потом аккуратно взяла в рот его напряжённый член. Слава не смог сдержать громкий стон. Ее действия были настолько выверенными и нежными, что у него закружилась голова и показалось, что земля уходит из-под ног, начиная вращаться.       Она подняла на него взгляд — такой, что отняла дар речи и способность дышать. Он лишь смотрел на неё, машинально поправлял волосы, шептал ей что-то о том, какая она умница и какая замечательная, но не осознавал этого. Марта прошлась языком вдоль, и Слава был готов потерять сознание, а внизу живота тянуло неимоверно сильно.       — Вставай, — он произнёс сквозь сжатые зубы, когда она снова отстранилась. Игнорируя ее непонимающий взгляд, Слава поднял её на ноги и сразу посадил на стол перед зеркалом одним резким движением. Потом его действия стали мягче: он снял с неё майку, оставляя обжигающие поцелуи на груди и сосках, так много, словно всю жизнь мечтал только об этом, спустился дорожкой из поцелуев вдоль линии пресса к поясу джинсов и стянул их тоже вместе с нижним бельём. Прекрасное тело Марты предстало его взгляду, и он не мог налюбоваться, подушечками пальцев рисуя линии по рёбрам, до груди, живота и обратно, замечая, как кожа покрывается мурашками. Начал оставлять поцелуи на внутренней стороне её бёдер, намеренно дразня, но она втянула воздух сквозь сжатые зубы и откинула голову назад. Рядом с одним из уже имеющихся синяков мужчина оставил засос, довольно ухмыляясь — выглядело так, как будто он был здесь и раньше, а на деле это была его отметка.       — Ну не томи, Слава, — она протянула на выдохе, когда его губы оказались в опасной близости. Он и сам был возбуждён до предела, и больше не было желания ждать. Быстрым движением натянув презерватив, он настойчиво поцеловал Марту и одновременно с тем, как их губы соприкоснулись, плавно вошёл в неё. Марта издала глухой стон сквозь поцелуй, тут же подаваясь бёдрами ему навстречу. Обхватила его торс ногами, чтобы было удобнее, и старалась поймать темп, двигаясь в такт. Слава нарочно замедлялся, замечая, как она жмурится от удовольствия и невыносимого возбуждения, а потом набирал скорость резкими толчками, следя за их силой и позволяя громким стонам вырываться из собственной груди.       — Ну какая же ты красивая, — он выдохнул, беспорядочно целуя её шею и плечи, пальцами проходясь вдоль позвоночника и чувствуя, как она податливо выгибается. — Если бы ты только могла знать, какой я тебя вижу…       Тихие шлепки, соприкосновение кожи с кожей, стоны и множество поцелуев — всё, что нарушало тишину, но им было так всё равно, что даже если кто-то смог бы зайти к ним в этом момент, они бы продолжили бесстыдно наслаждаться друг другом и не думать об остальных.       Зеркало позади Марты придавало ситуации внезапности и остроты. Смотреть на себя Слава не хотел, но видел спину девушки, каждую часть ее тела, которая была недоступна при взгляде спереди, и этот всесторонний обзор заставлял его проникаться её телом ещё сильнее. Каждая деталь, на которую он бы и не обратил внимание у другого человека, казалась ему верхом совершенства у Марты. Слава заметил, что синяков на ее бёдрах стало меньше, и это не могло не радовать. Они теперь хотя бы успевали заживать.       Новый толчок посильнее — новый стон. Марта пальцами вплеталась в его короткие волосы, безостановочно шептала его имя, целовала в шею и говорила что-то о любви. Слава не чувствовал своего тела, каждая мышца содрогалась от напряжения, но это напряжение было таким приятным, что он был готов не останавливаться.       Хотелось быть ближе, ещё ближе, хотя физически ближе было уже попросту некуда, но Слава пользовался каждой возможностью прикоснуться и почувствовать своим телом участок её кожи. Ему так сильно не хватало её, что сейчас он как будто сходил с ума. Он и не знал, что можно испытывать такую нехватку человека, даже когда дело касалось обыкновенной возможности прикоснуться губами. Его толчки становились все более резкими и отрывистыми, он чувствовал, как мышцы Марты обхватывают его изнутри, и каждое такое движение вызвало у него стон и падение комет в голове.       — Слава, — она так протянула его имя, что у него закончились последние силы оставаться в здравом рассудке.       — Давай вместе, — он склонился к ней, обжигающими мазками оставляя на шее поцелуи. Дальше — намеренно замедлился, зажмуривая глаза, а потом почувствовал, как ладонь Марты нетерпеливо и жадно сжимает его плечо.       Она откинула голову назад, со стоном выгнула спину, чувствуя конвульсии внизу живота, не понимая, как справиться с таким наплывом эмоций и не потерять сознание, и перед глазами будто взорвался фейерверк — настолько ярким и оглушающим было чувство окончания. Сразу накатила такая усталость, что она оперлась локтями на стол и не открывала глаз. Слава кончил секундами раньше и наблюдал, как сменяются эмоции на её лице, не вполне соображая, что происходит. Теперь он медленно вышел из нее, тоже ища поддержки на твёрдой поверхности стола, и снял презерватив.       Марта прерывисто вздохнула и села, проводя ладонью по волосам, мокрым у висков. Начала одеваться, не отрывая взгляд от Славы: каждое его движение сейчас почему-то казалось ей таким изящным и плавным, что хотелось запечатлеть его в памяти надолго. Даже то, как его пальцы застёгивали ремень на джинсах, притягивало её. Слава заметил, как она на него смотрит, и лишь смущённо улыбнулся, а потом подошёл вплотную, оставляя быстрый поцелуй на виске.       — Теперь мир?       — Можно подумать, я с тобой только из-за секса, — она засмеялась, а мужчина поиграл бровями. — Хотя, знаешь, если задуматься, может и правда… Это было чертовски хорошо, — Марта поймала довольный взгляд Славы. — За эти месяцы уже успела забыть, что могу испытывать такое…       — Что, неужели Артём хуже? — он ухмыльнулся, замечая, как Марта искривила губы в презрительной усмешке. — А если серьезно, мне на самом деле интересно, как это происходит с Артемом. Что ты при этом чувствуешь, раз такая колоссальная разница.       — Правда хочешь знать? — она слабо улыбнулась. — Избавь меня от поминутного описания. Хотя по времени это обычно занимает у него столько, сколько мы с тобой просто целуемся, — Марта засмеялась. — Но чтобы ты понимал масштабы трагедии: не думаю, что я когда-то с ним получала оргазм. Ну, разве что в самом начале, когда я была еще совсем неопытной.       — Бедняга, — Слава сочувственно покачал головой, но в его глазах был огонёк усмешки. Его все равно забавлял тот факт, что он сам — лучше, и это очень льстило его самолюбию. — Вообще, он был твоим первым партнёром?       — Нет, спасибо и на том, — она вскинула брови. — Не представляю, каково это — лишиться девственности с ним… Да можно вообще асексуалом стать после такого.       — А кто был первым? — Слава ухмыльнулся. Ему было интересно всё.       — Один… Опытный мужчина, — уклончиво ответила Марта, загадочно улыбаясь. — Мне вообще было шестнадцать.       — А куда он потом делся? — мужчина удивлённо вскинул брови, а потом вдруг засмеялся. — Посадили?       — Ну, я не настолько жестока, — Марта расслабленно улыбнулась. — Просто ему от меня больше ничего и не нужно было, кроме моего тела. А я отчаянно искала внимания, — она пожала плечами, и в голосе даже промелькнула какая-то грусть.       — Терпеть не могу таких мудаков, — Слава вздохнул. — Ты не жалеешь об этом?       — Жалела бы, если бы мне не понравилось, но он был хорош, — девушка ухмыльнулась. — Он был очень внимательным. И аккуратным. В общем, то, что нужно. Наверное, у него был какой-то фетиш на девственниц, — она засмеялась тоже. — Но я такой нежности больше ни у кого не видела, пока тебя не встретила, — на ее лице вдруг возникла тёплая улыбка, и Слава тут же мягко поцеловал ее, будто подтверждая свое звание заботливого партнёра. — Потому что определение Артёма — это сила, агрессия и резкость. От него даже слова доброго не дождёшься.       — Но ты, я так понял, не впервые искала кого-то на одну ночь тогда, в баре? — вдруг спросил Бутусов. Марта покачала головой.       — Частенько этим занималась в последний год. А то он как-то раз нашёл у меня вибратор, и это так его задело, что было не до смеха.       — М-да, ожидаемо, — Слава невесело усмехнулся.       — На самом деле, единственное, за что он реально беспокоится, так это презервативы. Серьезно, ему не жалко любых денег на самые качественные, что угодно, лишь бы не дети. Потому что он их терпеть не может, — улыбка на лице Марты вдруг стала грустной. У Славы сердце рухнуло куда-то вниз, потому что он услышал понятные ему нотки в голосе.       — А ты бы хотела ребёнка? — осторожно спросил он, прерывая молчание.       — С Артёмом — нет, — было видно, что ей как-то тяжело отвечать. — Он сам мне порой ребёнка напоминает. Да и я так себя веду иногда, ты был прав.       — Я это бросил в порыве злости, не воспринимай близко к сердцу.       — Только вот правду говорят обычно дети, пьяные и люди в гневе, — Марта улыбнулась.       — Ну, серьезно, — он опустил ладонь на её скулу. — В тот момент я, наверное, и правда так думал. В этой ситуации. А в целом ты одна из самых осознанных и умных девушек твоего возраста, которых я встречал, — его глаза смотрели прямо в её. Он наконец сказал это ей лично. — Марта, — он чуть помедлил, — а если мы не говорим про Артема, ты хотела бы иметь детей?       — Не про Артема — это как? Про тебя, что ли? — она засмеялась, и он тоже как-то ухмыльнулся.       — Ну я как бы в целом спрашиваю, — он выглядел непривычно смущённым, — но, предположим, и так.       — Вообще хотела бы. Я хотела этого еще в подростковом возрасте, но тогда хотела ребёнка, чтобы воспитать его не так, как воспитывали меня. Такая странная была мечта, — она улыбнулась. — Потом случился Артём, замужество, и пришлось отодвинуть мысли в сторону. Но если говорить в целом — хотела бы иметь стабильный доход и уверенность в том, что мне будет по силам такая ответственность, и тогда я буду готова, — она поймала его серьёзный взгляд, и Слава согласно кивнул.       — Понимаю. Это самый осознанный подход.       — На самом деле, сейчас мне кажется, если бы я забеременела от Артёма, я бы скорее сделала аборт, чем родила ребёнка, — вдруг призналась она, неожиданно даже для самой себя. Слава чуть удивлённо приподнял брови, но в общем-то понял её логику, и не стал даже ничего уточнять. Видел: ей нужно кому-то об этом сказать, значит, он готов выслушать. — Извини, такие темы как-то не особо подходят для непринуждённых разговоров после секса. Не хочешь покурить?       — Всё в порядке, — оставив верхние пуговицы рубашки расстегнутыми, чтобы чуть остыть, Слава прошёл к двери и открыл её, возвращаясь обратно. — Я не против. Накинь только сверху что-нибудь, в этом году лето как-то на лето не очень похоже.       Дверь вдруг распахнулась, и остальные музыканты, шумно переговариваясь, вошли внутрь. Слава и Марта переглянулись: вот это, конечно, тайминг. Картина, которая перед ними предстала, заставила всех умолкнуть: мужчина и девушка выглядели подозрительно довольными, с румянцем на щеках и растрёпанными волосами. Особенно не давала покоя рубашка Славы и тот факт, что Марта до сих пор сидела на гримерном столике.       — Ну, вы либо подрались, либо… — Гога, прищурившись, осмотрел их и обстановку вокруг и усмехнулся, но Марта его опередила:       — Либо, — её губы растянулись в улыбке. — Второй вариант. Но ты не будешь произносить его вслух, потому что тебе на это хватит здравого смысла, — её взгляд был красноречивым, и Копылов лишь довольно кивнул.       — Значит, наш план сработал, — он протянул ладонь Могилевскому, и тот дал пять. Все в комнате засмеялись, и остатки напряжения исчезли.       Впереди была целая ночь: не мешало выспаться перед поездом обратно в Петербург, но никому до этого не было дела. До закрытия метро они успели приехать к башням Москва Сити и стояли у парапета, наблюдая, как отражаются в воде бесчисленные огни. Марта и Слава сошлись на мнении, что лучше петербургской архитектуры не может быть никакой модерн, а потом бесконечно долго разговаривали в такси по дороге в отель и на балконе большого номера. Когда ближе к утру Марта заснула, завернувшись в одеяло по шею, Слава никак не мог заставить себя закрыть глаза: всё почему-то боялся, что она исчезнет, и утром все снова станет так, как было в последние два месяца.

***

      После того яркого воссоединения всё вернулось в прежнее русло, и поведение Артема не было исключением. Но Марта достигла такого уровня безразличия, что с улыбкой подставляла ему лицо для пощечины во время особенно эмоциональных ссор, и мужа это обескураживало. Он терял над ней контроль, веревочки для управления марионеткой выпадали из рук, и он отчаянно искал выход. Марта умудрялась сбегать из дома, если он запрещал ей уходить, отказывалась давать телефон на проверку, заявляя, что имеет право на личное пространство, язвила в ответ. Моментами Артём едва сдерживался, чтобы не избить её до полусмерти, но пока ему удавалось держать себя в руках — неизвестно, как долго.       Марта, конечно, жила в перманентном страхе и лишь делала вид, что ей наплевать. Слава, как мог, поддерживал, но он был не в состоянии всегда находиться рядом, и потому не мог гарантировать её безопасность дома. Это угнетало настолько, что иногда Марта специально задерживалась, наматывая круги по двору, чтобы не возвращаться в квартиру. Казалось, все ждут от неё каких-то действий. А она всё никак не могла принять решение.       В конце июля их снова пригласили на фестиваль в Москву. Артём её не отпустил — и она перешла все границы, уехав без его согласия: знала, что он не отпустит, если спросить. Он позвонил, когда она не вернулась домой к девяти вечера — и выражение лица Марты, когда она слушала в трубке его реакцию на такие новости, было отдельным видом искусства. Возвращаться было так страшно, что сводило скулы, но Слава её немного успокоил: сказал, если она не будет отвечать на его сообщения и звонки через три часа после входа в квартиру, он вместе с кем-нибудь приедет туда сам.       После поезда Бутусов подвёз её до дома, и она с чемоданом вернулась в квартиру, которая внезапно оказалась пустой. Было воскресенье, на часах — десять вечера, и Марта сразу почувствовала холодящий страх.       Артём так и не ответил ей на сообщение, которое она отправляла ему пять часов назад. Это было настолько на него не похоже, что Марта сразу заподозрила неладное, а теперь её подозрения подтвердились.       Первый час она пыталась убедить себя в том, что все в порядке: он просто уехал по делам, задержался и забыл предупредить. Бывает же. Включила музыку и свет во всей квартире, разбирала вещи после поездки, сделала чай.       Дальше тянуть было уже невозможно. Его телефон был вне зоны доступа, поэтому она, чуть помедлив, пришла на кухню, села за стол, все-таки выдохнула и позвонила его брату в надежде, что он что-нибудь знает.       Низкий суровый голос раздался в трубке.       — Глеб, добрый вечер, это Марта. Извини, если я поздно звоню, — её голос дрожал, как и руки, и она никак не могла собраться. — Артёма нет дома, ты случайно не знаешь, где он?       То, что она услышала в ответ, почти заставило её выронить телефон. Рвано выдохнув, она переспросила, а потом прокрутила сказанное в голове несколько раз. Диалог стал каким-то обрывочным, кухня вращалась перед глазами. Задав ещё несколько вопросов, Марта поблагодарила мужчину и сбросила. Потом положила телефон на стол и вытерла вспотевшие, лихорадочно дрожащие ладони о штаны. Надо было что-то делать, но сердце подскочило к самому горлу, стуча, как бешеное, и оглушая, не давая нормально соображать. Паника сделала из её разума белый лист. Первым действием, которое она совершила абсолютно машинально, было набрать номер Бутусова. Ответил он почти сразу.       — Слава, — она тяжело сглотнула, облизывая губы, и тот ужаснулся, как глухо и хрипло звучал её голос в трубке. — Я только что позвонила, Артёма нет дома, мне сказали… Артём попал в ДТП, — речь была слегка бессвязной. Повторив это вслух, она осознала произошедшее в полной мере, и стало так страшно, что воздух со свистом вышел из груди, когда она всхлипнула. — Он в коме, Слава.