Внебрачные дети октября

В квартире было темно. На часах — половина первого ночи, и Марта как нарочно не могла заставить себя включить свет. Только лампа тускло горела над столом, за которым она сидела. Перед ней лежал белый лист бумаги, на нём — ручка. Ее трясло, как в лихорадке, мысли сумбурно путались в голове, но одна — главная — была отчетливой. Марта снова спросила себя, уверена ли она, и ответ был однозначным. В конце концов, вот уже третий день она беспрестанно думала об этом, и пришла к выводу, что так будет лучше абсолютно для всех.  Она наконец нашла в себе силы взять ручку. Чуть помедлила, собирая мысли в нечто цельное, и начала писать.  Вне зависимости от того, кто обнаружит эту записку, я настоятельно прошу, чтобы её прочли в обязательном порядке три человека: Вячеслав Бутусов, Глеб Зотов и Диана Сарова. Если это возможно, даже, именно в такой последовательности. Просьба связаться с ними любыми способами и передать. Оставляю ниже тексты для каждого из них.  Марта остановилась, выдыхая. Это было тяжелее, чем она предполагала. Стоило лишь представить их лица, когда они увидят написанное, как в груди что-то неясное сразу скручивалось в узел и невыносимо болело. Пришлось заставить себя продолжать.  Слава. Наверное, тебе будет больнее всего. Очень тебя прошу: не вини себя. Даже не прошу — просьбы ты слушать не будешь, — а приказываю, если у меня есть такие полномочия. Это было исключительно моё решение, и ты бы его не одобрил, но я уверена, что так будет лучше всего. Проводи время с Аней, пиши музыку, развивай свой талант, может, найди себе другую Марту — в общем, пожалуйста, живи дальше. Теперь ты можешь спокойно это делать. И извини меня, за всё извини. Может, не стоило изначально ничего начинать, раз это вылилось в такую трагедию, но я ни о чем не жалею. Честно, это были одни из самых счастливых месяцев в моей жизни. Я бы прожила их ещё раз, даже зная, какой будет исход. Я искренне хочу, чтобы ты тоже был счастлив, поэтому сейчас ты читаешь это. Ты понимаешь, зачем. Спасибо и прости, если сможешь. Люблю тебя.  Чуть подумав, она добавила постскриптум: P.S. обязательно прочти то, что я написала Глебу. Можешь и послание для Дианы, но это уже не так важно. Самое главное я сказала здесь.  Девушка почувствовала, как начинает щипать в глазах, и шмыгнула носом, поднимая взгляд в потолок. Ей становилось плохо, когда она представляла себе Славу, читающего эти строки, и потому Марта прогоняла эту картинку из воображения, продолжая писать.  Глеб. Может, ты был прав, когда относился ко мне пренебрежительно и с презрением. Вряд ли ты сможешь простить меня сейчас, и твой гнев останется со мной навеки, но я признаюсь: это я виновна в смерти Артема.  Я изменяла ему с другим человеком. Знала, что Тёма не даст мне спокойно жить, и поэтому решила, что единственным способом будет избавиться от него. Именно я была той, кто организовал эту аварию, запланировал его смерть. Звучит отвратительно. Я и сама хожу с жутким чувством вины, и потому приняла решение покончить с этим. Слишком поздно поняла, что никакие вещи не стоят человеческой жизни. Признаюсь во всём, чтобы невинные люди не подвергались преследованиям, и дело оказалось закрыто вместе с моей смертью. Повторюсь: смерть Артема — моих рук дело.  Мне даже больше нечего сказать тебе, Глеб. Мы не были близки, и вряд ли когда-то стали бы. Я не испытываю никаких положительных эмоций по отношению к тебе. Горько, но правдиво. Сейчас уже нечего скрывать. Спасибо за всё хорошее, что ты делал, и извини меня, если тебе это по силам. Говорят ведь, что о покойных либо хорошо, либо ничего, но мало кто знает продолжение: либо хорошо, либо ничего, кроме правды.  Диана. Тебе я просто хочу сказать огромное спасибо. За то, что всегда поддерживала, была рядом, когда больше никого не было, помогала в трудные моменты, разделяла со мной радости. Это очень ценно, и я никогда бы не смогла сполна отплатить тебе тем же. Такой хорошей подругой стать нельзя, это, наверное, должно быть в наборе ДНК. И еще: ты была права. Наверное, вообще во всём, что говорила. Спасибо тебе, Ди, и не считай себя виноватой — твоей вины в этом не больше, чем в том, что Артём не выжил. То есть — буквально нисколько. Люблю.  P.S. пожалуйста, поговори со Славой. Я доверяю тебе его состояние, волнуюсь и прошу в случае чего привести его в порядок. Знаю, ты можешь. Марта снова была вынуждена отложить ручку, чтобы зажмуриться и прогнать картинки, которые ей подкидывало воображение. Становилось тяжело дышать, и она встала, прошлась по комнате, включила наконец свет. Со стола ей тут же блеснула рукоятка, будто заговорщически подмигивая.  Нужно было дописать буквально пару строк и покончить с этим ко всем чертям.  В моей смерти прошу никого не винить. Это решение было принято мной самостоятельно, и ответственность тоже беру на себя — хоть и толку от этого уже нет. Как я уже сказала выше, я также признаюсь в совершении преступления: на моей совести смерть Артёма Зотова, моего супруга. Надеюсь, это будет достаточным пожертвованием и искуплением.  Марта Зотова 11 августа 2017 года Она даже оставила свою подпись внизу, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что это написала именно она. Все дальнейшее, казалось, было покрыто туманом: она сидела и не верила, что вот она, эта секунда, когда всё закончится. Захотелось выдохнуть с облегчением, но воздуха будто не хватало.  Марта, не видя ничего перед собой, дошла до ванной и сполоснула лицо прохладной водой. Из зеркала на неё смотрел какой-то совершенно чужой человек. В последние пару недель у Марты происходила абсолютная диссоциация: она никак не могла сопоставить происходящие события и себя саму. Казалось, что все вещи происходят в параллельных вселенных и не пересекаются.  Точкой кипения стало признание Славы: признание, которое она, вероятно, получила бы гораздо позже, уже оправившись от первичного шока, если бы он не проронил те слова так неосторожно. После этого диалога на кухне Марта стала сама не своя. В ней смешивались совершенно разные чувства, порой — несовместимые внутри одного человека, и надо было как-то распутывать этот клубок. Самым явным было чувство вины, и хотелось во что бы то ни стало её искупить. Марта не придумала ничего лучше. Она решила, что слишком устала: тревога продолжала накапливаться, как снежный ком, что догонял её на бешеной скорости, а она была вынуждена убегать, хотя выдохлась ещё в самом начале.  На шее у Марты висела подвеска, которая долгое время лежала в дальнем ящике. Артём бы сразу обратил внимание, начал расспрашивать, а ей этого не хотелось. Но теперь она спокойно достала её и надела: на серой футболке лежала фигурка птицы на цепочке, и Марта всё смотрела на неё, чувствуя с ней какое-то особое единение. Она сама в эту секунду словно тоже была птицей, которая хочет то ли улететь куда-то далеко, то ли просто камнем упасть на землю и разбиться.  Наконец девушка вернулась в комнату, снова выключая свет. За эти минуты дрожь в теле прекратилась и наступило какое-то неясное раздражение от всего, что она видела вокруг себя, необъяснимое тусклое безразличие. Над столом мягко светилась лампа. Марта взяла в руки пистолет.  Рука, крепко сжимая прохладную рукоятку, вновь начала дрожать. Девушка закрыла глаза, и холод металла коснулся её виска. Быстро. Ты даже не успеешь почувствовать боли.  В голове всё путалось, мешалось, перед глазами мелькали какие-то картинки, лица, воспоминания. Вся жизнь в нескольких секундах — на что только не способен человеческий мозг. На стене раздражающе тикали часы. За окном вдруг проехала машина, и свет фар квадратами пробежался по потолку.  Марта, зажмурившись, стояла и задыхалась. Она уже ничего не понимала. Конец — это просто сон. Нужно только нажать на спусковой крючок, и всё закончится.  Ладони вспотели, а палец будто окаменел и не двигался. Марте показалось, что она стоит так уже целую вечность, и её ноги вот-вот подкосятся.  Ещё пара секунд — и пистолет вдруг с грохотом ударился об пол, а Марта рухнула на колени, и из её груди вырвался рваный всхлип. 

***

Слава подъехал к парку, где Марта предложила ему встретиться. Спустя почти неделю молчания она внезапно написала ему, сказав, что им нужно поговорить и решить наконец, что делать дальше. Неожиданно для себя Слава чувствовал, что его потряхивает, когда шёл к месту встречи. Казалось, небо вот-вот упадёт на голову: тучи были такими темными, что выглядели тяжёлыми, и стоило ожидать дождь в любой момент.  Марта уже сидела на скамейке и, постукивая ногой по земле, тоже смотрела на небо. Услышав шаги, она обернулась, и её лицо озарила слабая улыбка. Слава ужаснулся бледности её кожи, а подойдя ближе, заметил и глаза: красные и уставшие, они выглядели так, словно Марта последний раз спала месяц назад.  — Как ты? — поинтересовался он, садясь рядом. Было непонятно, с чего начинать диалог, но он ждал действий от Марты, раз она была инициатором встречи.  — Бывало и лучше, — Слава радовался, что смог вызвать у неё улыбку. Это означало, что ещё не всё потеряно. Вдруг мужчина заметил подвеску на её шее, и его сердце болезненно сжалось: он узнал свой подарок. Это явно что-то да значило.  Она все никак не заводила разговор о главном, и Слава постепенно терял терпение. Он несколько раз извинился, скорее для собственного спокойствия, ведь извинения в этой ситуации были бессмысленны, — она же ничего не ответила, словно и не заметила. Меняла тему, говорила о чём-то отстраненном, но мужчина даже не слушал: обеспокоенно изучал её внешний вид. Ей однозначно требовался хороший сон, и желательно пара недель на транквилизаторах, чтобы избавиться от бесконечного потока тревожных мыслей.  Начал накрапывать дождь, и Слава предложил посидеть у него в машине. Добежали до неё они уже под ливнем, который пришёл так внезапно, и порывы ветра были отнюдь не летними. Они сели вперёд, вытирая капли воды с одежды и волос в молчании. Когда девушка снова завела какой-то бессмысленный диалог, Слава не выдержал: — Марта, в чём дело? Что опять не так, почему мы не можем нормально поговорить о том, что явно беспокоит нас обоих? — он смотрел прямо в её глаза, замечая пустоту во взгляде. По окнам стучал сильный дождь. — Не получится вечно оттягивать, и ты должна будешь рано или поздно сказать мне, что думаешь обо всем происходящем. Честно, я сейчас готов уже практически к любому исходу, лишь бы он поскорее наступил. Марта тяжело сглотнула, не отвечая, а потом кивнула. Вдруг потянулась к рюкзаку, который был у неё с собой, и достала оттуда сложенную вчетверо бумажку, тут же протягивая её Славе.  — Что это? Разговаривать уже не умеем? — он, будучи по-прежнему в раздражении от неопределённости ситуации, принял бумагу из рук, разворачивая.  — Прочитай, пожалуйста. Раз так хочешь знать, в чём дело, — её голос стал тише, и она смотрела куда-то вперёд сквозь лобовое стекло.  С ощутимым скептицизмом Слава начал читать строки, написанные неровным почерком. Марта следила за выражением его лица, и её потряхивало. Сначала он сильно хмурился, будто не понимая, пробежался глазами по строкам, а потом перечитал снова, и его лицо приобрело потерянный вид. Он смотрел в лист, не моргая, и очень побледнел, потому что, кажется, понял. Если при первом прочтении текст выглядел просто как розыгрыш, то потом он сопоставил её странный вид, эти строки и её молчание, и всё стало ясно. Его окатило ледяной волной страха, и ещё долго он не мог избавиться от этого липкого ощущения ужаса, которого каким-то чудом удалось избежать.  — Марта, — голос Славы звучал на тон выше, и девушка заметила, как подрагивают его руки, в которых он держал записку, — что ты собиралась сделать?  — Застрелиться.  Ответ был убийственно лаконичным. Настолько, что Слава подавился воздухом и перестал дышать на несколько секунд. Не таблетки, не лезвие — когда есть хоть какой-то шанс спасти человека. Нет — пистолет. Чтобы одним махом и наверняка.  — Откуда, мать твою, ты взяла оружие? — он не знал, о чём спросить в первую очередь, и из множества вопросов этот вырвался первым.  — У Артёма был пистолет, — она пожала плечами. — В сейфе лежал, это как-то Глеб ему помог достать, чтобы был на всякий случай. А пароль я знала.  — И ты хотела просто взять и выстрелить себе… куда? В висок? Или повыебываться и, как Маяковский, в сердце? Марта, — он выдохнул, проводя ладонью по лицу, чтобы стряхнуть с себя это мерзкое ощущение. Вряд ли когда-либо ещё ему было так же плохо, как в этот момент. Внутри всё переворачивалось, а сердце отрывалось и с грохотом падало вниз, вдребезги разбиваясь несколько раз кряду, когда он представлял, что она действительно могла сделать это. Он будто окунулся в ледяную воду прямо в одежде, а потом встал под сильный ветер — такое ощущение холода, промозглости и дрожи было по всему телу. — И по какой причине? Только не говори, что всё это ради того, чтобы взять на себя вину и помочь нам, я… — Ну, это было одной из причин, — она поерзала на сидении. — Наверное, это оказалось даже просто логичным дополнением. Но я чувствовала себя отвратительно по другой причине, — она уронила лицо в ладони, потому что снова проваливалась в эти неприятные мысли. — Я… Во-первых, сначала поняла, что совсем на тебя не злюсь, хотя следовало бы, наверное, ненавидеть, а я почему-то хочу просто быть рядом и готова простить абсолютно всё, — она вдруг посмотрела прямо на него, и Слава вздрогнул от её пронзительного взгляда. В глазах Марты стояли слезы. — А во-вторых, меня преследует ужасное чувство с того момента, как ты рассказал мне всё. Сначала у меня получалось скорбеть и плакать, как и полагается, а потом я почувствовала облегчение. Слава, облегчение от того, что умер мой муж, ты можешь себе это представить? Мне было жутко, — в её глазах был страх и отвращение. — Я в зеркало на себя смотреть не могла. Мне было так мерзко от себя самой, когда я ловила себя на мыслях о том, что даже рада такому исходу… Нет, я не могу, — она вздрогнула. — Это чувство вины так давит. Я даже дышать не могу, как будто мешает что-то.  — Ты можешь чувствовать себя так и не испытывать вину, у тебя есть на это право, совершенно точно говорю,  — Слава понизил голос и взял её за руку, сжимая покрепче. — Все хорошо, малыш, все хорошо… Боже мой, как хорошо, что ты не сделала этого…  Марта не выдержала, начиная плакать. Слава видел так много её слез за последние пару недель, что даже не был удивлён, но его все-таки немного покоробило. Хотелось обнять её, но это было совсем неудобно, так как их разделяло пространство между сиденьями и ручник.  — Почему ты передумала? — спросил он наконец, поглаживая пальцами тыльную сторону её ладони.  — Я не передумала. Просто не смогла, — она шмыгнула носом, не поднимая на него взгляд. Марта не представляла, насколько ему больно слышать это, но было поздно что-то менять: всю свою трусость она показала еще прошлой ночью, пришло время показывать смелость. Теперь она действительно передумала. — А теперь? Ты все еще чувствуешь вину? Все еще не можешь находиться рядом со мной? — его лицо выглядело так, словно он терпел какую-то сильнейшую боль. — Нет, теперь я и сама понимаю, какой глупой это было бы идеей. Если бы я сделала это на эмоциях, это было бы худшим решением за всю мою жизнь. Нет, Слава, ты нужен мне, и я наоборот хочу извиниться, — она посмотрела на него с мольбой, но он лишь покачал головой, как бы просил даже не думать об этом. — Просто, понимаешь, это было ночью. Я стояла, держала пистолет у виска… — Н-не надо, — он вдруг перебил её, опуская пальцы на переносицу и жмурясь, — я понял. Главное, что сейчас ты рядом, — голос предательски сорвался под конец фразы. Марта впервые видела Славу в таком состоянии и не могла поверить, что он так реагировал на её неудачную попытку самоубийства.  — Так бы я хоть смогла помочь, а теперь придётся как-то разбираться самим, — она прерывисто вздохнула, будто все ещё немного сожалела о том, что её палец не смог нажать на спусковой крючок.  — Марта, — Слава выдохнул, шокированно глядя на неё. Его глаза лихорадочно блестели. — Даже не думай. Не смей. Если бы ты застрелилась, потому что твой муж погиб, и в этом виноват я… — Не поэтому ведь, — она мягко перебила его, но мужчина не слушал.  — …Тем более, если бы ты это сделала, чтобы помочь мне, не знаю, как я мог бы вообще жить дальше и смотреть людям в глаза. Это я, получается, жил бы с вечной мыслью о том, что послужил причиной твоего самоубийства… — Может, хватит об этом? — она мягко остановила его, опуская руку на его предплечье. Слава медленно кивнул, все ещё пребывая в прострации. Слишком тяжело. Слишком страшно её потерять. — Поедем куда-нибудь?  — Куда? — его мозг отказывался работать.  — Ну, я не знаю, что и предложить, — Марта нервно усмехнулась. — Явно не ко мне домой… — Я знаю, — он вдруг кивнул, садясь ровнее и заводя машину. Пора было приходить в себя. — В квартиру-студию. Там нас точно никто не побеспокоит.  Марта согласно кивнула, забрала с его колен записку и пристегнулась, переводя взгляд в окно: там всё по-прежнему было серым и дождливым.  — Зачем, Марта? — вдруг спросил Слава, когда они уже выехали на шоссе. — Неужели всё это стоит твоей жизни… — Ты не задавался таким вопросом, когда дело касалось жизни Артема, — вырвалось у Марты. Она сразу заметила, как изменилось лицо мужчины, и поспешила добавить: — Извини. Я не это имела в виду… — Это разные вещи, — отрезал он. — В том случае причина была иной, как и ситуация, а здесь ты была готова собственноручно оборвать свою жизнь. Чувствуешь разницу? — он сжал руль крепче. Марта ничего не ответила, впервые понимая, что он прав. И как бы ни было больно от этого осознания, оставалось лишь принять его и попытаться смириться. Определенно начиналась новая жизнь, и старую было необходимо начисто стереть.  Они наконец подъехали к дому и припарковались. Дождь снова успокоился и лишь мелко накрапывал. Слава вышел из машины и, как только Марта тоже оказалась снаружи, заключил её в объятия. Он так крепко прижал её к себе, что грудью чувствовал частое биение сердца, и это успокаивало. Ему не хватало её тепла. Она, ещё не до конца успокоившись, снова всхлипнула, сильнее обнимая в ответ и молча выражая благодарность.  Только в последние несколько месяцев благодаря Марте Слава осознал всю хрупкость человеческой жизни. Только теперь у него так бешено стучало сердце, пульсировало в висках и кружилась голова, когда он думал, что Марту могли бы найти на полу квартиры со стеклянным взглядом и лужей крови под головой. Только теперь Слава мог полностью осознать, что они сделали, избавившись от Артёма, и он предпочёл бы отмотать время назад и поступить как-то иначе. Однако такого варианта никто предложить не мог.  Слава гладил её по волосам, молча, стоя возле старого многоквартирного дома, и пытался не терять самообладание из-за всего, что происходило. С каждым днём это было всё сложнее.  Как только они вошли в квартиру, Слава сразу попросил у Марты записку. — Надо сжечь, — пояснил он, подходя к раковине, — чтобы случайно не попало никому в руки. Либо людей напугаешь, либо просто скомпрометируешь себя, а нам не надо ни того, ни другого.  Он поднёс пламя зажигалки к уголку листа, и следующие несколько секунд они наблюдали за тем, как в раковину сыплется пепел, а строчки сгорают на глазах. Наконец не осталось ничего, кроме серой кучки, и Слава включил воду, смывая последние следы преступления.  — Чем хочешь заняться? — спросил он, когда с этим было покончено.  — Мне без разницы, — Марта, пожимая плечами, отошла к окну. По стёклам снова барабанил дождь. — Чем угодно, главное рядом с тобой.  Эти слова заставили Славу улыбнуться. Он был рад, что, кажется, к нему возвращалась прежняя Марта: с новыми ожогами и шрамами, похожая на сосуд, заполненный болью, словно какой-то чёрной булькающей жидкостью, до самых краев, но всё ещё Марта. Та, которую он полюбил, та, ради которой согласился бы на самые безумные вещи.  — Я ведь так и не узнала подробности, — Марта вдруг вздохнула. — Как получилось так, что Артём вообще попал в это ДТП? Долго ли вы это планировали?.. — Малыш, я не думаю, что сегодня лучший день для таких разговоров, — его голос звучал мягко. — В ближайшие дни соберёмся с ребятами и всё тебе расскажем. Хорошо? — Ладно, — она безучастно кивнула. Слава заметил, что она снова начинает погружаться в какую-то меланхолию, и спешил сделать всё, чтобы этого не допускать.  — Не думай ни о чем, — он шепнул ей на ухо, прижимая её спиной к своей груди, и Марту вдруг прострелило воспоминанием: кажется, точно такую же фразу он сказал ей в день их знакомства. Не верилось, что с того времени прошёл уже почти год. — Будь сегодня просто рядом со мной, наслаждайся моментом, а о будущем и прошлом ещё успеешь попереживать.  Вечер получился таким неожиданно домашним, что Марте было тепло внутри, словно там развели костер, чтобы собраться вокруг него, петь песни под гитару и жарить маршмеллоу. Она не думала, что вообще может быть так уютно в самых простых условиях: им со Славой никогда не удавалось вот так просто провести вместе несколько часов, не беспокоясь обо всем остальном. Всегда было что-то ещё: Артём, время, концерт, репетиция, остальные ребята из группы, в конце концов, — а сейчас они были предоставлены самим себе. Марта так устала от бесконечных слёз и тревоги, что ей будто враз выключили все негативные эмоции, и она, как и посоветовал Слава, просто наслаждалась данной секундой.  Они лежали на кровати и целовались так долго, что болели губы. Слава осознал, как соскучился по её податливой нежности, и целовал её особенно осторожно, пытаясь почувствовать и запомнить вкус. Его губы скользили по её шее, прикусывая тонкую кожу, а потом зацеловывая красные пятна, словно в попытках залечить. Больше было нечего скрывать: можно было брать друг от друга максимум, — и это даже несколько будоражило. В этих поцелуях было всё: отчаяние, тревога, уязвимость и абсолютное доверие. Марта пальцами перебирала волосы Славы, исследовала каждый миллиметр лица, целовала до ощущения усталости, а потом, отдохнув, снова возвращалась к его губам. Почему-то от этой молчаливой близости, пока в комнате было слышно только их сбивчивое дыхание и звуки поцелуев, Марте снова захотелось плакать, но это чувство уже было другим. Если счастьем его назвать было все-таки нельзя, то ощущение морального удовлетворения вполне подходило. Слава отстранился, переводя дыхание и рассматривая вблизи лицо девушки, обращая внимание на каждую родинку. Марта снова коснулась его мягких губ своими, чувствуя слабый привкус миндаля и листьев мяты, уже ставший родным.  Потом были часы, проведённые на тесной кухне с двумя коробками пиццы и бутылкой колы. Серость за окном была такой приятной, потому что напоминала об осени. Когда Марта приоткрыла окно, чтобы впустить свежий воздух, в кухне появился запах мокрого асфальта, и с ним будто испарились все проблемы. Еще не стемнело, но уютный тёплый свет и закатное небо придавали своей атмосферы.  Марта уговорила Славу заглянуть в комнату, обустроенную под студию, и почти час сидела с электрогитарой. Впервые после долгого перерыва они взялись за инструменты, и это было похоже на глоток свежего воздуха в жаркий и душный денёк. Марта скучала по барабанам, но пока даже не представляла, как сможет сесть за установку в ближайшее время. Голова была занята совершенно другим, и хотя отстукивание ритмов почти всегда помогало ей успокоиться и отвлечься, но до этого всё равно пока было далеко. Барабаны были слишком тяжёлым времяпрепровождением, а вот медитативная гитара подходила как нельзя лучше.  Приняв душ, Марта надела чёрную футболку Славы, и она так ей шла, что сам Слава налюбоваться не мог. Несмотря на весь ужас ситуации, смерть Артема действительно позволила им перейти на какой-то новый уровень отношений, до которого нормальные пары обычно добираются гораздо раньше. Но вот, почти год спустя, они впервые ночевали вместе не в очередном отеле, а просто в квартире, и Марта была в его футболке, и он лежал рядом, обнимая её за плечи. Было видно, как она вымоталась, но Марта всё равно не спешила ложиться: лежала у Славы на груди, рисовала узоры пальцем на футболке, слушала его тихие разговоры обо всем подряд, изредка вставляя что-то от себя. Она чувствовала, как его тёплые руки поглаживают её волосы и спину, плавилась от его заботы, и в эту секунду было совсем неважно, что сделал этот человек. В эту секунду Слава был единственным, кто способен привести её в нормальное состояние, заставить почувствовать себя лучше и не дать покончить с собой. Поэтому всё остальное не имело значения: Марта уже не знала, есть ли смысл загадывать на будущее, если даже завтрашний день был размытым. И она просто жила сегодняшним — этим часом, этой минутой.  Было только около десяти часов вечера, когда Слава заметил, что девушка заснула на его груди. Он выключил свет, накрыл её одеялом, а сам уснуть все никак не мог: лежал и смотрел на неё, надеясь, что это не мираж. Её лицо выглядело умиротворённо. Впервые с того момента, как всё началось, Марта спала совершенно спокойно. Ее грудь равномерно вздымалась, а Слава наблюдал за малейшими её движениями. Он любовался ей, хотя и знал, что это смешно — так восхищаться человеком, который просто спит, — но не мог совладать со своим больно сжимающимся сердцем.  Когда Слава понял, что заснуть все-таки не сможет, он поцеловал девушку в лоб и ушел в другую комнату, плотно закрывая за собой дверь, покрытую звукоизоляцией. 

*** 

Открыв глаза утром от солнца, пробивающегося сквозь щель в шторах, Марта увидела, что лежит в постели одна. Только наступившее спокойствие вдруг снова сменилось нарастающей паникой. Она приподнялась на локтях, оглядывая комнату, и в тишине слышала лишь стук собственного сердца. Ну не мог же ей присниться вчерашний вечер? Как-то она, в конце концов, должна была сюда попасть?  Девушка встала с кровати, в очередной раз убеждаясь, что это не сон: на ней была футболка Славы. В коридоре она сразу заметила плотно закрытую дверь и, на всякий случай постучавшись, вошла в комнату.  Слава сидел за столом с аппаратурой, положив голову на локти, и, кажется, спал. Марта тихо усмехнулась, подходя ближе и изучая обстановку: рядом, не на подставке, стояла акустическая гитара, стол был завален всем, чем только можно, но преобладали здесь бумажки, а лицо мужчины было сосредоточенным, словно он и не спал, а просто задумался и закрыл глаза.  — Слава, — она протянула вполголоса, дотрагиваясь до его предплечья. — Ты что, всю ночь здесь просидел?  Он тут же вздрогнул, медленно потягиваясь и поднимая голову. Чтобы осознать, где он и что происходит, ему потребовалось ещё несколько секунд.  — И тебе доброе утро, — его голос был хриплым, и Марта почувствовала в нем что-то необъяснимо родное. — А который час? — и, отвечая на свой вопрос, сразу посмотрел на часы. — Да, всю ночь здесь. А поспать получилось, кажется, часа два… Он устало потёр глаза, которые неприятно горели, и оглядел Марту с ног до головы: в его футболке, с растрёпанными волосами и сонным лицом она выглядела так, что хотелось навсегда запечатлеть именно этот образ и повесить в рамке на стену. Или, на крайний случай, установить фотографией на рабочий стол.  — Я написал песню, — его вдруг осенило, когда он наконец вспомнил, на что потратил все эти часы, отведенные на сон. Покопавшись в листах, разбросанных вокруг, он зажал в руках одну из бумажек и внимательно перечитал написанное ещё раз, одобрительно ухмыляясь. Потом вдруг встал, хватая гитару. — Пойдём? Начнём утро с музыки.  Марта в предвкушении направилась за ним и села на кровать рядом, располагаясь удобнее. Она не совсем поняла, что произошло и почему Слава всю ночь что-то писал вместо сна, но была готова послушать, что же он там сочинил. Мужчина провёл ладонью по волосам и начал наигрывать мелодию.  Наутилус Помпилиус — Одинокая птица — Одинокая птица, ты летишь высоко в антрацитовом небе безлунных ночей... — его вокал был чуть фальшивым после ночи, но лёгкая хрипотца имела свой шарм. Песня звучала красиво, но пока совсем непонятно. — У тебя нет птенцов, у тебя нет гнезда… — Слава вдруг поднял взгляд на Марту, и только с этой строчки она начала вслушиваться в текст. Её постепенно пробивало осознание. — А в глазах у тебя неземная печаль, ты сильная птица, но мне тебя жаль… Даже если этот текст был не про неё, Марта всё равно видела в строках себя. От этого вдруг участился пульс, а в горле появился ком. Девушка смотрела на Славу, на его пальцы, аккуратно перебиравшие струны — так, словно они специально для этого и были созданы, — и чувствовала какое-то особое единение. Этот момент напомнил ей ту ночь в отеле, когда они только познакомились, и он пел ей «Дыхание» в тишине номера. Тогда казалось, что они знакомы всю жизнь. Это ощущение с тех пор не пропадало, но в эту минуту лишь усилилось.  — Одинокая птица, ты летаешь высоко, — Слава продолжал петь, и его взгляд снова поймал глаза Марты, — и лишь безумец был способен так влюбиться, за тобою вслед подняться… Марта чувствовала: ещё чуть-чуть, и она не сможет сдержать слез, становясь самым сентиментальным человеком на планете.  — Чёрный ангел печали, давай отдохнём, — начался второй куплет, и с первой же строки он покорил девушку в самое сердце, — посидим на ветвях, помолчим в тишине… Что на небе такого, что стоит того, чтобы рухнуть на камни тебе или мне? — карие глаза смотрели с немым вопросом и тяжёлой печалью.  Здесь Марта уже не могла сдерживаться и всхлипнула, закрывая лицо ладонью. Он спрашивал, зачем она пыталась покончить с собой, и даже сочинил текст, где об этом идёт речь. Эмоций было так много, что они были готовы выплеснуться через края.  — …За тобою вслед подняться, чтобы вместе с тобой разбиться, с тобою вместе… — Слава пел уже тише, непрерывно глядя на девушку, но все-таки доиграл последние аккорды, прежде чем отложить гитару и притянуть Марту в свои объятия. Она плакала, вытирала слёзы, но они снова стекали по щекам. Мужчина, слабо усмехнувшись, гладил её по спине в попытках успокоить. — Тише, тише, ну чего ты, — прошептал ей на ухо, отчего она обняла его лишь крепче, прижимаясь к голому торсу, — что мне с тобой делать, если ты так плачешь из-за песни? — он уже улыбался.  — Не просто песня, — она шмыгнула носом. — Даже если она не про меня, я прочувствовала каждую строчку.  — Про тебя, конечно, про тебя, — поспешил он заверить с тяжёлым вздохом. — У меня до сих пор перед глазами стоит твоя записка, — в комнате на несколько секунд повисла густая тишина. — Иногда проще выражать свои чувства через творчество. Например, сейчас ты наверняка поняла, как страшно мне было за тебя, когда я узнал, что могло случиться… Марта медленно кивнула, поднимая на него извиняющийся взгляд.  — Такая красивая песня, — она вздохнула, задумываясь, а потом вдруг потянулась к тумбочке возле кровати. Там лежала её подвеска — в форме птицы. — Это ведь не совпадение? — спросила она с улыбкой, глядя мужчине в глаза. — Ты с самого начала ассоциировалась у меня с птицами. Для меня птицы — это свобода, нежность и сила. Ты — воплощение этих вещей. — Теперь они оба уже улыбались. — Поэтому я даже не думал: увидел эту подвеску впервые и понял, что она про тебя. А ночью… Честно говоря, образ птицы был первым, что пришло в голову. Думаю, это уже что-то на подсознательном уровне.  — Я так люблю тебя, спасибо за всё, — вдруг пробормотала Марта, снова обнимая его, и Слава даже опешил от внезапности. Для себя Марта уже давно все решила: не сомневаясь, она простила ему всё, даже то, что в обычной ситуации простить было нельзя. Рядом с ним ей удалось признать свои чувства и осознать, что в глубине души она и сама хотела получить свободу от Артёма — просто Слава эту возможность ей предоставил, а она, из-за своих убеждений, поначалу не могла принять. Теперь было уже глупо отрицать, что она и вправду испытывала облегчение. В эту секунду Марта больше не чувствовала угрызений совести — с сердца будто свалился тяжелый груз, и стало так хорошо. Она отгоняла мысли о Глебе — воспоминания о его словах, сказанных на похоронах, когда он обещал всеми правдами и неправдами довести дело до конца, — не хотела беспокоиться и переживать снова. От этого она устала, о чем отчаянно сигнализировал её организм — чего только стоил её крепкий сон в эту ночь, когда впервые удалось заснуть раньше полуночи и не просыпаться в темноте от сжимающего горло страха. Марта не думала ни о чем другом — хотелось только отдохнуть от бесконечной суеты, например, как сейчас, в объятиях Славы, и лишь потом думать о чем-то ещё. И она просто тонула, проваливаясь с головой в тепло и не позволяя ненужным мыслям проникнуть внутрь её умиротворенного состояния.