Внебрачные дети октября

Слава не выдержал — сорвался в тот же вечер. Он так устал за последние несколько месяцев от бесконечных ссор, драм, постоянного чувства тревоги, что было необходимо расслабиться. И он не придумал ничего лучше, как пойти в бар и напиться до того состояния, когда уже ничего не будешь помнить.  Бокал за бокалом, начиная сразу с крепкого алкоголя, он не заметил, как время перевалило за полночь. Как он добрался домой, он уже не помнил. Как жена его встретила — тоже. Только наутро он проснулся на диване в гостиной с такой головной болью, словно его череп прямо в этот момент раскалывали надвое топором. И это было еще полбеды — худший момент наступил, когда он вспомнил, по какой причине изначально решился на этот идиотский поступок. Слава даже поморщился, когда перед глазами картинками промелькнул предыдущий день.  Чтобы стало легче, надо было снова что-нибудь выпить. И с этого момента ни один день уже не обходился без алкоголя: кофе с коньяком был утром, дальше он пытался отвлекаться доступными и относительно безвредными способами, а как только время близилось к вечеру, в ход снова шла бутылка виски или того, что подвернулось под руку. И это было чудом, если на день хватало одной.  Сначала он попытался поехать на студию и отвлечься музыкой, но ничего не вышло: в глаза сразу бросилась барабанная установка, вмиг потускневшая без Марты, и смотреть на гитару было уже просто невозможно. И без того плохое от похмелья состояние становилось ещё хуже, когда он пытался что-то сочинить, и в итоге Слава бросил эту затею. Играть дома было ещё более неудачной идеей, а о том, чтобы поехать на ту квартиру-студию в пригороде Петербурга, он и думать не хотел: каждый её квадратный метр был наполнен воспоминаниями о Марте, и пребывание там было бы каким-то изощренным способом самоистязания. Музыка, которая всегда являлась его спасением в тяжелые периоды и помогала абстрагироваться, больше не была способна что-то сделать, и пришлось искать ей замену в лице алкоголя.  Марине он рассказывал всё как хорошему другу и советчику, и поэтому сейчас она лишь закрывала глаза на этот беспредел, но и её терпение не было бесконечным. Она попыталась поговорить со Славой, когда через два дня после произошедшего он явился на кухню в половину первого ночи, еле держась на ногах, и собрался мешать джин с газировкой.  — По-моему, ты уже достаточно пьян, чтобы остановиться и пойти спать, — она положила ладонь на его предплечье, задерживая. Он сжал челюсти и нервно выдохнул.  — Сколько бы я ни выпил, всё равно недостаточно! Я уже не знаю, что нужно сделать, чтобы ни о чем не думать. Просто не могу больше, ничего не могу, — его взгляд был мутным, лицо — подернуто дымкой отчаяния. — Может, мне кирпич на голову упадёт, и я всё забуду? Вот такой исход был бы замечательным, — он вдруг засмеялся. Марине стало не на шутку страшно.  — Ты только ничего не делай, — она со всей серьёзностью посмотрела в его глаза, — Слава, слышишь? Оно того не стоит. В конце концов всё наладится… — Да ни хрена не наладится, — мужчина с горечью улыбнулся. Эта фраза показалась ему смешной до нелепости. — Марин, если он не выживет? А он ведь наверняка… — Слава снова нервно усмехнулся, вдруг теряя равновесие на ровном месте и хватаясь за столешницу. — В таком случае Марта не подпустит меня к себе. Уйдёт из группы, переедет в другой город, примет постриг, да хуй знает, что она может сделать, но я её больше не увижу. И тогда нет смысла уже ни в чем. Зачем тогда вообще всё это было? И самое худшее, что я сам в этом буду виноват… — он рассуждал вслух одним бесконечным потоком мыслей, который Марине было больно слышать, но она не представляла, как помочь. И потому ей оставалось только отстать от Славы и позволить ему дальше напиваться до состояния алкогольной комы. 

***

Каждого нового дня Марта теперь ждала с содроганием и страхом. Становилось только хуже: казалось, всё в мире настроено против неё. Уже на второй день пребывания Артёма в больнице у неё произошла ссора с Глебом, из-за которой она теперь появлялась там реже и по особому расписанию: когда никого из родственников мужа там не было.  — Я сегодня был в полиции, обсуждали дело, — Глеб в тот день был явно не в настроении, как обычно ходил кругами и будто бы не обращался ни к кому конкретному. — Нашлись свидетели, которые видели машину, но они особо ничего не запомнили, так что это пока мало даёт… Но уже изучили повреждения Тёмкиной машины. Судя по всему, удар был такой сильный, что другой водитель просто не мог не пострадать. Но раз он уехал… — мужчина снова задумывался, хмурился, потирая переносицу, и было заметно, что он уже долго не может прийти к какому-то выводу. — Не знаю. Весь день голову ломаю. Вариантов множество. То ли ему повезло, то ли его мог заменить человек с пассажирского, чтобы успеть скрыться, то ли авария вообще была запланированной, и потому удар был продуман так, чтобы другая машина не понесла ущерб… — от этих рассуждений Марту бросало в дрожь.  — Может, я могу как-то помочь? — кто-то дернул её за язык, и она обратилась к мужчине. Тот едва сдержал смешок.  — Помочь кому? Полиции? — язвительная улыбка на его лице причиняла боль. — Раньше надо было помогать. Не шляться непонятно где, а быть с мужем. И тогда ничего бы не случилось, — он говорил так уверенно, словно мог предвидеть все варианты развития событий, но Марта, беспомощно тонущая в состоянии паники и страха, не задумывалась о справедливости его слов. Она всё принимала за чистую монету, и на неё давил этот груз ответственности, которую она не должна была нести.  — Зачем ты опять лезешь, когда тебя не просят? Ты только и делаешь, что мешаешь, никакого толку от тебя вообще, — вдруг в разговор встряла мать Артёма. Марта посмотрела на неё с ужасом, не понимая, чем заслужила такое отношение в данной ситуации, когда, казалось бы, они должны сплотиться и вместе переживать общее горе. Впрочем, удивляться не стоило: расположение этой женщины за все годы Марте заполучить так и не удалось. Каждая их встреча была похожа на ночной кошмар, а в такой напряжённой обстановке воздух между ними электризовался лишь сильнее.  Оскорбления продолжились: женщине было необходимо выплеснуть куда-то накопившиеся эмоции, и под горячую руку попала Марта. Это было удобно — обвинить во всех бедах мира свою невестку. Девушка чувствовала себя так, словно её растоптали и сравняли с землей — такого унижения она ещё не испытывала, — поэтому, когда она вдруг поднялась на ноги, хватая со скамьи свой рюкзак, даже Глеб сделал матери замечание: — Мам, ну ты иногда перегибаешь палку, — он смотрел на Марту, которая закрыла глаза в попытках не разрыдаться, и испытывал к ней смесь жалости и неприязни. Девушка была больше не в состоянии это терпеть, и потому попрощалась, стараясь казаться как можно более вежливой, и ушла.  С того дня она примерно рассчитывала, когда в больнице могут появиться близкие Артема, и избегала приходить туда в эти часы. Обычно появлялась одна, проходила в бокс к мужу, и сидела там, держа его за руку. Иногда говорила ему что-то, в надежде, что он слышит и понимает, шептала извинения, вспоминала их моменты вместе. Его мертвенно бледная кожа и гематомы отнюдь не внушали спокойствия, и потому Марта даже стала приходить меньше — чувство тревоги было невыносимым, она почти всегда теперь чувствовала, как оно давит ей на грудь, тисками сжимая лёгкие. Поэтому предпочитала появляться реже: всё равно это время рядом с Артёмом приносило лишь больше волнения за будущее.  Возвращаться в пустую квартиру вечером было тяжелее, чем при солнечном свете, поэтому она старалась не выходить из дома после восьми. Спать было ещё сложнее: в первую ночь после суток в больнице Марта все-таки осталась у Дианы, а уже на следующую пришлось вернуться домой. Некоторое время она сидела и плакала, укутавшись в одеяло, потому что эмоций накопилось слишком много, а потом включила музыку, и лишь с ней удалось заснуть, хотя сон её был тревожным.  В течение дня она постоянно ловила себя на мыслях о странной свободе, которая внезапно наступила: никто больше не контролировал каждый её шаг, и это казалось неправильным. Марта снова и снова возвращалась к словам Дианы. Эта свобода была для неё слишком непривычна, чтобы радоваться. Её одним резким ударом выбили из будничной колеи, и это было скорее страшно и некомфортно, нежели радостно. Кроме того, Марта просто не позволяла себе испытывать положительные эмоции: откладывала на потом всё, кроме скорби, — и потому удовлетворения не получала.  Время тянулось издевательски медленно: с воскресенья — дня автокатастрофы — прошло всего три дня, а казалось, что она живет в этом кошмаре целую вечность. Хотелось знать, когда все закончится, чтобы вести обратный отсчёт, но пока конец не предвиделся, и оставалось всё так же наблюдать за сменяющими друг друга и уже поднадоевшими картинками. 

***

— Так что случилось? — Марта, задыхаясь, подбежала к Глебу, стоявшему в коридоре перед отделением реанимации. Полчаса назад она получила от него сообщение, где он советовал ей прибыть в больницу и побыстрее, и потому сорвалась без лишних раздумий.  — Артёму стало хуже, — мужчина был мрачнее тучи. Он приехал сюда после очередного визита в отделение полиции, которое не принесло никаких результатов, и потому был ещё более расстроен. Однако в этот раз он был без матери. — Я был у него, когда показатели резко изменились и аппарат начал пищать. Ну, прибежали доктора, меня выставили… Ему, вроде, делают какое-то обследование. Так или иначе, ждём врача, — он сел на скамью, успевшую стать родной за эти дни, достал из своего портфеля какую-то книгу, и Марта поразилась: как в такой ситуации можно читать или вообще думать о чём-то постороннем? Сколько она ни пыталась себя отвлекать всю эту неделю, ей удавалось плохо, и не помогали даже барабаны или работа.  Вот и сейчас: очередная плохая новость обрушилась на неё, как поток ледяной воды из перевёрнутого над головой ведра, и Марта уже не была уверена, что сможет это выдержать. Она так устала волноваться, все эти переживания так её вымотали, что она хотела уснуть крепким сном, коего тоже не хватало, и желательно — сразу на пару недель.  Она не могла сидеть так же спокойно, как это делал Глеб, не могла ходить, потому что у неё не было сил, любое телодвижение выводило из себя и приносило дискомфорт. Не зная, куда себя деть, Марта спустилась на первый этаж в главный холл приемного отделения и купила себе кофе из автомата. Он оказался не особенно вкусным, но разницы уже как-то не было. Надо было чем-то себя занять в этом мучительном ожидании.  К реанимации она вернулась вовремя: как раз вышел врач. Выпала смена того же доктора, что дежурил в предыдущее воскресенье, и Марта подсознательно доверяла ему, вспоминая его добрый взгляд и осторожность в общении.  — Извините, сегодня я только с плохими новостями, — предупредил он сразу, замечая, что матери Артема с ними нет. — У него кровоизлияние в мозг. Это одно из возможных последствий черепно-мозговой травмы, и даже удивительно, что это произошло лишь спустя время. Мы постараемся сделать, что сможем, но я ничего не могу обещать, — мужчина покачал головой, и в его взгляде была та тяжесть и глубина, которая бывает у людей, которые так часто видели смерть, что уже побратались с ней. — К сожалению, он пребывает в коме уже шесть суток, один только этот фактор очень пагубно влияет на всё остальное. Сейчас его готовят к операции, так как внутривенно вводить препараты уже не имеет смысла, и нам нужно согласие родственника на хирургическое вмешательство, — врач наконец протянул бланк Глебу как единственному родственнику в помещении, и тот без раздумий поставил свою подпись. — Я буду держать вас в курсе, — с этими словами мужчина удалился, хлопком двери тут же приглушая все звуки изнутри, вроде писка датчиков и шума аппаратов ИВЛ.  Марта все-таки села — иначе просто упала бы. Кажется, теперь Артём держался за жизнь только благодаря какой-то тончайшей нити, которая уже прохудилась в некоторых местах и была ненадежной. На часах была половина десятого вечера, поэтому небо за окном постепенно приобретало красивый лиловый оттенок. Марте же казалось, что она видит всё в сером цвете.  Она сидела в этом коридоре, пытаясь успокоиться, и вдруг поймала себя на мысли о том, что хочет, чтобы всё это уже закончилось. История затянулась и приносила ей слишком много тревоги и страха, забирая здоровый сон и адекватное существование в целом. Это всё было чистейшей правдой — но Марта вдруг испугалась таких размышлений. У нее внутри в эту секунду как будто бы случился раскол: она почти почувствовала, как разделилось на две части её подсознание, занимая противоположные стороны. Одна понимала, что это конец, советовала готовить себя к худшему заранее, чтобы потом не парализовало от шока и она не натворила глупостей, и эта же часть полагала, что такой исход будет лучшим. Вторая — в панике металась от одного места к другому, путаясь в мыслях и чувствах, никак не могла определиться и просто безрезультатно стрессовала. Она была слабее, но пока одерживала верх за счет высочайшего уровня тревоги, которая, словно пожарная сирена, своей громкостью и интенсивностью перекрывала всё остальное. По этой причине Марте приходилось игнорировать первую часть и полностью отдавать себя второй, хотя она и хотела прислушаться к чему-то более разумному и собранному.  Время шло медленно, и это действовало на нервы, как вода, что в ночной тишине капает в раковину из протекающего крана по одной капле в час. Марта купила ещё один стакан кофе и шоколад, но даже не почувствовала вкуса. Хотелось выйти на улицу и сделать глоток воздуха, унять колотящееся сердце, но она боялась пропустить что-то важное и потому продолжала сидеть. Глеб даже не пытался завести разговор, но читать, видимо, уже тоже не мог, и потому просто сидел, вертел книгу в руках, каждые пять минут поглядывал на часы и отстукивал неровную дробь по полу носком ботинка. Этот стук почему-то так раздражал Марту именно своей неровностью, что она в конце концов вставила наушники в уши, пытаясь избежать контакта с мужчиной.  Все её мысли, когда она не думала об Артеме, неизменно возвращались к Славе. Он даже не писал ей с того дня: воспринял её просьбу вполне серьезно. Марта призналась себе в том, что ей очень не хватает его заботы, но сейчас эту роль на себя взяла Диана, а кроме того, из-за отсутствия давления Артема потребность в поддержке ощущалась не так остро. Однако сейчас ей уже казалось, что она поступила совершенно глупо, так оттолкнув Славу. Девушка не представляла, что он может чувствовать, но в любом случае жалела, что сделала это. Воспоминания об объятиях с ним и его добром взгляде приносили какую-то щемящую боль в районе грудины. Марта хотела бы вернуть все, как было, но не знала, с какой стороны подступиться, потому что не была уверена, что Слава вообще будет способен снова принять её назад. Однажды она уже совершила идиотский поступок, расставшись с ним на два месяца, и тогда он простил её, но мог быть более категоричным на этот раз. О таком Марта боялась и думать. Мысли о будущем вселяли нестерпимую тревогу: она представляла себя, оставшуюся в полном одиночестве, в случае если Артема не станет, а Слава решит, что больше не намерен это терпеть. Теперь девушке казалось, что и Диана в таком случае её покинет, посчитав, что Марта — абсолютное ничтожество, раз все от неё уходят. И тогда она останется один на один со своей болью.  Такие размышления нагоняли глубокую тоску, а это было последнее, в чём девушка нуждалась в данную минуту, поэтому она сделала музыку погромче, пытаясь заглушить собственные мысли, и встала, начиная ходить по длинному коридору. На улице был по-летнему теплый вечер, было слышно шум машин и какие-то веселые крики в отдалении. Она ходила бесцельно, бездумно, машинально, доходя до конца коридора и поворачивая обратно. Кроме них здесь уже не было посетителей — после десяти вечера в реанимацию уже не пускали посторонних, и не было смысла приходить. Только Глеб и Марта нарушали тишину стен, пропитанных запахами хлорки и спирта, и это давило на обоих.  Сорок минут спустя мучительное ожидание было спасено звуком открывшейся двери. Они вдвоём почти рванулись к врачу, который вышел из реанимации вместе с медсестрой.  — Нам очень жаль. Мы ничего не смогли сделать, — он смотрел с искренней болью в глазах. Очередной раз, когда жизнь покинула тело человека на его смене. — Его организм был ослаблен, было опасно вводить наркоз и мы пробовали иные методы улучшить состояние, но другого выхода не было. Острая сердечная недостаточность. Извините, он бы в любом случае не смог выжить в таком состоянии. Даже если бы нам удалось, мы бы выиграли пару дней от силы, — доктор опустил взгляд. Медсестра, кажется, добавила что-то от себя и обратилась к Глебу, но у Марты оглушительно зазвенело в ушах. Она смотрела прямо на врача, его темные волосы, как он говорил, шевелил губами, будто в замедленной съёмке. Наблюдала, как всё двоится перед глазами и вызывает тошноту, и ей вдруг захотелось засмеяться со словами: «хорошая шутка получилась, вам бы в КВН участвовать, а не в больнице работать, но давайте уже по-серьёзному, взрослые люди все-таки». Она не верила. Отказывалась верить, не хотела верить, не могла поверить. И вправду — как? Ещё этим утром Артём был в порядке, пусть и не в сознании, но даже десять дней назад он был таким же человеком, как и все: утром просыпался по будильнику, принимал душ, завтракал, шёл на работу. Этого ведь попросту не может быть, да? Так не бывает. Я должна проснуться, ну же, это не так сложно. Но ничего не менялось. Всё тот же шум в ушах, всё то же оцепенение, всё те же мрачные лица перед глазами. Как? Суть такова, что каждый человек живет, зная спойлер к концовке собственной жизни. Смерть — неизбежный финал любой истории, короткой или длинной, веселой или грустной, полной радостными событиями или тоскливыми воспоминаниями. Каждый человек умирает, и этого нельзя избежать.  Вопрос только в том, когда это случится и при каких обстоятельствах.  Марта оказалась не готова к тому, что финал жизни её мужа наступит так скоро и внезапно, и почему-то ожидала хэппи-энд. Его не случилось, и суровая реальность, у которой для каждого заготовлен одинаковый конец, обрушилась на девушку, словно цунами, потоком воды вперемешку с каменной крошкой и песком.  Она не осознавала, что это произошло, но уже совсем ничего не понимала, и слёзы сами начали течь по щекам. Как будто её подсознание смогло принять факт его смерти, а она сама — пока нет. Ей всё казалось, что вот-вот на сцену выйдет кто-то ещё, какой-то герой, прежде являвшийся внесценическим, выйдет за руку с целым и невредимым Артёмом и объявит, что Марта успешно прошла проверку.  Однако она тоже не жила в неведении всю эту неделю — какой-то частью мозга Марта ещё в прошлое воскресенье поняла, что, возможно, Артём не выйдет из комы. Поэтому теперь осознание постепенно заковывало её в свои тяжелые цепи с наледью, которые грузом тянули вниз. Страх, пустота, раздирающий душу холод — основные эмоции, которые остались с ней в эти несколько секунд самого яркого понимания. Когда в один миг до тебя доходит всё, и ты стоишь под этой бетонной плитой из всего, что осознал твой разум, и пытаешься не сломаться, как спичка, под её тяжестью. Потом становится чуть легче, волна отступает, но главное — выдержать напор этого момента и не позволить ему себя разрушить.  Марта стояла без движения, точно какая-то статуя, пытаясь понять, как нужно реагировать, что стоит делать — этому никто не учил, и надо было разбираться самой. Она представляла, сколько хлопот ждёт её в ближайшие несколько дней, а то и недель, и хотела, чтобы кто-то сильный и умный пришёл и просто решил за неё все проблемы. Вдруг на её плечо опустилась чья-то крепкая ладонь. Девушка подняла взгляд и с трудом услышала голос Глеба, пробивающийся сквозь звон.  — Марта, ты в порядке? — он смотрел, обеспокоенно прищурившись. — Может, тебя подвезти до дома? Или ещё куда-то? Она не ответила. Медленно вытерла слёзы с щёк, чуть сжала кулаки, чтобы ощутить собственное тело, которое успело улететь в прострацию. Каждое её движение было неспешным, но при этом каким-то рваным. Сердце стучало, мысли летали, и Марта отчетливо понимала только одну вещь: она устала. Ей нужен отдых, иначе она будет не в состоянии адекватно реагировать и принимать решения.  — Спасибо, но я лучше сама, — ответила она вдруг на удивление ровным голосом. Глеб вскинул брови, усмехаясь. На его лице виднелась лишь тень той боли, что он испытывал где-то внутри, а так нельзя было сказать, что он только что потерял брата. В данную секунду он думал только о матери: пожалуй, хорошо, что её не было здесь в момент оглашения страшной новости, но Глеб боялся, как бы её не хватил удар, когда она узнает. Она и так не до конца оправилась после самоубийства мужа, а теперь — младший сын. С которым она, к тому же, не успела попрощаться. Мужчине стало не по себе от этих мыслей, и защипало в глазах, хотя он всегда считал себя камнем, способным выдержать любые трудности. Ему даже удалось не плакать, когда сообщили о смерти отца, но теперь… — Как скажешь, — он пожал плечами, намеренно приотворяясь, что ему всё безразлично. Было неясно, задели ли его как-то эти слова. Может, на ближайшие часы мужчина вообще предпочёл выключить любые эмоции. — По поводу похорон и прочего можешь не беспокоиться, это я беру на себя. И тебе сообщу. Если, конечно, надо, а то может почувствуешь себя сейчас свободной птицей и уже на всё плевать будет, — в голосе слышалось явное осуждение. Марта недовольно повела плечами.  — Он был моим мужем четыре года, — сказала она глухо, — как ты думаешь, есть мне дело до его похорон? — от этой фразы снова стало тоскливо и жутко. Стены будто давили с двух сторон, и ей стало не хватать воздуха, поэтому она быстро попрощалась и вышла на улицу.  Солнце ушло за горизонт, но на небе были вечерние летние сумерки. Марта стояла у ворот больницы, смотрела на дорогу, где был бесконечный поток машин, и никак не могла сдвинуться с места. Она не знала, куда ей идти, а главное — зачем. Было ощущение, что всё резко потеряло какой-либо смысл. Марта упрямо подавляла в себе любые мысли о наступившей свободе — казалось, сейчас для них не время, — и чуть не разрыдалась снова, когда поняла, что чувствует облегчение. От того, что это всё закончилось. Финал наступил вместе с таким красивым закатом.  Она увидела, как уехал Глеб на своей блестящей, будто вылизанной машине: он явно был зол и расстроен, судя по тому, как хлопнул дверью. Марта всё ещё не до конца верила. Она снова осознала, что последним их диалогом была ссора. Хуже этого чувства не могло быть ничего: никогда ещё она не винила себя так сильно. Практически сбегая из дома в прошлую пятницу, Марта испытывала к Артёму ненависть в чистом виде, а сейчас ненавидела уже себя за это чувство. Казалось, поступи она иначе, останься дома, разреши они конфликт мирным путём, все было бы иначе. И она была так убеждена в этом, что никакие доводы сейчас не изменили бы её мнения.  Если бы неделю назад ей рассказали о том, что случится к следующему воскресенью за какие-то семь дней, она бы, наверное, рассмеялась и не поверила. Ей было не до того: Слава рядом, поезд Москва — Петербург, эмоции после успешного выступления. А теперь осознание накатывало всё острее и острее с каждым разом, и у неё пока не было способа, чтобы с ним справляться, поэтому она, захлебываясь, продолжала тонуть.