Крылатая погода

- Как только Сапнап засыпает, Квакити вырывается из объятий возлюбленного, прислушивается к глубоким вздохам, означающим, что он крепко спит. Он не может избавиться от всепоглощающего чувства вины, которое пронизывает его насквозь. Он знает, что Сапнапу нравятся его крылья, он любит на них смотреть, и теперь он собирается их испортить. Но Сапнап — не тот, кого он должен убедить снова полюбить его. Он вырывает перо, почти не ощущая жжения. Квакити оставляет его рядом с Сапнапом, на этот раз жестом прося прощения, а не любви. Затем он хватает ножницы с кухни. Они нужны ему, если он собирается это сделать. Они нужны ему, чтобы отрезать крылья. Его руки трясутся, когда он возвращается в их спальню. Он боится даже не боли. Он уже привык к ней. Его пугают последствия. Птицы должны летать. Даже несмотря на то, что он никогда не был лучшим в этом деле, даже несмотря на то, что он делает это нечасто, но он все равно предназначен для полета. От того, что он так преднамеренно идет против своих инстинктов, у него болит в груди и щиплет глаза. Квакити поклялся, что никогда этого не сделает. В прошлом, встречаясь со Шлаттом, он подвёл эту черту. А Шлатт… Шлатт хотел, чтобы он это сделал. На какое-то время хватало выщипанных перьев, но позже Шлатт запускал пальцы в перья Квакити, сжимал и говорил что-то вроде: «Разве ты не хочешь навсегда остаться со мной?» и «Ты бы не захотел улететь, если бы действительно любил меня. Я мог бы сделать это для тебя. Позволь мне обрезать их.» Квакити никогда не позволял ему это сделать. Он больше никогда не разрешал Шлатту так близко приближаться к своим крыльям, всегда держал их спрятанными, когда Шлатт выпивал слишком много. Он просто не мог вынести мысль о потере этой части себя, о потере неба. Квакити толкает дверь в их комнату, тихо закрывая ее за собой. Он садится на кровати. Он пытается воспользоваться моментом, чтобы собраться с мыслями. Ножницы поблескивают в лучах заходящего солнца. Острие выглядит смертельно опасным. Квакити скорее вонзит его себе в сердце, чем начнёт кромсать свои крылья. Он делает это ради Карла. Карл ненавидит его крылья. Квакити не может мирными действиями избавиться от них полностью, поэтому он собирается сделать следующее. Тогда Карлу не нужно будет комментировать перья. Карлу не придёться думать об отвратительных крыльях или задаваться вопросом, для чего Квакити использует их. Тогда Карл поймет, скольким Квакити готов пожертвовать, чтобы остаться с ними. Чтобы остаться с ними навсегда. Лишиться навсегда неба. — Ладно, ладно, ладно, — бормочет Квакити себе под нос.  Он вытягивает крылья из прорезей на спине рубашки прежде, чем успевает передумать. Он должен сделать это быстро, пока у него не началась паническая атака, а он уже почти дошел до нее. Его дыхание становится все быстрее и быстрее. Его руки не перестают трястись. Он задается вопросом, не помешает ли это сделать то, что должен, но, в конце концов, это не так уж и важно. Не имеет значения, сколько случайных повреждений он нанесет, пока отсекает важные части крыльев. От страха у Квакити сжимается горло. Он чувствует вкус крови.  Он не может... Но он должен... Ради Карла, он должен сделать это ради Карла... Квакити хватает пригоршню перьев и вытягивает крыло перед собой, преодолевая непроизвольное вздрагивание. Его собственное крыло пытается избежать прикосновений. Он открывает ножницы. Всего пару быстрых движений, и все будет кончено… Кто-то ахает. Хватка Квакити на его перьях ослабевает, и его крылья расправляются в стороны, как будто они даже не могут находиться рядом с ним. Он поднимает глаза и видит в дверях Карла. — Карл? Он еще не должен был быть дома. Его не было весь день. Это должно было стать для него сюрпризом, но, может быть, теперь, когда Карл здесь… — Ч-что? Ты… твои… Квакити ерзает под пристальным взглядом Карла. Он не знает, почему Карл так смотрит на него, сбитый с толку и почти… напуганный. Трудно сказать с другого конца комнаты, но кажется, что его глаза краснеют. Его взгляд останавливается на ножницах в руке Квакити. — Я все уберу после! — выпаливает Квакити.  Почему он схватил кухонные ножницы, которые используются для приготовления пищи? Карл же считает, что его крылья нечисты. Это отвратительно, что он использует для этого их ножницы. Конечно, Карл не хотел бы, чтобы это происходило в их постели. Но сейчас Квакити не может заставить себя пойти куда-нибудь еще. Он не сможет снова решится на этот поступок. Это и так тяжело теперь, когда его прервали. — Нет, нет, твои… твои крылья, — шепчет Карл. Квакити не может сказать, трепет это или ужас в его голосе. Но это нетрудно догадаться из контекста, из всего, что Карл говорил раньше. Квакити прячет крылья за спину. — Прости, прости, — извиняется он. — Я не хотел, чтобы ты их видел. Я знаю, что они тебе не нравятся. Я… я пытаюсь это исправить, — его слова дрожат в конце. Исправить их, вот как он теперь это называет. Черт. — Но ты… что? — Карл делает пару шагов к нему. Его шаги почти не издают звуков. Он протягивает руку к ножницам. Его вопрос почти не слышен, когда он спрашивает: — Э.. этим? — Да, конечно, — Квакити сглатывает и старается, чтобы его голос звучал ровно. — Я… мне нужно ими подрезать свои крылья. Глаза Карла расширяются. — Подрезать… подрезать свои… — его рука все еще протянута к ножницам. Внезапно что-то щелкнуло в голове Квакити. Конечно, это то, чего хочет Карл. Чего Шлатт всегда хотел от него. Абсолютное проявление доверия. Квакити переворачивает ножницы в руке и начинает передавать их Карлу. Он выдавливает из себя слова: — Ты можешь сделать это, если хочешь, Карл. Я не возражаю. Карл мгновенно отшатывается. — Что? Нет! — практически выплевывает он.  Квакити вздрагивает, рука судорожно сжимает лезвие ножниц достаточно сильно, чтобы причинить боль, но не повредить кожу. Он думал, что делает все правильно. Он думал, что это то, чего хочет Карл. Это больше не имеет значения, оно может компенсировать ошибки Квакити. Ему нельзя дальше откладывать, иначе он больше никогда не сможет довести дело до конца. — Тогда я должен это сделать сам, — выдыхает он, в основном для себя. Ему не хватает воздуха, чтобы сделать голос громче. Одним движением он фиксирует в руке ножницы и снова выдвигает перед собой крыло. Он впивается пальцами в свои перья, засовывает их между лезвиями. Он готовится к тому, чтобы отрезать их. — НЕТ! — Карл визжит. Квакити вздрагивает и поднимает голову, чтобы посмотреть на него, но Карл уже схватил его за запястье, убирая ножницы подальше от крыльев. Его глаза дикие и кровоточат, сияют красным. Квакити слышит, как он делает глубокий вдох, прежде чем закричать: — САПНАП! — Сапнап, Сапнап, пожалуйста, приди… — на этот раз умоляет тише, как будто прошлым криком он разорвал себе горло. Квакити думает, что он, возможно, плачет. Он снова заставил Карла плакать. Сапнап врывается в комнату, лихорадочно оглядываясь по сторонам, пока его глаза не останавливаются на них двоих. — Что это?! Что происходит? — Он… он… он… — бормочет Карл. — Он собирался… он… Затем взгляд Сапнапа падает на ножницы. — Что… для чего они нужны? Квакити? Квакити замирает. Это худшее, что могло произойти. Карл плачет, а Сапнап, черт возьми, Сапнап любил его перья и хотел видеть крылья в целости и сохранности. Неужели он подумает, что Квакити не уважает его? И он всё ещё не понимает, почему Карл плачет и почему до сих пор сжимает его запястье, впиваясь ногтями и не отпуская его, даже когда отчаянно ищет помощи у Сапнапа. Квакити открывает рот, но не произносит ни слова. Он не понимает. Он не понимает, что происходит. Он чувствует, как дрожащие пальцы разжимают его руку. Квакити опускает взгляд и видит, как Карл пытается отобрать у него ножницы.  — Все в порядке, просто… просто позволь мне взять это, ладно? Дорогой, пожалуйста, отпусти, — бормочет Карл упавшим голосом. Квакити не может контролировать то, как он сжимает их. Следующий всхлип Карла, когда он не может вырвать ножницы из его рук, впивается ему в сердце. — Но я… я… — умоляет Квакити, пытаясь встретиться взглядом с Карлом, но сквозь слезы это безумно трудно. — Я делаю это для тебя. Разве ты не хочешь, чтобы я сделал это? — Нет, нет, нет, — плачет Карл, качая головой. Слезы начинают течь по его щекам. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я… я не хочу этого, поэтому, пожалуйста… пожалуйста, просто отдай мне ножницы, пожалуйста, дорогой, пожалуйста… Квакити наконец позволяет Карлу вырвать ножницы из его рук. Он слышит прерывистый выдох Карла и смотрит, как тот возвращает их Сапнапу. Он не видит, что с ними делают, потому что Карл заключает его в крепкие объятия, рыдая в шею. — Боже мой, боже мой, — снова и снова шепчет Карл. В его голосе звучит облегчение, и Квакити не может не чувствовать его тоже. Его крылья не повреждены. Он больше не держит ножницы. Может, ему и не нужно будет этого делать. Может быть, Карл все равно полюбит его. Облегчение смешивается с тревожным замешательством. Он не уверен, куда они пойдут отсюда. Он хочет спросить, что будет дальше, хочет спросить Карла, почему тот остановил его, хочет сказать Карлу, как он благодарен и что, если есть что-то еще, он был бы более чем готов это сделать. Его крылья шелестят за спиной, и он чувствует, как Карл выглядывает из-за его плеча. — Сапнап… — бормочет Карл. — Сап, у него есть крылья. Все мысли Квакити останавливаются. Он встречается взглядом с Сапнапом и видит в нем отражение собственной паники. — Ты как ангел, — говорит Карл. Не говорит, повторяет. У Квакити скручивает живот. Это то же самое, что сказал Карл, когда впервые увидел крылья Квакити. Та же интонация, те же слова, все точно так же, как будто перед ним снова разыгрывается этот момент. Как будто Карл никогда раньше не видел крыльев. Как будто он даже не знал, что у Квакити они есть. – Карл, я… я знаю, что у него есть крылья, — Сапнап осторожно подходит к ним. Должно быть, он куда-то положил ножницы, потому что больше не держит их в руках. Он встает перед Квакити, положив одну руку на поясницу Карла. — Ты знаешь? — Карл поворачивается, чтобы посмотреть на Сапнапа, но тот продолжает обнимать Квакити. — Как ты… Ты догадался по перьям? — он издает еле слышный вздох, пристально глядя на Квакити. — Это твои перья, не так ли? Всё это время они были твоими перьями… Алекс пытается послать Сапнапу умоляющий взгляд, спрашивая, может ли он понять, о чем говорит Карл, но все, что удается произнести Сапнапу — это ломаное: «К-Карл…» — Они действительно красивые, — бормочет Карл, прерывая заикание Сапнапа, проводя рукой по перьям. Квакити вздрагивает. — Карл, ты… ты не обязан этого делать. Тебе не нужно их трогать. Карл отдергивает руку, виновато глядя в ответ. — Ты… ты не хочешь, чтобы я? Извини, я не должен был… — Нет, нет, я просто… Я знаю, ты считаешь мои перья отвратительными, — признается Квакити, задыхаясь от слов.  Карл хмурит брови, глаза заливаются краской. — Я не считаю! — настаивает он. — Я… я уже говорил что-то о перьях, не так ли? Но я не знал, что они твои, Кью. Я бы не говорил таких вещей, если бы знал, что это твои перья. Очевидно, что это все меняет. — Но я… ты… — Квакити слышит, но не понимает слов Карла. Карл уверен в своих словах, но они не имеют смысла. Он был уверен, что поступает правильно, так как Карл ненавидит его крылья, но эти рассуждения рушатся у него на глазах. Квакити пытается повторить ещё раз: — Но я… я хотел подрезать себе крылья для тебя. На глаза Карла снова наворачиваются слезы. — Зачем тебе это делать? Почему ты думаешь, что этого я хочу? До сих пор я даже не знал, что у тебя есть крылья. Жар проносится над ними, как свист горящего костра, когда Сапнап резко вмешивается: — Ты пытался подрезать себе крылья?! — Подожди, Сап, просто… подожди секунду, хорошо? Квакити не может сосредоточиться на них обоих одновременно, и все, что он слышит, это голос Карла, повторяющий: «Я даже не знал, что у тебя есть крылья, я даже не знал, что у тебя есть крылья.» — Карл, я показал тебе свои крылья несколько месяцев назад. Ты же был у меня в гнезде? Ты сказал… сказал, что любишь меня? — голос Квакити затихает, и вместе с ним угасает надежда. Он ищет в глазах Карла узнавание, но не находит его. — Ты же помнишь это, не так ли? Скажи мне, пожалуйста, что помнишь. — Я… я не… — Карл колеблется. Он отстраняется от Квакити, сжимая руки в кулаки, ногти окрашиваются в черный цвет. Его прерывистое дыхание начинает звучать как тиканье часов. — Я пытаюсь вспомнить, утёнок. Я обещаю, что я смогу, — глаза Карла внезапно расширяются, почти светясь. — Утёнок! Я тебя так назвал! Я… ты показал нам свои крылья, и я назвал тебя так. Мы попросили разрешения войти в твоё гнездо. П…правильно? Квакити кивает, а затем лицо Карла вытягивается. — Я зашёл в твое гнездо без разрешения, — осознает он. — И я говорил те ужасные вещи о твоих перьях. Я… я понятия не имел. Не могу поверить, что я забыл, что у тебя есть крылья… Он отводит взгляд в сторону, устремив взгляд в какую-то далекую точку, и бормочет себе под нос: — Я и не подозревал, что все уже настолько плохо. Я… я думал, что помню достаточно. Я думал, что у меня больше времени. — Карл, о чем ты говоришь? — нервы Квакити берут над ним верх. Взгляд Карла метнулся к нему. Он беспокойно проводит рукой по волосам. Его глаза и ногти переключаются между чёрным и белым, достаточно быстро, чтобы Квакити не был уверен, причудилось ему это или нет. — Я думал, у меня больше времени, — бормочет он. — Я не сбился с пути. Я не сбился… — Карл, пожалуйста, — Квакити нежно берет его за руку. Он смотрит, как ногти Карла приобретают темно-серый оттенок. — Что происходит? Карл задерживает на его лице взгляд всего на мгновение, прежде чем рухнуть в объятия с побежденным хныканьем, прижавшись лбом к плечу Квакити, лаская его ключицу своим дыханием. — Даже если я скажу тебе, я не знаю, как это исправить. Я не знаю, можно ли это исправить. Что если из-за того, что я тебе расскажу, будут ещё худшие последствия? В комнате воцаряется тишина. Квакити не знает, как успокоить Карла в связи с этой невидимой, неназванной угрозой. Он видит, как Сапнап проводит рукой вверх и вниз по спине Карла, пока они ждут, что он скажет дальше. Как раз в тот момент, когда Квакити думает, что больше не может этого вынести, Карл сжимает его руку и бормочет: — Нет. Нет, что может быть хуже, чем то, что ты думаешь, что я хотел, чтобы ты навредил себе? Это… Я не могу позволить этому случиться снова. Он выпрямляется и притягивает Квакити к себе для поцелуя. Все кончается до того, как Алекс успевает это заметить, Карл шепчет ему в губы: — Ты же знаешь, что я люблю тебя, верно? Я так сильно люблю тебя, утёнок. Я бы не оставил тебя, если бы не был вынужден, — он поворачивается к Сапнапу и тоже целует его. — Я бы не бросил ни одного из вас. Сапнап смотрит ему вслед, когда он отстраняется, и умоляет: — Бросить? Карл, ты должен рассказать нам, что происходит. В промежутке между этим моментом и следующим Квакити больше, чем когда-либо, осознает, что часы в их комнате тикают. Они всегда были такими громкими? — Я теряю воспоминания, — Квакити находится достаточно близко, чтобы услышать, как Карл сглатывает, увидеть, как его ногти судорожно впиваются в кожу, — Я теряю память, потому что… я знаю, это звучит безумно, но ты просто должен мне поверить… потому что я путешествую во времени. Каждый раз, когда я ухожу, я теряю немного больше, — голос Карла становится более безумным. — Иногда я помню больше. Иногда я всё помню! А потом я понимаю, как много я забыл, и это… я… я не хотел причинить тебе боль. Я так боюсь, что потеряю тебя, — признается Карл. — Что, если это начало того, что я полностью забуду вас обоих? — Ты… ты путешественник во времени? — уточняет Квакити. Они всегда знали, что Карл не является человеком. Может быть, цвет, который всегда пронизывал его, был кусочками других временных линий, просачивающихся к ним. Может быть, это объясняет, почему сердце Карла бьется точь-в-точь, как тикающие часы. Внезапные исчезновения, повторные появления в местах, где его не должно быть, то, как он блуждает в мыслях и в пространстве, может быть, это все объясняет. — Ты путешественник во времени, — повторяет Квакити, и на этот раз это факт. — И ты забыл, что у меня есть крылья. Ты… ты не хочешь, чтобы я избавился от них. Карл качает головой, и глаза Сапнапа впиваются в Квакити. — Кстати, мы должны поговорить о том, что только что произошло, — говорит он. — И Карл, детка, я обещаю, что мы поговорим об этом позже и разберемся, но… — Да, ты прав, нам нужно сосредоточиться на Квакити. Алекс напрягается, когда они смотрят на него, на их лицах что-то похожее на жалость и печаль. — Эм, нет, не надо, — возражает Квакити. — Теперь я знаю, почему ты говорил такие вещи, Карл. И теперь ты помнишь, что у меня есть крылья. И ты сказал не резать, так что я... я просто оставлю перья для вас обоих. Если ты этого хочешь. — Оставить… перья для нас? — Карл произносит фразу одними губами. — Что это значит? Разве я забыл? — он смотрит на Сапнапа в поисках ответа, предполагая, что Сапнап знает, что ему следует делать, он действительно должен знать, потому что принял все перья Квакити, но Сапнап молча смотрит на Квакити. Он не выглядит счастливым. — Ты сказал, что линяешь, — произносит Сапнап. Перья Квакити топорщатся, взъерошиваются позади него. Он не привык показывать их окружающим. Он забыл, какими выразительными они могут быть. — Нет, нет, я этого не делал. Именно ты сказал, что я линяю. Что, кстати, чертовски грубо, — он отводит взгляд, пытаясь скрыть свою боль под гневом. Квакити думал, что они прошли через это. Сапнап шутит насчёт того, что это линялые перья? Кажется, сейчас не самое подходящее время для острых шуток. — Грубо думать, что ты линяешь? — спрашивает Карл, морща нос. Квакити смягчается. Карл, по крайней мере, не знал бы, что значит предположить, что это линяющие перья. Он даже не мог отличить гибридные перья от куриных. Конечно, он не знал бы разницы между линялыми перьями и теми, которые он оставил для них. — Это не грубо — думать, что я линяю, — поправляет Квакити. — Это… это не… — он пытается правильно сформулировать слова и встречается взглядом с Сапнапом. — Ты сказал, что считаешь их красивыми. Вот что… ты говорил мне это не раз. — Я не понимаю, к чему эти слова, — спрашивает Сапнап. Квакити рычит. Его крылья шелестят. — Если бы я линял, перья были бы старыми, поврежденными, или что-то в этом роде, — сквозь стиснутые зубы объясняет Квакити. — Вот почему птицы линяют. Очевидно, я не выбирал для вас уродливые перья. Я отдавал лучшие. Поэтому, когда ты говоришь, что думаете, что я оставил эти перья во время линьки, это просто как бы… — крылья Квакити опускаются, выдавая его, через некоторое время он все же произносит: — Это заставляет меня думать, что ты на самом деле не считаешь их красивыми или что-то в этом роде. И… и я… неважно. Он такой неблагодарный. Сейчас он, по сути, жалуется на то, как Карл и Сапнап обращаются с ним, в то время как он сам почти ничего не делает. Дело даже не в том, что они плохо к нему относятся. Они просто не хотят, чтобы он калечил себе крылья. Он должен быть в восторге. Он должен стоять на коленях и благодарить их. — И что? — Сапнап наседает. В комнате становится слишком жарко, так как от него начинает исходить тепло. — Забудь, что я сказал, — Квакити качает головой. — Ты можешь рассказать нам, — настаивает Карл, его глаза широко раскрыты и бесхитростны, он выглядит так, как будто думает, что Квакити, не рассказывающий им, не может доверять им, хотя на самом деле он пытается не быть эгоистичным и неблагодарным женихом.  — Просто… — вздыхает Квакити. Его пальцы дергаются. — Старые перья просто выпадают. Так что мне кажется, что ты отвергаешь все усилия, которые я прилагаю, чтобы дать тебе эти перья. Знаешь ли, я имею в виду, это не… это не самое безболезненное действие, — он коротко смеется. Никто из них не смеется вместе с ним. Тревога расцветает в его груди. Он выпаливает: — Я знаю, в этом весь смысл. Это не должно доставлять удовольствие. Очевидно, должно быть больно, вот откуда ты понимаешь, что я люблю— — Любовь всегда причиняет боль, — перебивает его Сапнап. Карл оборачивается, чтобы посмотреть на Сапнапа, открывая рот для вопроса, но Квакити просто кивает. — Верно, да. Я знаю, — соглашается Квакити. Он думает о том, как протянет руку за спину, сожмёт в кулак несколько перьев, о последующей боли и об удовольствии от того, что он делает то, что должен.  — Нет, не я это говорю. Это то, что ты сказал. Раньше, когда ты думал, что я собираюсь… — Сапнап сглатывает, выглядя больным. Смятение снова пронизывает все тело Квакити. Почему он ничего не может сделать правильно? — Когда ты думал, что я собираюсь сжечь тебя, ты сказал, что любовь всегда причиняет боль. Что это значит? — Я имею в виду, я… я думаю, это довольно очевидно, — Квакити внезапно становится менее уверенным в себе. Именно в такие моменты, как этот, он ненавидит расправлять свои крылья, такие незащищенные и уязвимые, и постоянно привлекающие к себе внимание своим шуршанием. Он почти чувствует, как глаза Сапнапа и Карла устремляются к голым участкам, где раньше были перья. Где они все еще могли быть, если бы он их не сорвал. — Почему ты это сказал? — спрашивает Карл, и его голос заметно напрягается, когда он пытается сдержать слезы. — Это потому что я сказал тебе все эти ужасные вещи? Мне очень жаль, Алекс, я никогда не хотел причинить тебе такую боль, и я не знаю, как все исправить… Квакити моргает, глядя на него. — Нет, это не так больно. Типа, кажется, что больно, но только физически, потому что… ты… ты понимаешь, — он не заканчивает заявление. — Мы не понимаем. Не понимаем, Квакити. Ты должен объяснить нам, — Квакити вздрагивает от напряженности в голосе Сапнапа. Настолько прямой и требовательный тон он слышал впервые, нет места для споров или отказа. — Извини, — инстинктивно просит прощения Квакити. — Извините, не сердитесь. Вы хотите, чтобы я…? — он вытягивает одно из своих крыльев перед собой и, прежде чем кто-либо из них успевает что-то сказать, выдергивает перо.  Он едва чувствует боль от этого, слишком захваченный адреналином от всего, что произошло. Издалека он слышит, как Карл ахает. Он протягивает перо Сапнапу. " — Вот. Я люблю тебя, — добавляет он вслух, хотя знает, что перо значит больше, чем его слова. Сапнап принимает подарок. Его рука дрожит, когда он берет перо у Квакити. — Ты выдирал свои перья, — выдыхает Сапнап. — Все это время ты был… а я… Все эти перья…  — Много было перьев? — Карл шепчет Сапнапу, но тот не отвечает. Сапнап так сильно дрожит, что с трудом удерживает перо. Затем внезапно перо воспламеняется. — Блин, блять, извините, — ругается Сапнап. Он сразу же тушит его, но в ладони остается только пепел. Когда он снова поднимает голову, лавовые слезы текут по его щекам. — Сап? — спрашивает Квакити. Он почти тянется к нему, прежде чем останавливает себя. — Почему? — это все, что Сапнап говорит в ответ. — Сапнап, — слабо протестует Квакити. Он видит, как кожа Сапнапа краснеет под лавой, и понимает, что это его вина. — Пожалуйста, Алекс, просто… почему? — Потому что я тебя люблю, — Квакити хочется плакать. — Нет, нет, зачем тебе… — Сапнап вытирает слезы, лава обжигает тыльную сторону ладони. В его голосе слышится отчаяние. — Это не любовь. Почему ты так стремишься причинить себе боль, говоря себе, что это потому, что ты любишь нас? — Потому что… потому что так это значит больше! Я могу быть убедительным. Я манипулятор. Я чертов лжец, Сапнап! — Квакити лихорадочно проводит рукой по волосам. Его шапка следует за рукой. Он знает, что становится громче, но ничего не может с этим поделать. — А как еще вы могли узнать, что я говорю правду? Вот как я доказываю это вам. Так я говорю, что люблю тебя. И ты их забрал себе! Карл выбросил мои перья, но ты их сохранил, так что не делай вид, что не хочешь, чтобы я это делал. В ушах Квакити звенит от осознания того, что каким-то образом ни один из них не знал, что он по своей воле вырывает эти перья. Никто из них не знал. Никто из них не хотел, чтобы он это сделал? — Все твои перья были… Ты использовал их, чтобы сказать, что любишь нас? — Карл перебивает потрясенное молчание Сапнапа. Он нежно берет руку Квакити в свою, переплетая их пальцы вместе. Некоторое напряжение витает в воздухе, когда все трое смотрят на то, как Карл играет с кольцом Квакити. Он кивает в ответ. — Просто… я пытаюсь показать тебе, насколько мне не все равно. Я забочусь о тебе больше, чем о себе, больше, чем о своих крыльях. Разве это ничего не значит? Разве не так вы хотели бы, чтобы ваш партнер чувствовал себя именно так? — после секундного колебания он пытается выразить это словами. — Мои крылья — лучшая часть меня. Они для меня все. И они твои. Я твой. Полностью. Ты понимаешь? Карл не отвечает ни на один из этих вопросов, и просто спрашивает: — Почему бы тебе просто… не сказать это тогда вслух? У Квакити пересыхает в горле, когда он медленно произносит: — Потому что я хотел, чтобы ты мне поверил. Он сжимает руку Карла в отчаянии. Ему интересно, верят ли они ему сейчас. — Почему бы нам просто не поверить тебе? Ты лжёшь нам? — Карл поднимает на него взгляд, и Квакити чувствует себя так, будто он на допросе. — Н-нет. Я стараюсь этого не делать, — его голос звучит неубедительно даже для него самого. Как будто правда возмущает его. У него никогда не получается ответить на этот вопрос ясно и уверенно, как надо бы. Карл великодушно игнорирует его оплошность. — Тогда почему мы не можем тебе поверить? — Потому что я лжец. Я лжец, Карл, вот кто я такой. Все так говорят, — и они так и делают. Первым это сказал Шлатт, потом сказал Фанди, черт возьми, даже Таббо. Квакити лживый, манипулятивный, обманщик. Они правы, конечно. Он деструктивен и саморазрушителен. Он причинил боль большему количеству людей, чем может назвать. Квакити пытался получить власть ради собственной выгоды и, вероятно, сделал бы это снова. Он не уверен, что сожалеет о чем-то из этого. Он просто огорчён, что все эти черты делают его непривлекательным. Это просто печальный факт. — Вы вдвоём намного лучше Шлатта, — продолжает Квакити, на этот раз мягче, умоляюще. — Если я был недостаточно хорош для него, как я мог быть достаточно хорош для тебя? Я никогда не подрезал себе крылья для него, но ради вас я бы сделал это. Все, о чем вы меня попросите, я сделаю. — Тогда перестань причинять себе боль, хорошо? — Карл смотрит на него снизу вверх, мягче, чем когда-либо. Позади него Сапнап вытирает свои горячие слезы, выглядя так, будто все, чего он хочет, это обнять их двоих. — Это то, что я хочу, чтобы ты сделал для нас. Больше ничего не надо. Квакити собирается что-то сказать в ответ, он не уверен, что именно, но тут его горло начинает сжиматься. Его глаза щиплют и все, что он может произнести, это простое «О». Он пытается вытереть слезы, но не может, они текут слишком быстро. Он всхлипывает, снова повторяя «о», тихо, слабо и испуганно, а затем начинает рыдать. Квакити прячет лицо в ладонях. Он чувствует, как Карл обнимает его, слышит тихий, успокаивающий голос. Вскоре тепло Сапнапа охватывает и его. Впервые за много лет он чувствует себя в безопасности. Он в безопасности с ними. Окончательно.