никто

Из дневниковых записей некоего Эдгара Аллана По.

«26 сентября 20хх года.

Не знаю, как долго ещё это продлится. Я просыпаюсь ночью от каждого шороха. Таро говорит, что мне кажется, а я думаю, что нет. Кому верить: своему сознанию или словам давнего друга? Я не знаю. Мои мигрени здесь усилились в несколько раз. Небо остаётся непроглядным, солнце совсем не показывается и не может пробиться через всю грязь в воздухе. Иногда страшно дышать, и я начинаю сочувствовать брезгливым людям, которые такой пылью дышать не станут даже под угрозой скорой кончины. Я пытаюсь не думать о плохом, но плохое самостоятельно врывается в мои размышления перед сном или во время чаепития. Мне все ещё интересно, что здесь происходит, но за девять дней наступило такое опустошение, что мне кажется все это нереальным. Хочу проснуться в своей просторной постели, с открытыми окнами, чистым небом над головой и относительным спокойствием. Уеду отсюда сразу, как наберу информацию для статей. В связи с отсутствием техники я начал выходить на улицу, потому что информацию откуда-то брать требуется. Узнал таким образом, что в Японии перекрыли систему Всемирной Паутины, как и в ряде других стран. До этой новости слышал ещё про волнения в Европе и странах Южной Америки. Боюсь за свой дом, за семью и Карла. Жизнь здесь начинает казаться адом, и мне очень жаль всех людей, вынужденных терпеть это. Поговаривают еще, что конец близок, но чего именно — не уточняют. Не совсем адекватная часть населения распространяет информацию о ядерных войнах, клеймит страны Прибалтики и погружает свою собственную страну в заточение в условиях узурпаторства. Таро говорит, что паника сейчас появляется на ровном месте, и я ужасно хочу верить ему впервые за всю свою жизнь. Сам он выглядит так, будто себе же самому тоже не верит. Мне кажется, что в нынешней ситуации нельзя верить даже своей интуиции. Вчера на площади убили несколько человек за мелкие проступки. Это всё больше походит на войну, нежели на политический строй. Не помню Японию такой Я не знаю, чем все закончится; не знаю, что именно сейчас происходит, но… Мне страшно Мне все равно нужно набирать информацию. Я сюда работать приехал, а не сопли распускать. Быть военным журналистом сложно. Тяжело нереально, очень много ответственности. Ко мне проявляют слишком много внимания военные (?), которых здесь по самое горло, потому что я: 1) из США, 2) журналист. Все вместе это создаёт опасное по их мнению комбо, да и в целом каждого из них до сих пор задевают воспоминания военного времени прошлого века. Думаю, можно понять их настороженность. От Таро узнал немного о событиях прошлого года, а с его разрешения собираюсь использовать полученную информацию для статей. Например, знали ли вы об убийстве премьер-министра в декабре 20хх года? Я вот не знал, хоть и считал себя всезнающим в области новостной политики. Наверное, до нас это просто не дошло каким-то образом. Если мне не изменяет память, а она ныне подводит частенько, то где-то здесь должна быть наша журналистка. В этом городе ведь находиться должна была как раз в момент убийства министра. Не знаю, почему это не вышло на обозрение всего мира, да и лучше бы теперь об этом не думать. Сейчас главное заключается в работе, а без связи с внешним миром очень сложно сконцентрироваться. Мне кажется, убийство министра специально засекретили. Здесь давно идут волнения Почему все молчат? Таро Хираи знает что-то, но все равно молчит. Думает, что мне не нужно в это вмешиваться, а ведь я журналист. Это моя работа. Он мешает мне работать, прикрываясь заботой, а сам мне не доверяет. По нему видно, он не доверяет никому, кто не его коллеги. Это очень странно. Не знаю, что и делать. Все идёт под откос. За время моего здесь пребывания все словно несколько раз перевернулось с ног на голову, а потом с головы на ноги, и так бесчисленное количество раз. Знать бы, кто стоит за этим. Буду допрашивать народ и писать здесь об этом, чтобы по приезде в Америку сразу все сдать. Вместе с должностью. Мне такого не надо больше январь, 20хх год.       Небо стало совсем непроглядным, снег так и не выпал ни разу совершенно ни в одном уголке страны, холод уже не бодрит от слова совсем. Настроения у народа меняются по щелчку по десять раз в день — стабильность хоть какая-то существует, и это даже не смешно и не серьезно тоже. Метеорологи более не предсказывают погоду, потому как наугад говорить бесполезно, а всем прекрасно известно, что вот это нынешнее безобразие не пройдет за одну ночь.       В мафии теперь каждый день — собрание. С самого утра исполнителей сгребают в кучу, вдалбливают с максимальным профессионализмом привычную всем установку, обозначенную как «тоталитаризм»; заставляют всех верить в эти принципы и клятвы едва ли не на крови давать, что, мол, соглашаешься ты следовать за предводителем покамест тоталитаризм нуждается в развитии, последователях и распространителях. Правда вот, на деле это страшное слово на букву «т» никто не произносил вслух, а только называли это «гуманизм». И отчего-то всем все равно было на существующую между гуманизмом и тоталитаризмом разницу. Изначально первым понятием прикрывали второе, и вот это уже все понимали, но, опять же, никто ничего против не совершал; никоим образом не высказывался и не противился, чтобы, не дай что, не прослыть предателем. Да-да, в нынешней обстановке людей все ещё волновало не то, с какой скоростью они все больше и больше отходят во власть животных инстинктов, а репутация. Чертова репутация, да! Все верно. По причине того, что многие по этому пути и шли, то стало выглядеть естественным — будто так и должно быть, никоим образом иначе. «Плыть против течения» теперь никак не связано с попыткой выделиться и показаться «не таким, как все». «Плыть против течения» сокращается ныне до одного лишь «Против», а это разве что только предательство в современном понимании.       Эпоха Жёлтого Неба, о которой, возможно, говорили какие-нибудь пророчества из далёких времён до нашей эры, подкралась слишком уж быстро и неожиданно. Ничуть не менее — незаметно. Было что-то в этом, однако, впечатляющее, как бы плохо это ни звучало. Кого-то действительно поражали масштабы, за месяц увеличившиеся раза в два минимум. Не совсем понимающие люди восхищались, писали в социальных сетях о том, как же невероятно здорово ощутить свободу, хотя, по сути, эти же люди и дышать нормально не могли более и вряд ли смогут когда-либо. И это был либо массовый идиотизм, либо безнадежный оптимизм, а в нынешних условиях одно другого хуже в сотни раз.       Сегодня январская суббота. Сегодня у исполнителей очередное собрание, на котором уже заведомо все решено, так что смысл его проведения остается непонятным. Сегодня нет ни солнца, ни туч, а единственно существует затянутое пылью небо, и о происхождении этой самой пыли здесь не принято спрашивать или же давать ответы соответственно. Сегодня решилось, что политика независимых средств массовой информации останется в прошлом, а иностранным журналистам разошлют рекомендации для скорого покидания страны. Лишние глаза и уши, как Огай говорил, не имеют смысла. И тогда только Дазай задумался над тем, имеет ли смысл хоть что-то еще. Или на этом все?       Ведь в ноябре только он искренне проникался этой идеологией, которую сейчас принято считать единственным выходом в прекрасный мир, где один за всех, а все — за одного; мир, на долю которого пала честь стать идеальным. И мир этот ненастоящий, выдуманный, как чья-то бурная фантазия. Что-то, что ужасно похоже на бред сумасшедшего или вышедшее из-под кисти художника творение эпохи авангарда. Сейчас признанный самым верным и самым-самым лучшим исполнитель презирал свои же взгляды на жизнь несколькими месяцами ранее. Теперь он уже не понимал, каким образом проникся этой поистине убийственной идеей Огая. О каком гуманизме может идти речь, если нынешний босс ради этого звания убил предыдущего, будучи его врачом и по идее обязанным людей лечить, а не калечить?       Все это — бред: мир, идеологии, история, войны, ошибки, переговоры, конфликты. Это бред, притом самый натуральный из всех. Все неминуемо приведет к анархии и катастрофическим разрушениям, потому что иначе не получится. Так сложилось, что кто-то живёт, но люди в любом случае умирают. Покидают мир со всеми почестями и надеждами на спасение, но от чего конкретно — неизвестно. Зачем люди хотят спастись, если идейные основы в стране самые доброжелательные? Дазай не знал, да все равно пытался найти ответ. Не было ни дня, чтобы он не думал над этим, не ломал голову в размышлениях обо всем, на что мир сам обрек себя. Это безумие, правда; безумие, охватившее все и вся, вцепившееся в глотки сопротивляющихся. Оно недалеко от чумы — та тоже распространялась стремительно и оставляла после себя мрак, пустоту и смерть.       — Босс, — Хироцу пристально смотрит на главу, вновь поднося ко рту трубку, потому что он может себе позволить, да и прав имеет значительно больше среди всех здесь присутствующих, — Мы можем и сами со всем справиться. Вы знаете, что сопротивление долго не продержится.       Дазай выпрямляется, вслушивается и разжевывает каждое сказанное Рюро слово, и кажется ему, что смысла не улавливает вовсе. Как же быстро человек может утопиться в размышлениях, этим самым абстрагироваться от жизни и окончательно потеряться! Это было бы жесточайшим мучением. То есть, имеется ввиду занятость вечными мыслительными процессами, которые увлекают за собой невероятно быстро и безоговорочно. Не успеваешь понять хоть что-нибудь, как вдруг оказываешься совсем другим героем в других обстоятельствах. Это мучительно. Это неприятно.       — «Вы» превзошли разве что только в численности, — сразу же отвечает босс с неподдельным хладнокровием и безжизненным тоном. Он как будто следует механизмам, потом ещё к этому в плюс кажется целиком и полностью каменным, если не вспоминать о периодических срывах, — Черные ящерицы не будут допущены, пока ничего грандиозного не происходит.       — Черные ящерицы, — Дазай вклинивается как-то сам, даже не осознавая до конца, что это правда он — живой и здравомыслящий, — Единственные, кто смог бы поставить сопротивление на место.       Все смолкают, как только натыкаются на взгляд исполнителя. Нет-нет, они буквально штопором на него налетают, почти теряя дар речи. Общеизвестным был тот факт, что с Дазаем Осаму плохи любые шутки, а идти против него — подписывать смертный приговор на добровольной основе и невыгодных условиях. Особенно страшно, когда карие глаза становятся почти черными, а блики в них так и вовсе исчезают по ощущениям. Он напоминает в такие моменты бездушного деспота, а потом обрушивается длительной головной болью на всех присутствующих. Ему мало когда можно было перечить. Ему было все равно, кто стоит перед ним, и он точно знал, что за какие-то там слова ему не прилетит только потому, что это он такой.       — Если в ваших интересах, босс, выйти из конфликта победителем, — говорит максимально отчётливо, выделяя каждое слово интонацией, нагнетая этим ещё сильнее. И его слушают. Его всегда слушают, — Готовьте ящериц. Пятый отдел расформирован.       Расформировали этот самый пятый отдел, ставший в мафиозных кругах легендарным с плохой стороны, на следующий день после убийства премьер-министра. Инициатором сего действия выступал именно Дазай, но под впечатлением от призыва Накахары, потому как второму было невыносимо смотреть на несчастную группировку, а те в свою очередь получали буквально от каждого. У Чуи произошел бзик на справедливость, и он очень хотел, чтобы та восторжествовала в пользу пятого отдела.       Молодняк оттуда понес всевозможные убытки из-за ошибки, да и то не своей. Просто кое-кто, пропитанный своими идеями как губка, не пожелал устраивать разбирательство, а только оставил отделу право самосуда, обвинив их во всем и поставив точку в громком деле. Ситуация с премьером оказалась действительно нашумевшей — о ней везде говорили. Из каждого угла буквально слышны были вопли об этом инциденте.       — Я уже сказал, что ящериц здесь и быть не должно, — Дазай привычно цокает и откидывается на спинку стула, а Хироцу вздыхает разве что только и припадает обратно к трубке. Нервно, — Ситуация позволяет держать себя под контролем.       — Месяц назад был убит министр! — исполнитель ударяет ладонью по столу, привлекая тем самым абсолютно все внимание присутствующих. Он перенял эту привычку от Огая, что иронично, — О каком контроле речь?       — И пока ситуация стабильна, — Огай как будто игнорирует. Ему важно довести до конца свои очередные попытки промыть мозги всем руководящим сотрудникам, — Мы не будем использовать сильные отряды.       Дазай, как и все остальные здравомыслящие здесь люди, хотел поскорее покончить со всем этим. Весь ужас, который видели они, но не лицезрел Огай, оставался отпечатками на закоулках памяти, периодически всплывая перед глазами. Все безобразие, происходившее в стране, нельзя было решить каким-нибудь первым или четвертым отрядом (они признаны самыми бестолковыми). Ни в коем случае. Для Дазая это — потеря ресурса, для Накахары — потеря людей, а для того же Хироцу — потеря возможности выпендриться лишний раз своей группировкой. Это привычно, это нормально, и тем оно особенно страшно.       Мори совершенно плевать на любые риски. Вообще, кстати, в его репертуаре раньше было лишать жизней провалившихся на миссии. Тех, кто выжил, он приказывал отстреливать. Сам Огай никогда этого не видел, и можно было сказать, что со смертью лбами не сталкивался за время своего пребывания в нынешнем назначении. Война была, неудачные операции были, убийство прошлого босса было, но после этого — пустота. Чернь чернью, вообще ни-че-го. Он не знает почти никого из отрядов в лицо, для него они — мелкая сошка, которую не жалко. Он безоговорочно «за», даже если дело жухлое и повлечет гигантские потери.       — Это слишком серьезно, босс, — вновь Рюро с попыткой образумить, как будто бы для него чья-то смерть чуть ли не личная трагедия, — Пересмотр. Я настаиваю.       Повисла тишина. Сейчас настала та самая минута, когда все боятся даже пошевелиться, не рискуют с места сдвинуться ни на миллиметр. Кто-то смотрит на старика, как на божество синтоизма, кто-то — с лёгким оттенком ненависти. Почему-то каждый хотел блеснуть своим отрядом; показать, что вот у него одного такой самый лучший в мире. Никто не думал, что за это придется платить. За свободу, за волю, за все.       Накахара, ни разу за своей спиной отряда не имевший, но проникшийся к расформированному пятому самыми тёплыми чувствами, сидел напротив Дазая и постоянно с ним переглядывался. От Накахары всегда довольно много пользы, потому как один он наблюдает все отряды и прекрасно знает способности каждой группировки. Ему известны слабые и уязвимые места, известны самые мощные точки, и он по праву потому причислен к самым важным исполнителям. Ему все равно, когда должно быть так; совсем не все равно, когда что-то неправильно, и из-за этого ставятся под угрозу почти ни в чем не повинные. Один лишь он знает, что только делает вид, но на самом-то деле ему никогда не все равно. Он просто послушный. Не всегда, но зачастую.       — Босс, Вам стоит прислушаться, — конечно, Дазай не удивлен почти, когда Накахара вклинивается в зарождающийся конфликт. Не удивлен, но и не ожидал этого, стоит признать, — Хотя бы седьмой. Прошлые три группировки не смогли и за сохранностью одного человека уследить, а теперь Вы собираетесь оцепить здание правительства каким-нибудь никчёмным отрядом, который если не проспит, то точно поляжет?       — Вы двое, — Мори обращается к самым молодым, сидящим прямо около него, — Вы вообще отстранены от любого разбирательства. На три месяца.       Напряжение возвелось в самую высокую степень из всех возможных. Огай ещё раз смотрит на обоих исполнителей таким взглядом, будто готов подтвердить слова действиями, потому как за нарушение дисциплин вообще наказывать построже заведено, а им почти что с рук сошло все. Огай редко бывает таким благосклонным.       Чуя сразу замолкает как пристыженный. Да, черт побери, он привык слушаться. Ему так удобнее, понятно? Он не тряпка и не слабохарактерный, он просто привык быть подобием пластилина, из которого можно что и когда угодно слепить — податливый. Для Осаму — собачка, никак по-другому. Он, впрочем, молчать не собирается, да и в целом у него в планах трепаться до конца, и будет тот победным или смертоносным — не так важно.       — Офигенно! — всплеснул руками. Воскликнул специально громко, чтобы все перешептывания мигом прекратились, — Прекрасно! Что же вы ещё придумаете? А?       Огай этот его спектакль поддерживать не собирался явно, потому как просто наклонился к нему и с едва сдерживаемым гневом проговорил четко и понятно:       — Я тебя вышвырнуть могу отсюда, щенок, — Дазай сложил руки на груди, выражая тем свои немой протест и недовольство, — Ты забываешь, с кем разговариваешь? Мне напомнить, что перед тобой босс?       — Мне напомнить, кто перед вами? — сидящая рядом с Накахарой Озаки, не надеясь ни на что уже, прикрыла глаза ладонью. Дазай никогда импульсивным не был, и сейчас исключения создавать не собирался, — Ладно, мы отстранены от должностных обязанностей, окей. Тогда что мы здесь делаем? Нахрена проводить эти ежедневные собрания, если вы заранее все решили? Для чего?       «Кто перед вами» имеет под собой целую историю, известную только самым приближенным к Огаю людям. Те же Кое Озаки и Хироцу Рюро знают все о том инциденте почти десятилетней давности, потому они и относились к приближенным, ибо о многом ведали и могли этим представлять угрозу, как Мори думал в порывах помешательства. И Накахаре он сам все рассказал, чтобы тот больше никуда не делся, и тогда ещё пятнадцатилетний Чуя себя обрек на то, что сейчас в его жизни творится, потому что интересно ему было. Вот так вот, да, из детского любопытства. Впрочем, эта история оставила огромный след на психике Дазая, на его характере и дальнейшем формировании личности, потому как был он всего лишь ребенком тогда, ничего не знавшим о мафии и жестоком взрослом мире. Он же теперь по этой причине вырос манипулятором и чересчур порой жестким человеком, полностью непредсказуемым и иррациональным в действиях. Если он прикидывается идиотом — это не всегда значит, что что-то скрывает, если становится серьезным — не всегда значит, что действительно так настроен. Никто не может знать, что он сделает завтра или хотя бы через полчаса-час. Никто.       Может, у Мори и было в планах воспитать мальчишку бездушной машиной с чёрствыми установками, но он ещё и рассчитывал этим человеком управлять. А в итоге что? А в итоге Дазай Осаму сам вертит боссом по собственному желанию, угрызений совести не чувствуя и при любой возможности напоминая о том инциденте.       — Вон отсюда, — Огай смотрит на столешницу, складывает руки в привычном для всех жесте. Он на пределе, хоть и клялся себе не терять контроль хотя бы раз, — Пошел вон!       Руководящий первым отрядом вздрагивает аж — вот этот человек точно загнанный, как бродячая псина. Хироцу продолжает курить трубку без малейшей капли реакции, Озаки вздыхает и пытается что-то боссу сказать, а Накахара опускает голову, не считая себя имеющим право хоть кому-то в глаза посмотреть. Дазай же поднимается, театрально кланяется и выходит гордой походкой, а за дверью уже горбится и что-то неразборчиво и тихо говорит. Негодование охватило его, обернуло вокруг отвратительнейшую обертку и оставило так на верную погибель. Ему ничего не оставалось. Нет-нет, ситуация не была безвыходной или какой-то иной в этом духе, совсем нет. Дазай не понимал, от этого и загонял себя в самые чертоги разума, что порой и впрямь нужно задумываться над тем, кому и что именно говоришь. Иногда элементарная пунктуация и компетентность помогают поддержать имидж. Но ему, как уже понятно, про это ничего известно не было.       Он подошёл к окну, заранее себя от этого отговаривая, в сотый раз убедился в нагрянувшей не так давно безысходности и, глядя в прослойку грязно-желтого тумана, пытался найти небо. Ясное такое, с кучевыми облаками, с палящим солнцем — небо. Сейчас о нем напоминают только фотографии или картины, совсем немного можно отыскать в воспоминаниях. Дазай несказанно напряжен последний месяц, эти тридцать дней были сущим ужасом вперемешку с отвращением. Он не знал, от чего именно, не ведал, что делать с этим, но еще считал, что не должен над этим задумываться вообще. Может, из-за его внутреннего сопротивления все и идёт наперекосяк?       За спиной послышался хлопок двери. Дазай позволил бы себе вздрогнуть, но от осознания, что кто-то это увидит — эту его своеобразную слабость, как он считал, стало не по себе. Гордость оказалась превыше всего, и он ещё подумает о своих приоритетах. Когда-нибудь.       — Он и меня выставил, — раздражённо объявляет Накахара, — Вот тебе спокойно не сидится, да?       — Я устал тратить время на весь этот бред.       Накахара, как это обычно бывает, когда зол представляет из себя огроменную угрозу для чьей-нибудь жизни, зачастую первого попавшегося на пути человека. В основном же жребий падает в пользу Дазая, так что абсолютно неудивителен тот факт, что ему сейчас влетит по самое первое число. Что было для него очень даже нежелательно. Впрочем, можно было бы подумать, что легче умереть от рук рассерженного исполнителя, чем одним прекрасным утром подавиться воздухом насмерть.       Было уже несколько случаев, когда люди умирали без каких-либо внешних признаков, а позже оказывалось, что их лёгкие были до краев наполнены кровью. Это страшно. Мучения — страшно, и вызывают они только неподдельную боязнь. Впрочем, это скребущее чувство съедало только первое время, а потом просто стало все равно уже.       — Что он сказал?       Ода Сакуноскэ боялся смерти. Одасаку боялся неизвестности, позволял ненавистному чувству брать полную власть над собой даже без сопротивления. Он не столько боялся за свою жизнь, сколько за жизнь своих детей, своей семьи и своего дома, ставшего родным не так давно. Он боялся не успеть реализовать свои мечты и надежды на писательство. Ему не хватало времени. Как его может хватать, когда каждая минута имеет право быть последней? Одасаку не знал. Черт, да он ничего не знал и не желал ставиться в известность, но хотел быть уверенным, что все нормально; что все хорошо. И хотя никогда такого более не будет, надежда все равно не покидала. Она всегда теплится где-то глубоко в сердце, всегда умирает последней.       — Ничего хорошего, — сказал так, будто выплюнул, Накахара, обходя мелкого сотрудника мафии и не оборачиваясь, — Я бы посоветовал тебе почаще думать, Дазай.       С этими словами он исчезает в лифте, и только потом Дазай подмечает, что излюбленная Накахарой шляпа не красовалась на его макушке, как это было обычно, а была сжата в левой руке. Это, может, и мелкая деталь, но она такая… такая безнадёжная. Такая никакая, такая безысходная. Всем и всему конец, и это понимали. Понимали, принимали и мирились, а по идее должны бы были побороться. Хоть немного. Но нет же, куда легче свыкнуться и приспособиться, нежели попытаться взять ситуацию под свой контроль. Дазай стиснул зубы. Все больше и больше теория идеального мира сдавливала стенки разума, все чаще перед ним всплывала неправильность его действий и решений. Он пытался затолкать это чувство как можно глубже, чтобы уж наверняка никто не нашел. Дазай прятал себя от себя самого, и являлся в этом деле мастером.       — Так… — Ода Сакуноскэ отвернулся от места, где только что стоял Накахара, и взглянул на давнего друга, — Что?       Слов нет, чтобы описать это. Дазай мог сказать кому угодно эту страшную правду, но не другу — единственному человеку, которого он позволил подпустить к себе так близко. Врать ему в глаза к тому же ещё и бесполезно, потому что ложь он угадывает всегда и везде. Дазай медленно выдыхает, произнося с фальшивой уверенностью:       — Это конец.       Сакуноскэ переводит взгляд на окно, смотрит с надеждой не увидеть там всего того, что по итогу увидел. В груди начинает трепыхаться последняя капля самообладания. Нет, он не может. Нет-нет-нет. Мир не может вот так подло обойтись со всеми своими обитателями. Так нельзя. В этой войне погибнут все, если вовремя не остановить запущенный несколькими месяцами ранее механизм.       Война против кого? Самих себя? Война, целью которой является захват территорий или оборона? Это не она. Это информационная, социальная, экологическая войны, становящиеся вместе неизбежной катастрофой с необратимыми последствиями. Сейчас начинается то самое время, когда каждая минута имеет место быть, когда каждая секунда кажется последней. Сейчас трясутся руки, болит горло, плохо работают лёгкие и садятся почки. Сейчас кому-то не до политики, кому-то — чересчур до политики. Баланса не существует, и все это знают. Все всегда знают на уровне подсознания, которое у большинства людей целиком и полностью выключено. Все поражаются самой идее, возводят ее в абсолют идеальности, и этот самый идеализм… Он не кажется чем-то стоящим. Все пропитано фальшью.       — Ничего нельзя сделать? — Сакуноскэ уже знает ответ на этот вопрос, но он все равно задаёт его, — С этим режимом. Люди погибнут.       Для Дазая люди все ещё представляют из себя ресурс, но не такой бесконечный, как это кажется Мори. Ему все равно. Было, есть и будет все равно. Он только молча отрицает, выпрямляется и тяжёлым взглядом карих глаз смотрит в окно. Убирает руки в карманы пиджака, старается не замечать друга боковым зрением.       — А с боссом? — Сакуноскэ спрашивает тихо, с надеждой повлиять на друга, поставить его на верный путь.       — Я не буду убивать босса.       — Можно было бы попробовать.       — Я похож на самоубийцу?       И всем все равно, что босс за дверью. Дазаю все равно, раз позволяет себе довольно громко произнести последнюю фразу. Сакуноскэ все равно, потому что для него это никакого значения не имеет, и он просто хочет жить в мире без всего того, что стало его неотъемлемой частью. Всем безразличны камеры и распиханная повсюду прослушка. Эта минута — порыв эмоций, дуновение лёгкого ветерка, начало возможного конца. Официальный крест на чьей-нибудь жизни.       — Хочу выпить, — Сакуноскэ на это лишь кивает и привычно следует за исполнителем.

***

      Бумажная волокита, несомненно, куда лучше разбирательств с убийцами и трупами, потому что Ацуши уже достаточно насмотрелся для того, чтобы просыпаться от кошмаров посередь ночи. Его день стал рутиной: утро, завтрак, сборы на работу, работа, работа, работа, возвращение домой, ужин, сон. Ничего примечательного. Ничего, за что можно зацепиться. И он этому искренне рад, хотя содержимое документов пугало ничуть не меньше. Бесконечные разбирательства с убийством министра, поиски преступника, статьи в газетах — давили. Все усугублялось отказом Эдогавы Рампо от работы с этим. Он ни в какую не соглашался, а директор по неведомой всем причине не предпринимал попыток расшевелить его хотя бы угрозой увольнения или премией, на худой конец. Детектив оказался упёртым; твердил, что всем все сказал уже и больше в это лезть не намерен. И он либо действительно знал все, либо сам запутался и отказался принимать свой провал. Сама мысль о возможном фиаско и то казалась нереальной — Эдогава не мог ошибаться, не имел на это никаких прав.       Небо сгущалось, пресс-конференции теперь вообще не проводились даже в крытых помещениях в связи с последними событиями. На местах преступления не было обнаружено никаких улик, кроме, конечно, открытого окна на первом этаже, но следов — ноль. Это напрягало всех, хотя Эдогава множество раз произносил излюбленную фразу: «Мы сделали все, что было в наших силах. Дальше — не наша забота!»       — Может, кофе? — Наоми появляется из ниоткуда, как и всегда это происходило, с бумажными стаканчиками из кафешки под офисом агентства.       Эта девушка была на год младше Ацуши, но подрабатывала в агентстве ещё до его прихода. Разносила всем кофе, иногда помогала с документами, но в основном сидела у окна и вздыхала. Может, она и казалась дурочкой, но понимала все. По ней видно, что понимала.       — Спасибо, — Ацуши вымученно улыбается и перехватывает бумажный стакан, — Наоми.       Школьница улыбается в ответ, ставит поднос со стаканчиками на стол Доппо и подходит к Ацуши со спины, вглядываясь в тонну документов. Она заправляет прядку свои длинных темных волос за ухо и наклоняется ещё ближе. Только тогда Накаджима замечает ее — вздрагивает.       — А вот Джуничиро просто все бросил и сбежал, — немного обиженно говорит девушка, выхватывая несколько листов и садясь на подлокотник дивана, — Не сказал даже, куда. Ужас, правда?       Ацуши хотел верить, что последняя ее фраза была про брата, а не про все происходящее. Хотел, но очевидное рвалось наружу — она говорит об этом. Она, как и все остальные в агентстве, говорит только и только о конце света. Накаджима думает, что больше всего ненавидит работу из-за таких разговоров. Они ведь серьезно не умолкают.       Джуничиро Танидзаки является старшим братом Наоми, и от работы своей он успешно сбежал в неизвестном направлении с самого утра, хотя говорил что-то о желании проветрить голову. Ацуши взглянул на часы и подметил, что прошло уже почти три часа с момента ухода коллеги.       — Вот здесь не помешало бы подписи проставить, — замечает Наоми, перебрав все выхваченные у Накаджимы листы, — И здесь тоже.       — Где?       Ацуши давно не спал. Ацуши уже не помнил даже, когда последний раз смыкал глаза не от усталости, а с целью отдохнуть. Давно, видимо.       — Вот здесь, — младшая Танидзаки пальцем тычет в самый центр листа, где нижними подчеркиваниями указывалось место для подписи.       — Здесь тоже надо?!       Накаджима выдыхает, смотрит на всю стопку документов, которые он успел разобрать и подписать, с предчувствием дальнейших мучений, потому как расписывался на всех листах только внизу, а информацию на них не читал. Да и кому приспичило сделать место для подписи в центре, черт возьми, листа? Он не понимал этого и принимал всю обреченность ситуации. Сделал огромный глоток кофе и чуть не выплюнул на листы, потому как тот оказался невероятно крепким. Наоми оставила маленькие упаковки сахара на подносе с остальными стаканчиками. Ацуши подавился, захлебнулся и чуть было не умер прямо здесь — за столом в кабинете. Это была бы очень нелепая смерть.       Потом он чуть не сшиб стаканчик, когда всё-таки принялся подписывать бумаги со скоростью света, а Наоми, до этого сидевшая на подлокотнике, повалилась на диван. И было в этом такое ребячество, такая детская наивность, что, глядя на это, слыша их смех, получалось забыть на секунду. Всего лишь на жалкую секунду, не более того. Жизнь отдать можно было, лишь бы не возвращаться в реальность. Но неизбежное на то так и призвано, что избежать его не получится совсем никак. Доппо с хрипом вздохнул как-то особенно шумно, чем обычно, и молодые сотрудники поутихли. Совсем дети.       — Правоохранители велели не вмешиваться без данных их стороной оснований, — Доппо сел за свой стол, поправил очки и включил ноутбук, — Поэтому, Ацуши, передвигаемся тише крыс в твоём общежитии.       Ацуши почему-то до последнего ожидал, что сейчас Доппо вздохнет тяжело по обыкновению, снимет свои очки и нехотя скажет, что, мол, все — теперь они никуда не лезут и всеми этими делами не занимаются, потому как если сказали, что нельзя — значит, черт, нельзя. Вот только Куникида Доппо никогда не был из тех людей, что бросают начатое. У него свои идеалы, к которым он стремится всю свою осознанную жизнь. Ацуши это отталкивало и восхищало, здесь без споров. Его внутренний ребенок в прошлом месяце забился в угол темной комнаты, свернулся там калачиком и боязливо спрятал лицо в коленях. Трусость отнюдь не была качеством, о котором можно возлагать с чопорной гордыней. Должно быть этим Накаджима и отличался от своих коллег. Страх все портил и порождал в нем нежелание работать, поощрял заячью трусость. Не было и дня, чтобы Ацуши не проводил такие параллели между собой и коллегами. Куникида вызывал уважение, а единственной гордостью Ацуши считал только честь работать с такими отважными людьми.       — Почему они не хотят, чтобы мы работали? — Наоми улыбнулась, расправила складки на юбке и вернулась в исходное положение на подлокотнике, — Я отправляла письмо с предложением сотрудничества…       — Боятся пролития света на правду.       Элегантной и уверенной походкой Акико Йосано прошлась по офису и опустилась на свободный стул. Ее поза (прямая спина, нога на ногу) обыкновенно ничего не предвещала и в это же время значила невероятно много. Озорной блеск в глазах выдавал всю ее лисью натуру: она выжидала, когда коллеги начнут интересоваться, что же такого она смогла разузнать. Девушка всегда была хитрой, проворной и слишком умной. Иногда Ацуши казалось, что за ее идеально ровной спиной скрывался если не полный скелетов шкаф, то хотя бы малюсенькое темное прошлое, потому как нельзя быть такой опытной и одновременно молодой без предшествовавших этому событий. Она потянулась к стаканчику с кофе, благодарно кивнула Наоми Танидзаки и еще раз сверкнула хитрецой в глазах. Все это занято не более половины минуты.       — Ты что-то узнала, я прав? — Куникида не соизволил повернуться в ее сторону, ибо стопка отчетов на столе не позволяет заиметь и минуту времени для безделья и пустых разговоров, но Йосано он слушал, и все это понимали.       Акико с усмешкой покосилась на напряженную спину коллеги и заметно расслабилась. Она только этого и ждала.       — Одни черти на ухо нашептали, что правительство достаточно от нас скрывает.       — Неудивительно, — Доппо процедил это со всевозможной издевкой, — Что-то про стрелка?       — О, конечно! Стрелок был из мафии.       У Доппо дрогнула рука после этого проклятого слова из пяти букв. Сколько же ненависти он питал к этому, сколько злобы таил! Любое упоминание мафии в компании, где так или иначе присутствует Куникида, оборачивалось недовольствами из его уст и редкой бранью. Он определенно имел дело с этой организацией, в этом Накаджима не сомневался, но и узнавать не считал этичным. Мало ли какая история кроется за всем этим? Ацуши еще планирует спать по ночам.       — На публику вынесли только, что именно этот труп при жизни и стрелял в министра, но было ли так на самом деле? — Йосано словно задала этот вопрос всем присутствующим — произнесла нарочито громко и удостоила каждого выжидающим взглядом, — С точки зрения судмедэкспертизы, или независимого медицинского вмешательства с моей стороны — как хотите, так это и называйте, тот человек был убит раньше министра. Конечно, здесь уже зависит от условий, в которых тела и находились, а у министра и предполагаемого киллера эти самые условия существенно разнились, но чисто с моего ракурса вывод очевиден. Это можно определить по состоянию глазного яблока или степени закоченелости тела. Со слов одного из граждан, первый выстрел не был направлен на министра. Мы справедливо считали это промахом, и оно так и есть. На стекле обнаружили две щели от пуль, но один выстрел мы можем допустить чистой автоматикой найденного члена мафии.       Куникида отложил бумажную волокиту и повернулся к врачу, теперь уже внимая ее речи и переваривая всю информацию. Теперь работа могла подождать, очевидно, потому что прямо сейчас на свет появилась возможность обнаружить парочку зацепок по делу, в котором он считал своим долгом разобраться раньше всех остальных. Теории мировых заговоров не так давно вызывали у него только насмешку над всеми обмудками из телевидения, но сейчас уже не те времена. Сейчас любая информация на вес золота.       — Что же за черти тебе это нашептали, м?       Акико будто бы ждала этого вопроса больше, чем чего-либо еще.       — Мы с Рампо вернулись туда незадолго до того, как тело вывезли. Потом за бутылочкой сакэ Эдогава поделился со мной всеми своими догадками и теориями. Сам факт того, что они с такой огромной задержкой забрали тело из здания — уже шок. Это вызывает подозрения.       — Если он правда был из мафии, то почему его сразу не забрали? — Ацуши совсем для себя неожиданно поставил и свои палки в колеса (он всегда до этого молчал и никому не уступал в позиции слушателя), — Чтобы скрыть факт причастности мафии, разве не следовало спрятать тело еще до его обнаружения? А они вместо этого выставили его убийцей?       Потрясающие разговоры и милые беседы за чашечкой кофе, и Ацуши весьма позабавило это. Он решил, что будет тверд в намерениях стать одним из членов Вооруженного Детективного Агентства, а для этого категорически запрещено бояться или молчать в тряпочку. Он впервые смог собрать слова в единые предложения и ни разу не запнуться или заикнуться, как это было раньше, и это — прогресс. Пускай сморозил даже если чушь собачью, но зато не остался в стороне. Это многого стоит.       — Мафия и наше правительство, Зеленый, взаимосвязаны, — Куникида поправил очки, сползшие с переносицы, — Для народа этот человек из мафии — убийца, но не для правительства. Им сейчас куда проще обвинить во всем верхушку пищевой цепи, чем признавать перед лицом народа, что по городу расхаживает неизвестный преступник.       — Верно. Люди будут думать, что если мафия расправилась с министром — на то были причины, и беспокоиться за свою жизнь не стоит. Правительство не хочет сеять панику, — Акико пожала плечами и поставила бумажный стаканчик на край стола, — А как в противном случае надеяться на государство, когда оно допустило гибель политика и не смогло найти хоть кого-то к этому причастного?       Они были правы. Ацуши ощутил себя в полной мере пристыженным и отложил последний документ в стопку к подписанным. Улыбка дрогнула на его лице от осознания, что все — эта работа закончена, и теперь он может спокойно спуститься в кафе под офисом и навернуть пару тарелочек рамена. Желудок успел откликнуться на эту мысль, и дикий голод позволил себе в полной мере пробудиться. Накаджима готов был слететь по лестнице пулей, нестись галопом до самой остановки сердца, но в последний момент весь его пыл уничтожил в пух и прах один единственный вопрос от Доппо:       — Что-то Танидзаки не видать. Он где? — Куникида только что заметил отсутствие одного из сотрудников.       Не скажешь ведь ему, что Джуничиро довольно давно отсутствует? Ацуши явно занервничал, но ответить требовалось, ибо Доппо смотрел конкретно на него с привычной строгостью и ждал такого ответа, который удовлетворил бы его целиком и полностью.       — Он в-вышел ненадолго.       — Метнись за ним, окей?

***

      Разглядеть хоть что-нибудь дальше своего носа уже не представлялось возможным, и это ужасно подбешивало, ежеминутно выводило из себя и провоцировало на разного рода проявления агрессию. Птицы не щебетали с ноября месяца, солнце не появлялось примерно с того же времени. Страна восходящего солнца погрузилась в нескончаемый мрак, вечная ночь уничтожала желание существовать, а еще больше при всем этом страдали деревни — работы на полях были приостановлены, что повлечет за собой голод, и он будет одним из самых ужасающих всадников апокалипсиса, к которому все и идет. Пыль иногда оседала, но сгущающийся на ее месте туман не торопился отступать. Это выглядело как экологическая катастрофа в самой запущенной ее форме, о которой недавно только слагали легенды и подсчитывали, через сколько десятков лет это все-таки заимеет риск воплотиться в реальность.       Танидзаки блуждал по улицам некогда популярного среди туристов городка без целей и надобности. Дальше расстояния вытянутой руки он не видел ровным счетом ничего, люди практически не попадались на пути, и от этого город казался мертвым. Такое ощущение складывалось, что все резко куда-то подевались, оставив только детективное агентство, потому как те заперлись в душном офисе и этим изолировались от всего мира. Но это было не так, очевидно, и старший Танидзаки лишь надумывал очень много лишнего. Сам он за этот долгий месяц выходил за пределы общежития только на работу или в магазин. Все зимние праздники были успешно упущены, хотя Наоми и Накаджима старательно приводили офис в более-менее праздничный вид. Не до этого было.       Если в первые недели этого ада Джуничиро и не думал вешать нос — искрился от энтузиазма, то сейчас он настолько вымотался, настолько сильно устал, что сил его больше не было терпеть это. Жарко, страшно, безнадежно — только и только так он смел описать последний месяц своей работы. По ночам он не спал, потому что обдумывал все происходящее днем, а днем, соответственно, работал до потери желания существовать дальше. Каждое новое утро привычно казалось последним, и от этих навязчивых мыслей он не мог избавиться при всем желании.       Сейчас же он зарылся в капюшон, убрал руки в карманы и шел теперь в сторону офиса, потому как долго прохлаждаться (если это вообще можно так назвать в нынешней ситуации) настоятельно не рекомендовалось. Ему необходимо было вернуться, чтобы помочь Ацуши разобраться с бумагами. Доработать эту чертову смену, в конце-концов!       Его размышления успешно были прерваны небольшим казусом, ожидать которого он вот уж совсем никак не смел. Видимо, совершенно случайно поставил подножку рядом идущей девушке. По собственной невнимательности. Повезло ещё, что поймать успел.       — Господи, извините! — удивленно воскликнул он, — Я совсем не заметил! Вы не ушиблись?       — Кажется, я вывихнула лодыжку!       Девушка с короткими светлыми волосами и в деловом костюме крепко держалась за локоть Танидзаки. С неподдельным шоком смотрела на свою ногу, а опешивший — на саму незнакомку. Было в ней что-то, что он однажды видел. Либо с этой девушкой пересекался когда-то, либо просто очень похожа — он не понял.       — Вызвать скорую? — Джуничиро помог девушке добраться до лавочки и уже вытащил телефон, — Простите еще раз, пожалуйста!       — Нет! — незнакомка, казалось, почти подскочила на ноги, — Я живу за углом. Может, поможете дойти?       Очевидно было, что выставленный виноватым сразу согласится, потому как ничего другого ему больше не остается, а отказывать нуждающимся в помощи — неэтично. Он совсем забыл об обещании вернуться на работу и помочь Накаджиме разобрать бумаги. Рабочие обязанности мигом вылетели из головы, словно их и не было вовсе. Либо привлекательная девушка так этому поспособствовала, либо из-за потрясения все из головы вылетело… Он не задумывался об этом, в любом случае. Он вообще редко о чем-либо задумывается в последнее время.       Девушка показывала дорогу к своему дому, передвигалась как могла (сильно спотыкалась иногда и шипела от боли), и все в целом успешно приближалось к счастливому финалу, пока Джуничиро не огляделся. Вокруг него не было совершенно ничего, если не считать голые стены с трех сторон, к одной из которых он оказался грубо прижат. Незнакомка больше не хромала, а лицо ее становилось ещё больше похожим на то, что Танидзаки однажды видел. И это была она. Его обманули.       — Хигучи Ичие, — представилась девушка слегка для этого поздновато, — Портовая Мафия, детка.       В комнате с красными стенами находились только двое. Тишина между ними являлась чем-то бытовым, но не менее от того напряженной. Мужчина в длинном черном плаще стоял прямо и стойко, с отвращением и неприязнью смотрел на стоящую напротив него белобрысую девушку и едва сдерживался, чтобы не нахамить ей. Он сам же позвал ее на «важный разговор», который на деле представлял из себя абсурдное задание, но он был уверен в ее верности слишком серьезно. Она выражала покорность опущенной головой и устремленным в пол взглядом; догадывалась, что сейчас он опять воспользуется ее чувствами.       — Выследишь одного из них, затащишь в угол и тихонько прибьешь. Поняла, Хигучи?       Хигучи Ичие не записывалась в личную прислугу, но была готова на любой поступок, если дело касалось Акутагавы. Она любила его без памяти, и со стороны выглядела полной дурой, но отчаянно считала эту свою любовь незаметной, когда как Рюноскэ во всю это использовал. Девушка эта казалась ему сущим кошмаром, но он не стал бы отрицать, что не подпитывал ее чувства теми или иными своими действиями, противность которых зашкаливала.       — Да, я все поняла.       Они условились на том, что Хигучи обязательно подаст знак, когда будет держать одного из членов враждебной организации на крючке. Все остальные условия выполнения задания остались только на ней, и вот уже через два дня она шла по одной из многочисленных набережных портового городка за интересующим ее человеком в красной кофте с капюшоном. Видимость была ужасной, и это вроде как играло на руку, но с другой стороны и усложняло все дело, а несколько раз миссия так и вовсе оказывалась в шаговой доступности от провала. Девушка не сдавалась прекрасно зная, что этим разочарует и Акутагаву, и начальство. Она битый час преследовала молодого человека и, когда поняла, что это никакого результата не принесет, постаралась включить свое девчачье обаяние. Она распустила волосы, ускорила шаг и сделала вид, что пытается обойти преследуемого. Именно в тот момент она якобы случайно зацепилась носком кроссовка за ногу человека в красной кофте и споткнулась.       Ичие могла бы стать дешевой актрисулькой двадцать второго плана, если бы сейчас хоть кому-нибудь было дело до сериалов и фильмов. Схватившись за ушибленное место на ноге, она пустила в ход слезы и болезненные стоны при попытке пошевелиться. Акутагава был прав, когда назвал детективное агентство кучкой добродетелей. Сами они никогда не вызвались бы помочь даже своим.       — Звучит… — Ичие сильнее сжала свои пальцы на шее, и Танидзаки едва выдавливал из себя слова, — Интересно.       — Что?       Хигучи пришла в замешательство, ведь Джуничиро вообще не шевелился и не предпринимал попыток вырваться. Она ожидала сопротивления, бойни, но никак не бездействия. Это понемногу уничтожало ее уверенность и настрой — все шло не по плану. Ярость в ее взгляде и нахмуренные брови выдавали с потрохами все ее намерения. От одного только осознания, что возможность упустить цель сейчас особенно велика, что этим она вновь подпишет приговор на вечное ничтожество в глазах Рюноскэ… Так нельзя было. И думать об этом хоть секунду — тоже нельзя. Непозволительно. Она уверена, что справится, хотя бы потому, что у нее имеется один столь очевидный козырь — пистолет. Очевидный только в случае, если знать, с кем имеешь дело. Вряд ли Танидзаки хоть чуть-чуть допускал предположения относительно возможной встречи с представителями мафии.       — Я вышибу тебе мозги, приятель, если ты не понимаешь, на кого напоролся!       Так непривычно ощущать лбом вплотную холодное дуло пистолета. Танидзаки невольно прищурился, потом вовсе прикрыл глаза и позволил себе пару секунд осознания. Нужно было что-то решать, действовать, но при этом не хотелось в прямом смысле получить пулю в лоб. Он не знал, что делать. Он мастерски натянул на лицо маску испуга. У него, судя по всему, была какая-то идея, и она казалась вполне себе спасительной. Ему несказанно повезло, что пальцы с длинными острыми ногтями разомкнулись, и теперь Хигучи держала оружие обеими руками. Танидзаки не смел и шелохнуться.       — О, я понимаю. Я тебя отлично помню, — его зубы словно скрипели, когда он процедил эти слова достаточно угрожающе, чтобы рука девушки дрогнула, — Не наигралась? Хотя… Мне больше интересно, почему твой начальник ещё не избавился от тебя.       Слово «начальник» Джуничиро произнес особенной интонацией, сильно его выделил с издёвкой и всем имеющимся у себя в запасе высокомерием (Танидзаки ни в коем случае таковым не был, но попробовать стоило). Хигучи сразу поняла, что он имеет ввиду. Ее сердце мгновенно замерло, а по спине прошла волна мурашек. Оставшийся после того случая шрам на плече неприятно напомнил о себе — будто бы вновь рану разодрали и посыпали солью вдобавок.       — Я всего лишь хотела предупредить, — фальшивая непоколебимость дала о себе знать сразу же, — Что Портовая Мафия не желает видеть вас в своих делах. Мы и сами способны разобраться, — она надавила оружием на лоб настолько сильно, что Танидзаки вновь резко приложился головой о стену, — Засуньте свои носы куда поглубже. Это первое и последнее пре…       — Сдвинешься с места — я буду с-стрелять!       Неосмотрительный, неряшливый мальчишка, за это прозванный весьма позорным прозвищем — «Зелёный», сейчас тоже оставался таким. Сейчас он выглядел немного более напуганным, чем обычно. Его руки тряслись, холодный пот выступал между лопаток. В ушах звенело, горло пересыхало. Мальчишка до побеления костяшек вцепился в так удачно выпрошенное у Доппо оружие, но искренне надеялся, что сегодня оно не пригодится. Не прямо сейчас, не в этот момент. Он не выдержит. Он не сможет стрелять даже в небо. Ацуши чересчур не такой для этой работы. Он не думает, что все пройдет успешно; не знает, что и как делать. Ему необходимо быть чуточку смелее.       Хигучи вздрогнула, но быстро пришла в себя. Она повернулась в сторону незнакомца, все еще продолжая удерживать так называемого врага при помощи оружия, так как точно знала, что тот не шелохнется. Ни в какую. Наверное, стоило сразу поверить в ее способности (явно в жестокости она отличалась от Танидзаки и Накаджимы), как только удалось столкнуться с полным ненависти взглядом. О да, Хигучи ненавидела всех, с кем ей так или иначе приходилось иметь дело. Особенно если дело есть приказ от начальства. Она слишком боялась не оправдать ожиданий. Вот только прямая спина не всегда относится к уверенности.       — Ты еще кто? — понемногу в памяти проявлялся образ показанной Акутагавой фотографии, на которой именно этот малец улыбался по-дурацки и казался обыкновенным прохожим рядом с детективами, — Мое начальство прибудет с минуты на минуту, и тогда вам обоим придется…       — Угрожать мной? — мгновенно наступила тишина. За этим углом словно кроется изоляция от всего мира, — Как низко, — Ацуши не смел повернуться на пропитанный издевкой и желчью голос, — Ты же знаешь, Ичиё, у нас немного другие методы.       Девушка мгновенно преобразилась: лицо ее приняло совершенно бесчувственное выражение, руку с пистолетом она опустила и встала по стойке, перед этим убрав светлые волосы в пучок. Теперь она выглядела как боец или солдат. Уважение то было к начальству или банальный страх — Ацуши не знал и предположить не мог. Он и сам до жути боялся обернуться, но выражение лица Джуничиро не предвещало ничего хорошо. Танидзаки тоже в ужасе. Он надеялся никогда в жизни больше не иметь никаких дел с этими… С этими двумя.       — Я бы и сама справилась, Акутагава.       — Ты слишком бездарна для этого.       Мужчина в длинном черном плаще обошел Накаджиму и не глянул в его сторону, словно того и не существовало здесь вовсе. Он спокойной и в меру медленной походкой приближался к подчинённой, а та в свою очередь с каждым его шагом теряла остатки напускной уверенности. Акутагава похож на того, кто по щелчку пальца способен уничтожить если не весь мир, то Японию — точно. Ацуши оставалось только как можно тише дышать и смотреть на то, как в нескольких метрах неизвестный ему мужчина замахивается на недавно угрожавшую Танидзаки девушку. Должно быть, Ацуши слишком идиот, но внутренний голос повелевал им; приказывал немедленно остановить это. Именно поэтому спустя секунды он перехватывал чужую руку, не отдавая себе никаких отчётов о предпринятых действиях. Человек в черном же мгновенно среагировал, и потому ещё через несколько секунд Зелёный валялся на пыльном асфальте и держался за ногу.       — Какого черта?!

***

      «Люпин» — заведение не с очень хорошей репутацией. Этот бар бессчётное количество раз хотели закрыть, здание намеревались снести, но всякий раз каким-то чудным образом все попытки что-то с ним сделать пресекались. Яркая неоновая вывеска теперь не была видна из-за вечной густоты тумана, хотя от нее и раньше толку не так много было — посетителей это не завлекало из-за неудобного расположения бара (приходилось побродить по закоулкам, чтобы отыскать его). Именно поэтому Дазай обожал наведываться в это место стабильно каждую пятницу. Никто не смел тревожить или отвлекать, да и выпить лишний раз исполнитель был только рад.       Внутри никогда ничего не менялось, и можно было, находясь в баре, случайно забыть о происходящем снаружи. Казалось, надвигающийся конец света не затрагивал только это место с услужливым барменом, трехцветным котом на стойке и теплым свечением от многочисленных лампочек. Люпин был тем самым островком блаженного чувства спокойствия и безопасности, которое стало необходимостью в пучине бездны, где как раз сейчас барахтался исполнитель с раннего утра и до поздней ночи. Жизнь в этих стенах была другой и словно только-только начиналась, но за дверью не было ничего. Ровным счётом ничего. За дверью все заканчивалось.       — Мне все равно, Одасаку, — исполнитель пристально смотрел на тонущий в напитке лёд, — Но тебе не следовало бы лезть в эти дела. У мафии сейчас не лучший период.       — У всего мира сейчас не лучший период, — мужчина в сером пиджаке и очках сел по левую руку от Дазая, — Вам сказать, сколько человек уже успели покончить с собой?       Сакагучи Анго не так давно был выдвинут мафией на пост министра внутренних дел. После скандала с его непосредственным участием, когда Анго являлся помощником министра иностранных дел, шло довольно долгое разбирательство, в результате которого его отстранили от политики и перекрыли возможность любого вмешательства. Человеком он был не самым приятным. Более того, снова в политике он оказался только и только по воле Огая, а уж тот сам себе на уме и привык везде видеть опасность для собственной персоны, так что намеревался устроить своих людей максимально везде. До всего этого Сакагучи являлся информатором Портовой Мафии. Хотя, наверное, и сейчас он вносит какой-никакой вклад в донесение информации до организации через того же Дазая.       — Самоубийства? — Сакуноскэ как с Луны свалился, — Это как же?       — Сотни! С прошлого месяца таких случаев — тысячи! — Анго нервно постукивал указательным пальцем по столешнице, — Счёт пойдет на миллионы.       Дазай будто просиял от невероятного счастья. Свойственная ему улыбка была сейчас очень не к месту, но его мало это волновало. Страшно представить, что же именно вызывало у него такие эмоции, и именно поэтому его побаивались практически все. Он чересчур довольный. Сакуноскэ и Сакагучи перестали этому удивляться ещё очень и очень давно.       — Анго, — вдруг от улыбки осталась только тень, — Я даже рад, что ты пришел. Несомненно, все это весьма печально, но не все ли равно? Людей станет меньше, места на планете — больше. По-моему, звучит отлично. Разве нет?       Сакуноскэ отвернулся, уставился в пол и более никакого интереса проявлять к беседе с приятелями не желал. Его расстраивало безразличие Дазая, пугала неизвестность, невероятно злило ощущение собственной беспомощности в этой нелегкой ситуации. Почему все пришлось именно на их век? Почему нельзя было чуточку позже? Ода устал жить без чувства относительной безопасности и уверенности в завтрашнем дне.       — Будет ли это звучать отлично, когда мы все погибнем?       Дазай застыл на долю секунды, уставившись на неоднозначного приятеля, а затем рассмеялся так громко, как только мог, не переставая в глазах одного редкого посетителя выглядеть нелепо, а для знакомых — устрашающе.       — Так а разве нам так уж это важно будет? После смерти? — исполнитель задыхался от смеха, — Не смеши меня, Анго. Может, так даже лучше, если мы все умрем? Не считай смерть наказанием, друг мой, это блаженство!       Анго снял очки и устало потёр глаза. Сил его больше не было.       — Мне не верится, что вы до сих пор ничего не узнали, — Дазай резко превратился в самого серьезного в мире человека, — И еще больше не могу поверить, что ты ничего не выяснил.       Одасаку моментально оживился и повернулся обратно к приятелям.       Поведение Дазая прямо-таки кричало о том, что он все знает; что собрались здесь они сейчас именно по этой причине. Это не могло не напрягать, поскольку в такие моменты исполнитель становится совершенно непредсказуемым. Методика, при помощи которой Дазай зачастую вытаскивал из людей нужную ему информацию, всегда срабатывала. Хватало лишь непрерывного зрительного контакта и уверенности, чтобы убедить «жертву» в известности какой-либо информации. Дазай делал так всегда, но каждый раз выходил победителем. И это самая гуманная методика из всех в его обиходе. Однако Сакагучи либо действительно ничего не скрывал, либо уже не попадался на эту удочку, поскольку реакции от него никакой не последовало, да и элементарных признаков лжи тоже не обнаружилось.       — Не понимаю, о чем ты, — мужчина принялся отряхивать черный кожаный портфель от пыли, которой, вероятно, на нем и не было вовсе, — Вся информация доходит до мафии в чистом виде, Дазай. Если ты сомневаешься в этом…       — Да ладно. Я же шучу, — и вновь улыбка, и снова лед стучит о стенки бокала, — Тебе незачем утаивать что-то, потому что Портовая Мафия всегда обо всем узнаёт. У нас везде глаза и уши. А, Одасаку?       Сакуноскэ медленно кивнул и ссутулился, подпирая щеку кулаком. Откуда-то доносилась еле слышимая джазовая музыка, и спустя какое-то время напряжённая тишина превратилась в самую что ни на есть обыкновенную.       — Не хватает виолончели, да? — казалось бы, банальная попытка начать разговор, но из уст Дазая странно и подозрительно звучит все.       — Виолончель? — Анго поправил очки и наконец-то поднял свой стакан с томатным соком, — В джазовой композиции?       — Это бред, Дазай, — Сакуноскэ, до этого вновь отстранённый от приятелей, выпрямился, повернулся к исполнителю и попытался отобрать у него очередной бокал, — Хватит с тебя.       Дазай частенько напивался до потери сознания (или же притворялся, от него можно что угодно ожидать), при этом весьма быстро. Проблемы с алкоголем возникли у него не так давно, но это уже успело стать чем-то привычным и будничным. Сейчас он мог нести несуразный бред под влиянием всех выпитых напитков, но вопреки всему выглядел вполне адекватно. Прикрыв глаза, он с лёгкой улыбкой слушал неизвестно откуда доносившуюся музыку и покачивал левой ногой в такт. Это выглядело странно. Вся их встреча в баре выглядела странно.       — Виолончель совсем не джазовый инструмент, верно. Но я предпочел бы именно её, — Анго посмотрел на часы и медленно поднялся со стула, — Этому скучному миру необходимо разнообразие. Анго, — министр, уже почти покинувший заведение, чуть не подпрыгнул на месте, но сразу же повернулся, — Мне интересно твое мнение.       Сакагучи нахмурился, ещё раз взглянул на часы, а потом снова на исполнителя. Он невероятно торопился сейчас, не зная при этом, куда именно. Анго стремился сбежать из бара «Люпин» как можно быстрее.       — По поводу? — чувство, что сейчас он играет с огнем, не покидало Анго.       Сакуноскэ помог другу подняться и отправился прогревать машину, поэтому теперь Сакагучи и Дазай остались совершенно одни — бармен скрылся в подсобном помещении, а один-единственный посетитель не так давно покинул заведение.       — По поводу твоих людей на улице и пушки за спиной. Все ходят так на встречи с друзьями? Мне стоит в следующий раз брать с собой напарника для подстраховки?       Анго напрягся, но продолжил застёгивать пальто. Сглотнув вставший поперек горла ком, он ответил:       — Тебе стоит помнить о моей должности, Дазай, — вот министр уже надел шляпу, обхватил руками портфель и направился к выходу, — Опасность подстерегает на каждом углу сейчас.       — Неизбежное избежать не получится, — дверь захлопнулась прямо перед носом исполнителя, — Анго.