никто

Из дневниковых записей некоего Эдгара Аллана По.

«21 сентября 20хх года.

Несколько дней назад мне посчастливилось (теперь уже в плохом ключе) навестить своего приятеля из Японии, Таро Хираи, исключительно с целью наконец-то повидаться — с нашей последней встречи прошло почти семь лет. Ну, на самом деле здесь больше заслуги моего издательства — нужен был журналист как раз в Японию, и я вызвался добровольцем по случаю. Никто ни о чем меня не предупреждал и ни к чему не принуждал. Все мои действия добровольны и не противоречат правам свободы. Я был поставлен в известие ещё в аэропорту Токио, что до Йокогамы придется ехать поездом, и ничего против не имел мне нравятся поезда. Со мной в купе сидела старушонка с газетой. Японского мне учить не доводилось, но по ее вздохам было ясно — что-то не очень приятное происходит. Мне повезло, потому что женщина довольно неплохо говорила по-английски, поэтому мы недолго поговорили с ней об этом. Что она сказала? Я был в шоке. Мне было известно ещё из новостей, которые крутило американское телевидение, что в Японии относительно недавно начались какие-то волнения: народные бунты, потасовки, дебоши и разбои; но я не думал, что все настолько плохо. Женщина сказала в конце: «Эту страну уже ничего не спасет, мы все погибнем», а я не знал, что ответить ей на это. Сказать, что все будет хорошо — образуется? Чепуха, пожилые люди имеют свою точку зрения в политике и всем, что с ней связано. Ещё на выходе из вагона мне предоставили охрану, как и всем иностранным пассажирам, только в данном случае охраняли не меня, а от меня — такое сложилось впечатление. Все карманы вывернули, сумки пооткрывали, документы пролистали несколько раз, а ещё очень странно смотрели: исподлобья, с недоверием и недовольством. Раньше я не замечал такого отношения к американцам, но примерно знал, что к чему. Стоило готовиться к худшему? Стоило. Поначалу это казалось захватывающей детективной историей с нерешаемой загадкой, которую надо решить — хоть убейся, но надо. А потом, на пути в участок (я так и не понял, почему именно туда меня отвезли; что им было нужно), на въезде в Йокогаму увидел то, что вижу до сих пор, стоит только прикрыть глаза. Это было омерзительно, отвратительно и ужасно, мне все ещё страшно об этом писать, но ради статьи придется вернуться в воспоминания несколькодневной давности. На дереве висели тела с мешками на головах. То есть, два повешенных трупа с болтающимися руками и ногами, и я до последнего надеялся, что это чей-то черный юмор. Больше напрягала реакция водителя и сопровождающего. Если быть точнее — ее не было. Им словно все равно, но я был и буду напуган. Никто не объясняет это. Прилетел в страну я 17 числа, сегодня уже 21, и я только сейчас вернулся из участка. Меня допрашивали, заставляли углубляться во все подробности и проверяли каждую строчку документов по базе данных. Отношение было… не очень. Лучше было, пока не узнали, что я от газеты. Потом снова допрашивали, снова брали обещание об этом не писать, но я не могу молчать. Обязали носить бейдж с полным именем и должностью: «Эдгар Аллан По, журналист. США». Изъяли телефон и всю технику, поэтому и пишу в блокноте как в старые-добрые времена. Таро (прости, что обращаюсь так) предупредил, чтобы лишний раз на улице не появлялся. Он сказал, что я не очень вовремя, что в Японии и некоторых мелких странах Европы что-то начинается, а что — одному Создателю понятно. Мне кажется, что пока рано паниковать. Если «что-то» и впрямь приобретет огромные масштабы — будет несладко. А ещё будут статьи, но я, конечно же, за мир.» декабрь, 20хх год.       Зима была холодной впервые за несколько десятилетий — минус был очень сильным по меркам декабрьской Японии. Кожаные перчатки не спасали, плащи не грели, на тренировках невозможно было не мёрзнуть. Серо-желтый некий туман с каждым днём сгущался все сильнее и сильнее, а по утрам так и вовсе разглядеть хоть что-то было самой непосильной задачей. Тренировки, тем не менее, все равно проходили, потому что руководству плевать с высокой колокольни на погодные условия. Впрочем, ещё доказать нужно было, что условия именно погодные, а не мир свихнулся в один прекрасный момент. Уходил ли «мир» за границы Японии? Однозначного ответа не имелось в открытом доступе, а за роспуск слухов карали всех причастных.       Глаза постепенно начинали слезиться, голова легонько кружилась, а боль все никак не унималась, продолжая сжимать череп раскалёнными пассатижами. Плохое сравнение, но недавно жертвой буквальности стал человек, просто неправильно вставший на посту.       Ветер завывал. Снега не было, как и льда. Вчера правительство вышло в прямой эфир и заявило о бессмысленности преждевременного беспокойства — все под контролем, страна в надёжных руках. Только сотни знали правду, только десяток узнавали в правде истину.       — Резче! — из ничего возник руководящий, но его приказ не звучал грозно или устрашающе, поскольку сам он казался едва живым и обессиленным.       Накахара Чуя представлял из себя правую руку нынешнего босса и левую руку одного из исполнителей. Ему шел двадцать третий год, но из-за довольно низкого роста столько дать было сложновато. Как руководитель он был человеком жестким, зачастую слишком жестоким, но после тренировки по щелчку пальцев превращался в самого обычного мужчину своего возраста, просто с большей ответственностью. Попал в мафию принудительно и из-за некоторых обстоятельств, а позже был проникнут идеями босса и его философией. Он мог и навалять, если что-то не поймёшь, но случалось такое достаточно редко — гуманизм в нем сдерживал все то животное, засевшее глубоко-глубоко.       — Акутагава, попробуй «В» тактику.       — Есть.       Акутагава Рюноскэ, двадцати лет от роду. Тихий, неразговорчивый и целеустремлённый. По причине последнего торчит на затуманенной площадке в гордом одиночестве, если руководителя не считать. Зачастую молодой человек загоняется на износ, и любой другой после таких диких нагрузок на следующий день и встать с постели не смог бы, но он может. Ничего другого ему не остается, а жизнь свою, как известно, не выбирал, а если бы мог выбрать — никогда бы здесь не находился.       Он не видел в своей жизни ничего ценного и столь важного. Никто не видел, их этому здесь учат с самого начала. Тезис простой: «Родился — умер», а когда и при каких обстоятельствах — не так важно. Весь мир сейчас продвигает ценности патриотизма и героизма, мол, каждый гражданин обязывается с рождения привнести значительную пользу, а если такового не случается — жить и незачем было все это время, просто место занимаешь элементарно. Акутагава не знает, всегда ли так было, потому что интересоваться начал только после того, как это значительно коснулось всех и каждого. Акутагава привык не задавать много вопросов и не отвечать на чужие, потому что молчание — золото, а для него это есть та самая связующая с дивным будущим, однако подводные камни заставали врасплох иногда, но об этом говорить в их кругах запрещено вовсе.       Акутагава привык повиноваться, привык быть подданным или, как говорил его наставник, продажным псом. Ему с детства вбили в голову, что бороться с системой в любом случае себе дороже, что лучший способ жить без значительных потерь — жить в неизвестности по заданным программам. Так просто было проще. Так просто он проживет дольше.       Просто так.       Просто соблюдать установку: ты — никто, звать тебя — Никак, подобных тебе — много, от твоей гибели мир не рухнет, но если делаешь что-то важное — рухнет. В кругах группировки посвятят в случае смерти минуту молчания, а если был ценным сотрудником — целых две минуты. Каждый должен знать и понимать, что все люди важны, если несут пользу. Польза — крест, а ты — участник крестового похода, только твоей целью является не распространение религии, а пропаганда важности мнений народа. Таковы законы.       Рюноскэ заходится кашлем, дрожащими ладонями хлопает по карманам в поисках платка, а находит его, когда уже не надо, потому что приступ заканчивается. С уголка рта стекает капля крови, но он быстро стирает ее, чтобы руководитель не заметил. Он заметил, но сделает вид, что нет, потому что в нем ещё остаётся доля человека понимающего, а не творящего беспредел под прикрытием гуманизмом. Это необходимость. Только и всего.       — С тебя хватит, Рюноскэ, — бросает меч на землю, но ученик не собирается повторять за ним, хоть и держится из последнего, — Я серьезно говорю, Акутагава, на сегодня хватит.       Пауза между каждым словом оказывает правильное влияние — Акутагава не бросает оружие, а убирает в ножны на поясе под плащом, но самое главное, что убирает. Подчиняется, как и всегда.       Довольный собой Накахара разворачивается на пятках и противно-грациозной походкой удаляется с тренировочной площадки. Ненормальный туман пожирает его, и через минуту видимость становится никакой. Акутагава опускает голову, старается дышать и унять головокружение.       Неприятно от звука двигателя байка совсем рядом, когда как его самого не видно абсолютно. Портовый город Йокогама успел стать самой слепой зоной для своих же людей, и это расценивается как самая натуральная подстава. Воздух никакой — дышать нечем, а если с лёгкими проблемы, то страховщики без проблем выдадут гарантию на смерть, чтобы хоть похорониться со всеми почестями. Акутагава знает. Акутагава вряд ли проживет еще очень и очень долго.       Он натягивает маску на нос, застегивает пуговицы плаща, убирает руки в карманы и щурится, хотя это мало чем помогает. Туман кажется столбом пыли. Поговаривают, что такого не было если не никогда, то точно давно, а «давно», как известно, понятие растяжимое. До Акутагавы доходит, что он остался один. И ещё он много думает. Слишком. Это не дело.       Цени он жизнь, возможно, воспринималось бы все как катастрофа, а так Рюноскэ хотя бы не поддается панике, как некоторые индивидуумы. Когда тебе в любом случае мало отведено — все кажется намного легче, чем есть на самом деле.       Глубокий вдох был огромной ошибкой. Акутагава снова кашляет какое-то время, а потом всё-таки решается вернуться обратно в здание. Идти до небоскреба не так долго, хоть руководитель их группировки предпочитает пригнать на мотоцикле и повыпендриваться, как думают охранники, а на деле же ему просто-напросто быстрее так — времени у Накахары не вагон, он с трудом находит свободную минуту для явки на общие тренировки. Что уж там говорить про индивидуальные.       Накахара любил скорость. Точнее, тащился от адреналина и ощущения невесомости, которые появляются только со скоростью и никогда больше. В подростковые годы байк был его отдушиной, а сейчас стал второй парой ног, и когда все так сильно переменилось, кстати, никто словно и не заметил. Должно быть, этот процесс запустился ещё давно и протекал медленно, незначительно. Накахара не думал над этим дольше того времени, которое требуется для поездки на лифте с первого этажа небоскреба до самого последнего.       Потому что меньше знаешь — крепче спишь.       Обстановка верхних и нижних этажей отличалась по роскоши и цветовой гамме, между первым и последним втиснулась прослойка контраста. Очень в глаза бросалось. Чуя всегда внимание обращал.       Босс сидит в затемнённой части кабинета. У него, в принципе, всегда и без того темно, а сейчас ещё и солнечный свет не проступает. Солнца вообще давно не видно: красивые рассветы и не менее очаровательные закаты остались в прошлом. Почти никто не знал, отчего все это.       — Мы решили выдвинуть пятый отдел, — из тени донёсся ещё один голос, и от него по спине Накахары прошлись мурашки.       Слишком неожиданно. Могли бы хоть предупредить, что ли, что босс здесь не один отсиживается.       — Пятый отдел не готов, — протестует Накахара, как будто его слова что-то решают.       — Все уже решено, — так… беспристрастно.       — Я не дам тебе отправить их, Дазай, — у Чуи сейчас зубы заскрипят, — Это самоубийство!       Дазай выходит из темного угла огромной комнаты и смотрит хитро-хитро, взглядом будто заявляет о своей непреклонности. Безжалостность, лицемерие и алчность — вот весь Дазай Осаму. Непомерная жестокость у него в крови, а присутствие мозга в черепной коробке только усугубляло ситуацию в разы. Дазай слишком умный, чересчур даже прошаренный и предусмотрительный. Он буквально знает все наперед и стоит сейчас как раз с полной уверенностью в будущем. Потому что у него свой план. Потому что он сам себе на уме. Он ярый фанат беспредела, ради интереса готовый все перелопатить в любую секунду.       — И что? — пустота в голосе. Вообще ничего, — Что с того? Прости, но в наши планы не входит спасение всех утопающих. Это не благотворительный фонд.       Чуя сжимает ладони в кулаки и медленно разжимает, но получается не с первого раза из-за дикого стресса. Нервы через раз подводят, а этот идиот, ставший неизвестно каким образом главным исполнителем, ещё и насмехается.       Чуя часто думал, что его, наверное, могут и убить за сопротивление. Чуя знал, что был бы не первым таким — жертвой системы именно мафии. Здесь свои порядки и свои методы пресечения нарушений. К этому нельзя привыкнуть.       — Я расформирую пятый отдел, чтобы ты, гад, — Накахара идёт навстречу. Они почти сталкиваются — всего с десяток сантиметров, — Пососал у своей уверенности.       Босс не подаёт признаков жизни, потому как предпочитает оставаться в роли наблюдателя при любом конфликте. Он молчит как при ссорах исполнителей, так и при скандалах в правительстве. Быть тише воды и ниже травы, по его мнению, лучший ход. Наблюдение наводит на верные решения и открывает некоторые малоизвестные моменты.       — Ты, кажется, не понял, — безразличие сменилось строгостью и грубостью в голосе, — Все твои обязанности начинаются и заканчиваются на обучении владению оружием. Дальше уже не твое дело, — указательный палец Дазая упирается в надплечье Накахары, — Не бери на себя больше положенного, ясно?       Чуя бьёт напарника по руке и отходит к окну. Нервно. Очень. Ещё одна причина напряжения в отсутствии видимости — рассматривание облаков раньше хоть немного, но помогало унять бешеное сердцебиение. Сейчас Накахара даже не уверен в существовании неба как такового. В горле застревает ком обиды на несправедливость.       — Не стоит переживать раньше времени, Чуя, — после долгого и дискомфортного молчания босс, наконец, вклинивается в конфликт на ровном месте, — В прошлый раз они вернулись целыми и невредимыми.       — В прошлый раз не было всего этого, но они все равно многократно оступались, — Накахара разводит руками у окна, затем поворачивается к боссу лицом, — Они не готовы. Совсем.       Так сложно признавать собственные оплошности из-за мерзкого послевкусия провала. Особенно тяжело от ехидства напарника, который только и ждал недосмотра, а теперь злорадно потирает руки, потому что для него это — шутка и очередная игрушка в «Королей» и «подданных». Он неприятный, от него на кончике языка чувствуется желчь, но истина в том, что без него действительно мало что можно было бы сделать; без Дазая мафия не имела бы нынешнего авторитета. Он даже не прикрывается идеей гуманизма и поступает так, как надо именно ему. Вряд ли он в целом верит в существование этого самого гуманизма, о котором в моду вошло твердить в каждом углу.       Возможно, Дазай здесь единственный реалист. Возможно, ему известно, куда все движется. Потому что он стратег и аналитик, а не какой-то маг или волшебник — прогнозы у него имеются точно.       — Отправка завтра утром, — Осаму напомнил всем присутствующим о том, что у них, между прочим, сейчас важные дела решаются, — В семь. Если возникнет форс-мажор — вторая группа для подстраховки. Третье подразделение, — (речь идёт о снайперах), — Лучше всего расставить по всем задействованным улицам.       Чуе не оставалось ничего, кроме как мириться со всем этим и подойти к столу, на котором уже по обыкновению разложена карта города. Йокогама — достаточно крупное поселение. Невольно теряешься, глядя на бесконечные дома и дороги на карте. Оба исполнителя склонились над ней, словно никакой перепалки у них и не было. Будто бы это не они чуть друг друга не загрызли несколько минут назад.       — Пятый отдел практичней всего будет разместить на главной улице в этих точках, — Накахара несколько раз ткнул на карту, — Чтобы не слишком близко, но и не слишком далеко. Акутагаву можно поставить рядом с министром, а того проинформировать, чтоб суеты не было.       — Это зачем рядом с министром? — босс сложил руки в замок и скучающе посмотрел на подопечных.       Жажда хлеба и зрелищ не была утолена — те слишком быстро угомонились.       — Чтоб подавать третьим опознавалки в случае возникновения подозрительных типов, — Чуя серьёзен как никогда, — Если глушилок на рации не будет — сможем ещё и информацию заполучить какую-никакую, — Дазай кивнул и выпрямился, сложил руки на груди, — Вот только видимость будет нулевая.       Босс заметно напрягся. Честно говоря, Мори Огай вряд ли удостоился бы приза зрительских симпатий — то есть, мало кто хотел бы его в руководство. Он готов отдать все, если то потребуется. Цели и способы их достижения у него в любом случае преступны, но мафия на то и мафия. Нужно было решать что-то с небом. Нужно было хоть что-нибудь решить.       — Видимость плохая в нескольких десятках метров. Значит, придется сориентировать их на нижних уровнях, — от этого не будет пользы — Дазай знал, — Мы же не собираемся убивать Кеннеди, в конце-концов.       Суть в том, что завтра премьер-министр должен сделать плановое заявление, а так как всюду политика «своя и наша» — подстраховка ему нужна будет в любом случае. А у кого просить? Правильно, у человека, давшего тебе столь высокий пост. Больше просто не у кого. Мафия же обещает обеспечить защитой на должном уровне и старается обещания сдерживать.       — Вот только нельзя доверять это Акутагаве.       — Нельзя в целом доверять это пятому отделу, — передразнивает Накахара, тут же встречая пропитанный ненавистью взгляд карих глаз, — Они все ещё не могут собраться. Один Рюноскэ более-менее в строю, и то слабину даёт через раз.       Дазай непреклонен, а босс вместе с ним, ибо молчание — знак согласия. Чуя почти махнул рукой на это, но облокотился руками на стол и ещё раз окинул беглым взглядом карту.       — Чтобы никто другой не убил «Кеннеди» — нужен другой отдел, — Дазай цокнул и отвернулся, — Босс, вы так хотите возиться со всеми проблемам в случае провала?       Мори усмехнулся.       — Если пятый отдел так слаб — в случае их ошибки у нас появятся все основания на их полную замену, — Накахара больше всего боялся услышать именно это, — Нам не нужны немощные люди в организации.       Чуя хочет возразить, показав пальцем на Дазая и сказав «Этот же здесь!», но вовремя берет себя в руки, предпочитая не выходить из строя. Лишние проблемы ему ни к чему. Все присутствующие таким исходом довольны.       Чуя знал, что имеется ввиду под заменой. Все знали, и все боялись. У Накахары холодок от ног к шее проходил каждый раз, стоит только ему вспомнить, как совсем недавно тринадцатый отдел распустили после неудачной миссии — уничтожили всех и каждого поголовно; стерли с лица Земли, будто и не существовало таких людей никогда вовсе. Чуя не жаждал таковой судьбы для пятого отдела. Вообще никому не пожелаешь этого.       — Значит, все решено, — Огай ударяет кулаком по столу, — Министр, очевидно, будет стоять в гуще событий. Вокруг него — телохранители, но на них мы пока надеяться не станем. Акутагава останется на связке…       — Но… — начал было Дазай, но босс шикнул на него:       — Никаких «но». Третье подразделение сконцентрируем на втором этаже, вторая группа будут подстраховывать, — вынес окончательное свое решение и встал из-за длинного стола, — Не дай что, Дазай, ты внесешь свои «правки». Я лично дам распоряжение.       Дазай ощутил себя униженным в полной мере.       Босс обыкновенно подошёл к окну, но тоже ничего не увидя отвернулся, убрал руки за спину и кивнул в сторону исполнителей. Чуя, поклонившись, вышел, а вот Дазай будто бы не собирался даже: облокотился на стену и наклонил голову вбок.       — Не боитесь, что три отряда полягут? — убавь он слащавость в интонации, был бы в разы приятнее как человек, — Направили бы нас. Мы быстро разберемся и без потерь. К чему столько народу?       Мори Огай славится своими высокими ставками в подпольном казино. Мори Огай славится своей беспечностью. Мори Огай известен как зачастую берущий количеством, а не качеством. Ему всё равно на то, сколько людей падет. Главное — цель, а уж сколько потратить на ее достижение — не так важно. Не имеет значения. Погибнут, и что? Зато ради будущего, ради перспектив человечества в дальнейшем развитии.       — Я должен быть уверен, что наши люди готовы на все, — он возвращается обратно к своему креслу, — Что они способные, понимаешь?       — Просто чтобы доказать? И плевать на риск? — Дазай отлип от стены и убрал руки в карманы брюк, — Понятно. Прикольно.       Безразличия в нем слишком много было. И холодности ко всем и всему. Самое главное, что эти нюансы в нем являлись показательными, а вместе с его идеями создавали балансирующую на тонкой нити адекватность.       — Послушай, Дазай, — резко и громко зовёт босс, чувствуя предел своего спокойствия, — Если бы тебе довелось распоряжаться судьбой мафии — ты пошел бы по тому же пути. Лучше направить основные силы, чем руководство. Ты, если не забыл, первый в списке претендентов на мое место.       Дазай резко всполошился и попытался возразить, но Огай совершенно отказался его выслушивать.       — А если кто-нибудь из вас двоих погибнет? Кто встанет на замену? — повисла давящая тишина, — Никто. Свободен.       Мори Огай ненавидел объяснять все до мельчайших подробностей; не любил само непонимание в любом его проявлении в своих кругах. Он сказал бы, что люди от мафии в правительстве — очень даже хорошо и удобно. Сказал бы, что, не будь всех этих министров, вряд ли их организация могла существовать как мафия, а не как самый обычный порт. Наговорил бы ещё много чего, сполна отыгравшись на нервах подчинённого, но промолчал.       Дазай это уже сам додумает. Он не настолько глуп. У него есть разум, который он хотел бы использовать без разрушений окружающего мира, а во благо организации. Уже в двадцать два он понимает, что на смертях мир не построишь, но до последнего хочет верить в назначенную на завтра группировку. Понимает, что они не справятся, да вот только ничего другого не остаётся. Думает, что однажды босс поймет это. Думает, что он сам был бы неплохим боссом.       Настолько задумывается, что обгоняет своего напарника. Накахара тянет его за локоть обратно и равняется с ним. Обстановка гадкая, как и сама ситуация.       — Что он сказал? — Дазай в привычной манере цокнул и закатил глаза, — Давай, сук, без вот этого твоего.       — Сказал, что ему всё равно. Как и всегда, — теперь уже Дазай высвобождался из чужой крепкой хватки, — Не хочешь, чтобы все подохли? Мой тебе совет: проинформируй их заранее.       С чего они все взяли, что кто-то пострадает? Ну, ответ прост: если бы дело не пахло резней — мафию бы не трогали. С нынешней ситуацией в стране возможно все, что угодно. Люди элементарно сопротивляются, а ненавистников у премьера сосчитать жизни не хватит. Нужно быть наготове и брать во внимание всевозможные обстоятельства и пути развития событий.       Все равно ли Дазаю на чьи-то жизни? Да. Все равно ли ему на комплектацию организации? Нет. И на целостность, и на устройство, и на количество последователей — не все равно. Дазай не хочет терять отряды, Чуя не хочет терять людей. Это идеальный дуэт, лучше не сыщешь.       Дазай почти подошёл к лифту, когда Накахара вновь подал голос:       — Я не собираюсь так просто оставлять это.       А вот это уже интересно.       — Полезешь на рожон? — почти смеётся. Накахара серьезно кивает, — Ну, тогда ты идиот.       Дазай и сам хотел. Нудная жизнь требовала чего-нибудь предельно рискованного. Очень вовремя подвернулась обречённость нынешнего плана Огая. Как нельзя кстати.       — Слушай, я не понимаю всего и лишь догадываюсь, какие цели босс преследует, но просто так сдавать ряды… Серьезно? — Осаму отчасти согласен, — Ты говоришь, что Акутагава — никакой, но я тебе при этом говорю, что из всего пятого он — лучший. Представь уровень остальных в таком случае. Если мафии так важна сохранность политического влияния, то пятый отдел — не та фишка. Я настаиваю на седьмом.       Накахара не так наивен, нет, он прекрасно знает, что всем плевать на его слова. Он ничего не решает. Его обязанность заключается в выполнении чужих решений, а не принятии своих собственных. Он понимает это так, как не понимает больше ничего в своей жизни, но чувство жалости так просто не подавляется.       — Ну так иди обратно к Огаю и настаивай, — лифт потихоньку поднимается с первого этажа, — Я тут при чем?       Огай все равно развернет его обратно к выходу. Уж его повадки Чуе известны.       — Тебе же все равно жить надоело, — аккуратно начинает Накахара, стараясь не задеть что-нибудь личное и лишнее, — Не думал помочь мне?       — Не думал пососать у своей уверенности?       Дазай всегда, сколько Накахара помнил, был синонимом злопамятности. А ещё ходячим сарказмом вперемешку с иронией. Что уж там говорить о его непереносимости скуки? Опять же, если Осаму погружается в смертную тоску — его слишком просто подначить на что-то экстремальное. Он в любом случае согласится, поскольку эта самая тоска — его спутница по жизни.       — Ты ж веселья ради в огонь и воду лезешь, Дазай, — иногда к нему нужно искать подход, — Слабо верится, что ты способен изменить самому себе, верно?       Улыбка исполнителя всегда означает, что он даёт добро; что он согласен.       — Я в деле.       Заскакивает в лифт, и двери закрываются прямо перед носом Накахары.       — Сука, — шепчет исполнитель и косо глядит на лестницу.

***

      В мафии, как известно, наверное, всем, система слишком стационарна. Здесь мало кого можно обмануть, повсюду напичканы камеры, охрана и прослушки, во всех общественных сферах имеются свои лазейки и связи. «Мало кого», но всё-таки можно, и двое исполнителей прекрасно знают, каким образом нужно извернуться, чтобы обвести вокруг пальца абсолютно всех. Слепые зоны они обозначали сами, большинство приемов и тактик являются разработкой Дазая, показные ссоры в кабинете босса ещё никогда подозрений не вызывали. Они, если можно так выразиться, свою же систему и нагибают. Впрочем, все куда легче, скажи кто-нибудь из них свидетелям, что они ничего не видели. Главное — серьезный и оттого устрашающий вид. Все на это ведутся.       В десять вечера Накахара отметил сгущающийся туман, в пять утра поставленные заранее в известность отряды начали сборы, а ровно в семь утра босс портовой мафии объявил о режиме повышенной готовности на всех задействованных в выступлении министра улицах. Все шло строго и четко по плану, а это значит, что исполнители не были замечены.       К девяти утра вторая, третья и пятая позиции располагались на указанных им местах. И только Рюноскэ выглядел непозволительно вяло, но никто не замечал этого ранее — только когда тот стоял немногим поодаль от места, где с минуту на минуту будет стоять премьер-министр. Казалось, он почти сознание терял, едва держался.       — С вами все хорошо, молодой человек? — тихо спрашивает одна из журналисток, наверное, раз стояла в первом ряду, и кладет ладонь на плечо Рюноскэ.       Тот почти заходится кашлем. Опять.       — Да, все нормально, — потирает виски пальцами, — Спасибо.       — Переволновались, наверное, — предполагает журналистка, опуская протянутую руку помощи, — Такое происходит…       Акутагава дальше не слышал. Именно «не слышал» а не «не слушал» — уши словно заложило, как иногда при запущенной простуде. Ему казалось, будто он раскачивается из стороны в сторону, а если судить по подошедшему напарнику — не казалось.       Акутагава действительно переволновался. Сильно. Страх провалиться брал верх над здравым смыслом вкупе с нежеланием выслушивать недовольство наставника. У него может не быть времени на миссии, но чтобы отчитать своего «самого ужасного ученика» — минута точно найдется по счастливой случайности.       — Ты в норме? — спрашивает просто так, из приличия, напарник из второй группы, — Выглядишь неважно.       Накахара велел ему следить в оба глаза за Акутагавой, поскольку огромные надежды на него, в отличие от босса, не возлагал и был в этом плане реалистом, как и Дазай.       — Нормально, — отмахивается Рюноскэ, а сам только в землю и смотрит, — Сойдёт.       Парнишка из второй группы, ака подстраховка, по рации связывается с исполнителем — глушилки ставить не стали, что невероятно играет на руку. Выкладывает, что, мол, так и так, поставили на такое важное задание какого-то дохляка несносного, что убрать его куда-нибудь надо бы, на что отвечают ему несомненным отказом. Акутагаву почти трясет тем временем — он не выстоит и до прихода министра.       — Возьми себя в руки, парень, — напарник резко встряхивает его, и это действительно немного помогает, — Проебешься где-нибудь — себе же хуже сделаешь.       И уходит обратно в толпу, обещая присматривать и топтаться неподалеку. Рюноскэ ещё вчера предупреждали о ненадобности тренировки, о важности сна и правильного отдыха, но он пропустил все мимо ушей, о чем начинает жалеть. Накручивать себя теперь приходится и насильно заставлять организм выдерживать непозволительную нагрузку. Веки тяжелеют. Своей вялостью он привлекает слишком много ненужного внимания; лишнего внимания.       Под возгласы на установленную специально для этого мероприятия сцену выходит министр, как и ожидалось, в окружении охраны, и Рюноскэ в последний раз заставляет себя окрепнуть. Он в первом ряду, он серьёзен, и у него в кармане рация, кнопку которой он должен будет сжать с началом речи премьера. Волнение выметается далеко и надолго.       Министр говорил уже если не час, то около сорока-пятидесяти минут точно. Вопросы были самые разные, но от главного он будто бы намеренно увиливал: Что с небом? Акутагава старался стойко вытерпеть, не забывал про кнопку рации, часто замечал на себе взгляды телохранителей премьер-министра и только после них расправлял плечи. Сложно было сдерживать кашель, сложно было держаться на ногах.       — У нас есть ещё десять минут, — оповестил министр — мужчина лет пятидесяти примерно, — Последний вопрос?       Акутагава вышел из долгой прострации: что значит «последний»? Уже? Для чего вся эта суматоха нужна была?       — У меня есть вопрос, сэр! — руку вытянула та самая девушка, стоявшая рядом с Рюноскэ. Премьер одобрительно кивнул, — Луиза Мэй Олкотт, США.       Прямо из Америки. «Это оно. То самое, чего велели ждать!» — подумал Рюноскэ и ещё раз убедился, что держит кнопку рации. Возможно, это один из самых ответственных моментов в его жизни.       — Экологическая обстановка в мире оставляет желать лучшего, и по наблюдениям ученых на Японию приходится самая мощная динамика упадка за последний месяц, — премьер внимательно слушал и кивал, подписываясь под каждым словом, — Считаете ли Вы это сугубо территориальной проблемой? А если нет, то, по Вашему мнению, находится ли мир на грани экологической катастрофы?       «Да, это точно оно!» — Рюноскэ поднял взгляд прямиком на министра. Нервы сдавали, как и слабость охватывала все тело. Он словно на иголках.       Премьер-министр ожидал этот вопрос.       — Спасибо, что поинтересовались, — мужчина замялся и прикусил нижнюю губу, — В мире сейчас активно развивается промышленность, технический прогресс несёт как пользу, так и убытки. У нашего предприятия недавно возникли некоторые неполадки и, в связи с недавним его пожаром, произошло то, что произошло. Я не считаю это прямо уж катастрофой, но проблема эта глобальная и затратная. Мы решаем ее по мере поступления финансирования.       — Вы считаете это случайностью? — журналистка ожидала другого ответа, — В некоторых странах наблюдается похожая динамика. Правительство Штатов обеспокоено и…       Выстрел прозвучал так неожиданно, что Акутагава невольно вздрогнул и вытащил руку из кармана вместе с рацией. Это не осталось без внимания так и не получившей ответ журналистки.       — Вы передавали информацию? — второпях спросила она, чудом не поддаваясь панике.       Это должно было случиться — их же предупреждали, но план потерпел фиаско. Все потерпели поражение: босс, этот план и составивший, исполнители, ему с этим планом помогающие, да даже американка, так и не получившая ответ на свои вопросы. Телохранители подсуетились и попытались увести министра, но тот ни в какую не согласился, а применять силу к должностному лицу — себе дороже.       Толпы зевак, стоящие за ограждением от журналистов и самой сцены с министром, запаниковали, засуетились и в целом поддались стадному инстинкту, который у Рюноскэ лично и у всех сотрудников мафии отсутствовал напрочь — инстинкт самосохранения.       — Минуточку внимания, граждане! — министр пытался докричаться до народа, — Ничего страшного не произошло, мои люди уже выясняют обстоятельства произошедшего! Не поддавайтесь панике!       А сам поддался. Глазоньки так и бегали из угла в угол. Пользуясь случаем, Рюноскэ поднес рацию чуть ближе. Журналистка была с успехом забыта.       — Прием, — рация зашипела — сигнал едва уловимый, — По участку открыта стрельба, требую указания, — кто-то явно установил глушитель, — Повторяю: по участку открыта стрельба, требую указания.       В ответ целое ничего, кроме шипения. Этого следовало опасаться. Акутагава всю конференцию слишком занят был головокружением, чтобы сейчас действовать по какой-нибудь заранее отработанной тактике — ее просто не было. Ситуация, казалось бы, тупиковая. Возникший из ниоткуда напарник второй группы прервал ход мысли:       — Кого-то из третьего жахнули, — сердце пропустило несколько быстрых ударов и по ощущениям остановилось, — Дазай велел убираться.       — Дазай? — теперь Рюноскэ окончательно потерялся, — Он здесь что дел…       О кричащем что-то про бесполезность паники министре, казалось, забыли все, кто только мог. Толпа телохранителей отчаянно пытались оттащить его, но он упирался и твердил о «плохом примере для народа». Это аукнулось вторым выстрелом. Улица погрузилась в тишину — люди уже не вопили в истерическом припадке и не вертели головами.       Народ успокоила дыра в черепе министра. Само по себе сочетание всех этих слов в одном предложении звучит жутко.       Рация снова уловила сигнал.       — Выметайтесь отсюда, — знакомый голос Накахары вернул в чувства.       Отсюда? Он что, тоже где-то здесь?       — На место скоро прибудут правоохранители, — продолжил парень из второй группы, утягивая попутно едва пребывающего в сознании Акутагаву, — И вроде агентство… Торопиться надо, короче.       Рюноскэ надел маску и еще раз огляделся — напоследок. Люди действительно словно онемели. Это был, несомненно, проигрыш. Самый непонятный и неожиданный в его жизни: когда, казалось бы, ты здесь сделать ничего не мог и вряд ли был нужен, но все равно прилетит тебе и в твоей же копилке неудач останется.       Для чего это вообще было нужно?       Мафия скрывается между домами, временно удаляется на затишье. Мафия профессионально творит зло из добра, преподнося это в полностью противоположном смысле. Мафия — вред, но во благо обществу. Она пропагандирует общность, но сама не может справиться с элементарными вещами из-за ее отсутствия. Целостность нарушена, границы сужаются. Мир начинает терпеть крушение.       Акутагава по чистой случайности улавливает краем уха стук каблуков и поворачивается на звук, завидев только журналистку. Кивает своему временному напарнику, что, мол, тот свободен и может уходить, а он и без него доберется как-нибудь.       — Вы знаете, что сейчас начинается? — по ней видно, что не отстанет, пока не удовлетворится ответами на все свои вопросы. У Рюноскэ за годы работы в мафии выработалась неприязнь к таким личностям.       — Разве что только конец света.       И уходит, оставив своей неосторожной фразочкой целую почву для размышлений под ногами американки. Уходит вовремя, потому как именно в это же время почти мимо него проезжает кортеж из полицейских автомобилей и следом за ними ещё несколько обычных, но будто бы в этом же кортеже.       Автомобили останавливаются, мужчины-полицейские выскакивают с пистолетами наготове, подбираются к телу министра и оцепляют территорию желтыми лентами. У них есть считанные минуты на нормальную работу, ибо потом приедет местная пресса, от которой не будет возможности отбиться. Следовавшая за ними пара автомобилей останавливается посередь дороги, и из них выходят ещё четверо.       Они со всей важностью подходят к одному из полицейских, и самый высокий среди них мужчина протягивает удостоверение:       — Вооруженное детективное агентство, — представляется он, когда как другие его напарники поспешно перелезают через ленту, — Вы можете ответить на несколько вопросов, пока моя группа работает?       Полицейский кивает. И хотя он мало что слышал, потому как подошёл буквально только что сам, но некоторые обрывки фраз до него долетели всё-таки. Мужчина-детектив достал блокнот с ручкой и выжидающе посмотрел на собеседника.       — Что произошло?       — Убийство министра, — чуть подрагивающим голосом отвечает полицейский, но по нему видно, что старается в руках себя держать.       — Когда? — детектив поправил очки и что-то начеркал в блокноте.       — В районе десяти, точное время устан…       Полицейский не успел договорить, поскольку возле него нарисовалась приехавшая с детективами девушка. Та выглядела явно недовольной и хотела поскорее свалить с места преступления.       — Около половины одиннадцатого, — перебила она и зевнула, — Смерть мгновенная. Там пуля прямо по центру лобной доли, ты прикинь, — говорила больше с восхищением, нежели отвращением, — Стрелял профессионал.       — Ну да, с такой-то погодой, — протянул мужчина, обведя ручкой затуманенное пространство, — Спасибо, Йосано.       Девушка пожимает плечами и снимает резиновые перчатки, попутно взглядом пытаясь найти хотя бы одну мусорку. Ей не сложно просто посмотреть, прощупать и вынести вердикт. Ей не тяжело смотреть на изувеченные тела — годы и только годы практики помогли выработать отсутствие рефлексов при виде чего-то подобного. Не зря она имеет высшее медицинское образование и именуется врачом.       Акико Йосано почти двадцать шесть. Ещё в юности она пришла в организацию практиканткой, и ее сразу приняли, потому как агентство только начинало собираться, и требовались любые люди. Она может и прооперировать что-то несложное, и палец ампутировать, и швы наложить, и пули извлечь, и таблетки от горла выписать — в общем, женщина-швейцарский нож. Несколько раз была замечена на митингах в поддержку принципов прав человека, несколько раз чуть не загремела на несколько суток — выкручивалась штрафом. Интересная особа, в двух словах.       — Обращайся, Доппо, — и зачем-то возвращается к месту убийства.       Куникида Доппо проживает свой двадцать третий год жизни. Он привык считать себя самым здравомыслящим из всей компании, и в итоге к нему это так и приелось. Пришел в агентство сразу после школы, параллельно учился на математика и подрабатывал педагогом. Его уверенно можно считать самым строгим и суровым членом агентства, и мало кто не пугается, когда видит его впервые. К нему можно найти подход, и тогда он окажется менее грубым, но это очень энергозатратный процесс — времени не хватит, как и терпения.       Доппо перешагивает через ленту, оставив несчастного полицейского после ещё нескольких вопросов, поднимается по ступенькам сцены и натыкается на остальных из своей мини-группировки.       — Эдогава, он же совсем зелёный, — обращается к низкому детективу в коричневой куртке и клетчатой шапке, — Во всех смыслах.       — И что? — лениво протягивает детектив, шурша фантиками, — Зато под ногами не путается.       Эдогава Рампо является самым первым членом вооруженного детективного агентства. Отличается непомерным умом и смекалкой, способен отыскать ответы на все вопросы, если хорошо попросить или внушительно заплатить. Сладкое ест тоннами, в обычный рабочий день то и дело хлопает дверью из-за доставщиков — ест как не в себя. А ещё зачастую не слушает никого, кроме директора. Он бы и на происшествие не откликнулся, если бы не их организатор.       «Зелёный» — это Накаджима Ацуши, пришедший в агентство около полугода назад и недавно отметивший восемнадцатилетие. Почти студент юридического, отлично работает с документами, но сейчас почему-то вынужден обводить труп мелом. Вряд ли он вообще должен этим заниматься — полиция здесь на что? Но для услады глаз самого прошаренного детектива иногда можно и опозориться немного — слишком неуклюжий и несколько раз просто чуть не лег поперек трупа.       — Я что думаю, — Эдогава игнорирует упрек Акико из разряда «Не говори с набитым ртом», — Стреляли явно откуда-то сверху. Чтобы что-то видеть — этаж третий максимум. Во-о-от оттуда, — пальцем показывает на один из домов, прямо напротив сцены, — Окно посередине, судя по расположению тела.       — Тот полицейский сообщил о двух выстрелах, — доложил Доппо, задумчиво глядя теперь на указанный коллегой дом.       — Ну, стреляли точно не в него, — Рампо большим пальцем показывает за спину, где как раз и валяется тело, — Короче, зелёный!       Ацуши отползает от трупа и с трудом разжимает пальцы, державшие мел — нервы на то и нервы. Отряхивает штаны и подходит к остальным детективам, готовясь к самому худшему.       — Вот тебе новое задание: иди вон к тому дому, заберись на третий этаж и посчитай дыры в стекле. Если больше одной — бегом сюда.       — Понял-принял, — выдыхает новичок и практически бегом несётся к указанному зданию.       Ему что-то там кричат вдогонку про аккуратность и внимательность, но он не дослушивает, поскольку спотыкается на ровном месте и вообще выбрасывает все мысли из головы. Главное — проверить. Это просто. Нет здесь ничего такого ужасно-страшного. Просто дышать. И плевать, что оттуда только что застрелили какого-то важного человека. Обойдется. Ацуши даже в заложники брать не будут — от него толку ноль, и он впервые по-настоящему рад этому.       Забирается на третий этаж, проходит максимально аккуратно, про себя отмечая, что этот дом, как и рядом с ним стоящие — новостройка. Здесь даже стен внутри толком нет, что уж там о жителях.       Страх подступает к горлу, застревает там и лишает возможности дышать. Учащенное сердцебиение по ощущениям проламывает ребра, во рту пересыхает. Он чересчур нервный. Ему стоит поменьше переживать из-за пустяков и начинать с мыльных драм переходить на боевики, потому что таким неженкой он долго не просуществует. Подпрыгивает от каждого шороха.       Он пробирается все глубже, видит то самое окно и понимает, что в стекле только одно отверстие. Подбегает к нему, внимательно осматривает, видит смутно своих коллег. Смутно, но видит, а это значит, что стреляли однозначно отсюда, да и трещина в новом окне подтверждает все предположения.       Но откуда тогда был второй выстрел? Если их действительно было два и если оба исходили отсюда?       Ацуши вздрагивает от шороха позади, застывает на долю мгновения и резко поворачивается, попутно вытаскивая пистолет. Очень хорошо, что он у него есть — еле выпросил ведь у Доппо, и не зря.       — Кто здесь? — оружие едва не выпадает из рук, — Твою же…       Ещё один труп. Второй. За компанию, видимо.       Накаджима достает телефон, дрожащими пальцами набирает номер Доппо и пытается сдержать подступившие слезы. Да, он нытик. Да, он не выдерживает простейшего напряжения. И да, он работает в сфере, где трупы разглядывать приходится чаще своего отражения в зеркале.       Доппо отвечает почти сразу:       — Что-то случилось?       Накаджима сглатывает слезы. Пытается вспомнить, как нужно говорить, каким образом включить речевой аппарат, чтобы без оплошностей.       — Второе тело, — просипел тихо, почти неслышно, — И, вроде, винтовка… Около тела. Кажется, эт-то, — он уже заикается. Все плохо, — И есть стрелок.       Куникида просит никуда не уходить и по сторонам больше головой не вертеть, чтобы, не дай что, не напороться ещё на какую-нибудь неожиданность. Ацуши так и поступает, прикрыв рот ладонями и опустившись на корточки. Его детская психика силится покинуть этот мир. Вот не был он к такому готов! Совершенно не был! Шел на эту работу просто бумажки разбирать в целях хотя бы какого-то юридического опыта, а что в итоге? Труп, надломленная психика, труп, сломанная психика. Замечательная закономерность. Интересно, что же дальше?       Детективы довольно быстро поднялись к Ацуши заодно с двумя полицейскими. Йосано вытащила из аптечки ещё одну пару перчаток и настоятельно рекомендовала ей не мешать, а полицейские снова начали оформлять протоколы.       — Винтовка девять миллиметров, — врач поднялась и образно показала на свой лоб мизинцем, — Совпадает с ранением министра и ранением этого гражданина.       — Может, — Доппо пытался поднять новичка с пола, — Самовыпил?       — Не, — Рампо протянул Намаджиме шоколадный батончик, — Убийство. Снимете отпечатки с оружия — не найдете вообще ничего. Действовали профессионально как этот молодой человек, так и его убийца. Вот только вряд ли он стрелял в министра.       Ацуши распаковывает шоколадку и хоть немного этим отвлекается. Его трясет теперь от стыда, что не смог взять себя в руки. Остальные вон какие устойчивые, а он что? А он — нюня. Вот и все.       — Снайперы идеальны только в плане стрельбы, — продолжает Эдогава, надевая варежки — слишком холодно, — В остальном же очень часто плошают. Где-нибудь есть либо следы, либо открытое окно, либо ещё что-нибудь наводящее. Но я уверен, что их было двое, а уж кто кого убил — каша ваша, господа полицейские.       Любит он интриговать. Любит скрывать что-то, если работает без энтузиазма, если его не заинтересовало дело никак. Сам-то он уже давно все знает. Возможно, понял ещё с самого начала, когда перелезал через жёлтую ленту. Так или иначе, а он все равно уходит, оставив своих коллег и полицейских, предпочитая гордое одиночество или тишину со спокойствием — не так важно.       Поднимается обратно по шаткой лестнице и подзывает рукой более-менее успокоившегося Ацуши.       — Пошли со мной, мне скучно.       Рампо иногда странный до мозга костей, но никто не перечит ему и просто делает так, как он сказал, чтобы в будущем не аукнулось бумерангом. Поэтому Ацуши следует за ним, перед этим получив подзатыльник от Доппо. Ацуши самому нужен воздух — слишком много событий за полчаса-час.       — Знаешь, зелёный, — говорил серьезно и даже не в привычной ленивой манере, — Если ты и дальше будешь на всякую чепуху так реагировать — тебе здесь не место. Даже не обижайся.       Накаджима кивнул, поправил шапку и вышел на улицу вслед за детективом.       — Я знаю, — столько неоправданного волнения и смущения в его голосе… Боже, как это порой выводит, — И мне никогда не стать полноправным членом детективного агентства, это я тоже знаю.       — Слабаки зачастую считают себя не такими как все, поэтому и не пытаются приспособиться, — Рампо снял очки и закинул в карман, — Я это имею ввиду. Говорю тебе: попытайся переступить через это, не кажись таким жалким.       Ацуши часто думал, что не несёт в мир никакой пользы. Считал себя бесполезным и просто занимающим место. Стыдился ходить по одной земле с великими людьми и в целом брал на себя слишком много для восемнадцати лет. На рекомендации быть проще он загонялся ещё сильнее, на советы отвечал, что он слишком не такой для этого. Кто же он такой? Никто, а ещё лучше — Ничто. Хоть воспитатели детского дома, в котором он рос, говорили, что каждый человек априори является никем и так никем и умирает.       Ацуши привык считать себя будто безногим в целом открытом мире без устрашающего забора детского дома; привык думать о себе в худшем свете. Коллеги велели быть строгим и суровым, перевоспитывать дурного хлюпика в себе. Ацуши старался, правда. Ацуши из кожи вон лез, но так ничего и не добился — привычка считать себя «не таким» никуда не ушла и доставала его в ночных кошмарах.       — Но я действительно…       — Здравствуйте! — из-за угла выскакивает девушка в на удивление лёгкой для такой погоды куртке. Протягивает детективам руку, — Луиза Мэй Олкотт, журналистка. А вы — детективы, да?       Эдогава смерил ее уставшим взглядом, а руку в ответ так и не протянул. Зато Ацуши с робостью и удовольствием протянул свою и почти начал говорить с ней на своем кривом английском.       — Мы не говорим по-английски, — смотрит исподлобья.       Журналистка уже лезет в карман за телефоном, чтобы, кажется, открыть переводчик, но Рампо обходит ее и утаскивает новичка за собой.       — Ты бы хоть не разговаривал со всякими журналистами, зелёный, — тащит его как можно дальше, в неизвестном для себя направлении, — Вообще избегай их. Не входит в наши обязанности интервью раздавать, — отпускает рукав Накаджимы и осматривается, — Где машина, блин?       Ацуши ведёт детектива к автомобилю, и уже там — в тепле — они выжидают Доппо и Акико. Расселись, кстати, по разным машинам, а ещё заодно выяснилось, что двери никто не блокировал.       Ацуши очень часто дышит. У него от стресса начинается паническая атака.

***

      Мори расхаживал по периметру своего кабинета уже… Ну, долго. Давно. Вперед-назад, вправо-влево, туда-сюда — без остановки и хотя бы одного комментария. Нужно было сохранять спокойствие и самообладание. Хотя бы немного. «На ковре» (за столом, имеется ввиду) сидели двое горе-исполнителей, на которых легче всего было всю вину свалить.       — Босс, они бы все равно не справились, — Чуя начинает оправдываться, надеясь на полную удачу, — Даже снайпера убили, хотя везде людей из второго расставили. Мы и сами не поняли, как все произошло.       — Вы там что делали? — наконец срывается Огай, глянув на них дико-дико, одичавше, — Я отдавал приказ сидеть на месте ровно и никуда не соваться. Если вы ни во что не ставите мои слова, то нужно ли мне…       — Ничего не нужно, босс, — опять этот противный голос, ну, боже, у Накахары уши вянут это слышать, — Тактика изначально была проигрышной, потому что ни один из рядов не справился со своими обязанностями, а два из трех так и вовсе не пригодились. Может, это вообще все несерьёзно?       Чаша терпения опрокинулась — Мори еле держался, чтобы не начать отчитывать по полной в голосину. Он облокотился на стол прямо перед Дазаем и посмотрел сверху вниз.       — «Несерьёзно»?! — смахнул все документы со стола, — Ты думаешь, что говоришь? Политик убит прямо у нас перед носом, а вы не можете даже стрелка вычислить! Может, это ваше отношение несерьёзно?!       Дазай пытается объяснить, что не это имел ввиду, а саму подготовку группировок, но Огай совершенно его не слушает, а только воет либо на него, либо на Накахару. Даже старик Хироцу, сидящий с ними за одним столом, закурил свою трубку от нервов.       — Босс, они правы, — вклинивается Рюро, засматриваясь на кольца дыма, — Нужно было отправлять черных ящериц — не ошиблись бы. Мои ребята и не с таким справляются.       — И ты туда же? — рявкает Огай, затем заметно успокаиваясь.       Потому что на повышенных тонах ничего не решишь. Должно же быть хотя бы какое-то чувство собственного достоинства. Он же босс крупнейшей японской группировки, а срывается на старика-пенсионера и неотесанных практически детей.       Не берём в контекст количество и степени тяжести их преступлений.       — Ладно, мы действительно были слабо настроены. Я не думал, что у нашей власти настолько плохо с противниками. Мы же продвигаем справедливость, черт бы их!       Дазай закидывает ногу на ногу и устремляет взгляд в темный потолок.       — Справедливость, босс, это оружие, — уже серьезным тоном — хоть слушать возможно, — И вы уничтожаете все с его помощью.       Дазай встал и вышел без поклона, оставив после себя ещё более напряжённую атмосферу, чем было до этого. Дазай снова поступил так, как считает нужным именно он. В нем все ещё намного больше лицемерия и эгоизма, чем во всем мире вместе взятом — такие люди не меняются и своих принципов тоже не меняют.       Жажда правды всегда приводит к одиночеству, а оно в свою очередь — к тоске.       Дазай ненавидит моменты угнетенного состояния. Дазай пойдет и ещё раз сбросится с крыши, чтобы вспомнить себя. Что угодно сделает, чтобы напомнить себе лишний раз, что он — Кто-то.