Вкус безысходности

***

      Глаза адски болели и слезились, раздражаясь своей оболочкой о любой источник света.       Сощурившись от неприятного ощущения, что возникло, стоило ему лишь краем глаза углядеть свет на конце палочки, парень тут же поспешил отвернуться, оглядывая всё, куда доставал взор. Кромешная тьма, окутанная со всех сторон его усталостью, возникшей, словно свидетель бессонной ночи, что была проведена у По-прежнему-не-работающего-чёртового-Исчезательного-шкафа. Вот он, стоит в двух шагах от него, освещённый тусклым светом с одной стороны.       Свет обрамлял шершавую поверхность так резко, что Малфою стали видны даже мельчайшие детали, узоры на нём.       Впрочем, Драко бы предпочёл вовсе больше никогда не видеть столь осточертевший элемент древней мебели, что вот-вот развалится в труху от своего печального состояния и времени, которое убил на него слизеринец. Это была уже третья бессонная ночь.       Однако, Малфой постепенно делал успехи — к весне эта чертовщина должна была заработать (парень не покидал надежд, что даже раньше), проведи он ещё недельку-другую здесь, лишая себя удовольствия поспать или отказываясь от трапезы.       И единственным спутником в этой кромешной тьме голода и усталости для него был зелёный плод яблони, что соблазнительно выжидал его в кармане брюк, одурманивая одичавший от экстремальных условий разум своим сладким ароматом.       Тем не менее, в данную минуту это несчастное яблоко должно было выполнять лишь одну функцию — улетучиваться из шкафа (будь он рабочим, разумеется). И Малфой был бы даже радостнее, исчезни оно окончательно из его рук, появляясь в пыльном шкафу магазинчика «Горбин и Бэркес». И, разумеется, куда большее наслаждение яблоко бы принесло ему, вернись оно обратно. Потрёпанным и пыльным, пусть хоть совершенно непригодным для потребления в пищу. Лишь бы треклятый шкаф наконец-то работал.       Однако, спешить он не стал, проделывая махинации одну за другой, бубня под нос разные заклинания, чередуя их с бранью и возгласами, когда не получал желаемого результата.       Казалось, успех был мнимым, и он сейчас вновь всё тот же слабак, что валялся на полу зала для дуэлей, поверженный очередным Круцио, сломленный презрительными взглядами.       Малфой корил себя, отчитывал, что не сделал выводов, раз вновь находится у подножия удачи, валяясь в грязи, подобно премерзкому животному, иначе давно бы уже нашёл способ, как заставить Исчезательный шкаф работать. Забавно было подмечать, что голос, который с таким рвением стремился полить его тонной грязи, отнюдь не был похож на его собственный, лишь чертовски знакомыми нотками отводил воспоминаниями и мыслями к его дражайшему отцу. Слизеринец мог поклясться — отец бы сказал ему то же самое.       Именно поэтому Драко смертельно не любил ждать результат, надеясь на мгновенный успех, ведь излишне потратить своё время на задачу — оплошать, не достигнуть идеала, а потому временной отрезок, что он посвятил починке шкафа, занял место на одной из полок его сокрушительных фиаско.       Нет, будь он действительно чем-то стоящим, то давно бы уже впустил Пожирателей в замок, убил бы старика Дамблдора, Мерлин его подери.       Вдруг в его голове прокрутилась последняя фраза, нарочито делая ударение на контекст, отчего парень вздрогнул, когда до него дошёл смысл собственных слов. «Мне нужно убить Дамблдора» — очевидный факт накрыл его новой волной тревоги, повергнув в ужас.       Сердце пропустило удар. Но всего на секунду, разумеется, ведь в следующий миг его накрыло спокойствием, а в глазах зиял холод, выражение же лица излучало лишь надменную брезгливость. — Чем раньше я это сделаю, — тихий голос разрезал тишину Выручай-комнаты, — тем быстрее восстановлю честь семьи. — Глаза блондина даже сквозь мглу налились кровью и будто бы сияли подобно злобным огонькам ненависти, что рождалась где-то внутри, выжигая всё, что ранее было проявлением слабости.       Устало склонив голову, Драко едва опёрся о шкаф, чувствуя, как тело становится всё менее контролируемым, а сон просто охватывал его в свои объятия, сковывая против воли самого слизеринца. Ощущение слабой тревоги подрагивало на кончиках пальцев и отдавалось противным звоном в ушах, который поглощала тишина вокруг, подобно болоту. Казалось, будто он сам тонул в этом болоте, медленно опускаясь всё глубже на дно. А разум настойчиво крутил перед глазами картинки из прошлого, что он так нещадно хотел забыть.       Вот он видел себя ещё совсем юным и незрелым, мальчишкой, что хотел подружиться с Избранным и засиять в глазах отца, отобразить на себе драгоценное величие его семьи и фамилии, подобно начищенному золотому галлеону. А в итоге стал заносчивым снобом, что хранил свой статус оного долгие годы, рождая и выкармливая в себе монстра, которого так полюбил его отец. Больше, чем самого Драко.       Вмиг ему вспомнился апогей своей слабости, когда он лежал подобно куску мяса, брошенный на растерзание голодным псам, они рычали, бросались и скалились, голодными глазами глядя на него и видя лишь неодушевлённую плоть. Кровавое, жилистое мясо, что манило каждого хищника одним своим видом. И он манил.       Его поехавшая тётушка, отец и «друзья» их семейства любезно выбивали из него все остатки юношеской слабости до состояния, когда лишь одно слово болезненно сводит скулы и нервно дёргает ресницы.       Он — марионетка, умело поставленная, натянутая как струна, подвешенная за ниточки к ловким пальцам опытного кукловода — хорошая кукла, раз до сих пор не оборвали верёвку. По крайней мере, был ею.       Пока сам не прогрыз себе путь к свободе сквозь кровь и раны, из которых сочилась боль — чистая, без примесей разных чувств и ощущений. В самом концентрированном её виде — подлинная боль, которую не заглушит ничего, она навеки замерла где-то в сердце, поселилась в самом тёмном углу сознания и временами давала о себе знать, вот в такие дни, как сейчас, когда он мог лишь в полудрёме смотреть на себя прошлого, проживая ту неистовую пытку снова и снова. Он точно помнил, когда всё закончилось.       Уже было не так больно. Зубы стиснулись, а кулаки прижимались к полу, сжатая в руке палочка ныла в ладони и умоляла её использовать, глаза горели чем-то недобрым.       Что-то в нём медленно ломалось, подобно ржавому металлу. Постарело со временем, заржавело от слёз, пришло в негодность от боли…       Медленно его ломали, плавно сознание ожесточалось, больше не позволяя себе первичных чувств, что он испытывал, будучи глубоко в душе ещё совсем ребёнком. Уже нет, он не ребёнок.       Взгляд помутнел, слабость в нём испарялась вместе с каждой каплей крови, что Драко проливал на подобных дуэлях; кулаки очерствели, как и его душа, а взгляд обезумел. Холодный, непредсказуемый, воистину жестокий.       Но в глазах, на самом крае, ещё плескалась чувственность, нежно обволакивая роговицу, напоминая — он по прежнему человек, по прежнему способен чувствовать. Ему по прежнему очень больно.       Усилия Драко не могли быть потрачены зря, если сейчас он не поднимется, дабы закончить дуэль, то встать ему не суждено будет больше никогда. Роскоши такой ни себе, ни другим он позволить не мог.       Мерзкие смешки на лицах истинных садистов, что получали неизменное удовольствие от его страданий, от крови, размазанной по белой рубашке, от всего, что несло за собой боль и смерть.       Они его ломали, когтями сдирая мясо с кости, разрывая нервы, будто ножницами, протыкали плоть лезвиями ножа и смеялись без устали, искренне, безумно. А он тонул в луже собственной крови, умирал и прекращал существовать, как человек, просто погибал, медленно и целенаправленно, удушая в себе всё, что раньше называлось человеком. Не человек он больше. Перестал им быть, когда поднялся на ноги, гордо расправляя спину.       Не дрожал, не плакал, не умолял прекратить, не говорил ничего и не смеялся. Лишь стоял, впиваясь в упор взглядом на противника, так невовремя потерявшего бдительность.       Когда Драко с ошеломляющим хладнокровием и просчётливостью стал градом осыпать Фенрира заклятьями, тому оставалось лишь отбиваться, едва справляясь даже с этой задачей. Слишком резко жалкий Малфой стал Малфоем, который уничтожал его одним лишь взглядом. А после добивал проклятиями. Защитное заклинание оппонента сработало лишь два раза. На третий коварная Сектумсемпра настигла его и порубила подобно мясу — без жалости.       Из ран хлынула свежая кровь и, благо, она была не его. Поражённый Сивый завопил от боли, а удивление застыло в глазах многих. Мальчишка перестал быть грушей для битья.       Малфой после с гнетущим ужасом вспоминал, что столь чуждое ему ранее зрелище показалось до невозможного прекрасным, а тот миг стал воистину лучшим в его жизни. Пожиратели больше не видели в нём слабака. Малфой же больше не видел в себе человека.

***

      Драко пришёл в сознание резко, обнаружив себя на полу в самой неудобной позе в мире, опираясь о шкаф. Плечи отекли, спина невероятно болела от каждого движения, тянула, ныла, да так, что хотелось вопить. Дыхание сбилось, а взгляд был испуганно-взбудораженным, в нём смешалось много разных чувств от нахлынувших воспоминаний. В нос въелся запах старого дерева, а в голову — события, что он вновь пережил, чувствуя внутреннюю опустошённость.       Однако, что бы не твердили эмоции, это же придало ему и уверенности — он повзрослел, снял с себя все потуги слабости, что тянули его на дно, намертво прикрепляя моральными ценностями в самый ужас, погружая с головой, забирая возможность дышать. Сейчас парень был слугой истинной жестокости, о который даже и не слыхано было ранее, он был в этом уверен.       Малфой убьёт Дамблдора уже сегодня, просто отравит его самым проверенным образом, и даже руки марать не придется.       Губы свело в мерзкой усмешке, когда он понял, насколько лёгкая вырисовывалась пред ним задача. Не всегда можно добиться чего-то грубой силой, пусть он и желал увидеть его предсмертную агонию у себя на глазах, улавливая каждую эмоцию, что издавало старое лицо, но… так даже проще.       Кинув небрежный взгляд на комнату, он принялся выискивать свои вещи.       В углу была сумка с пергаментом и пером. Благо, этого хватало, дабы пойти на занятия. Палочка валялась прямо под его ладонью, на холодном полу, и сразу же была наспех всунута в карман.       Учебник он любезно «одолжит» у первого же неудачника, что попадётся ему на глаза, а сейчас его задача состояла в том, чтобы как можно быстрее найти профессора Снейпа и взять у него пару колбочек с ядами.       День вмиг покрылся новым слоем краски, наряжаясь в алый — прекрасный оттенок, что сулил ему удачу и подначивал на свершения, которые кардинально изменят его жизнь.       Больше не будет тревоги в глазах, страха и волнения — лишь смерть и жестокость, которые он должен был влечь за собой, как своё собственное бремя. Ведь быть палачом — это, однозначно, призвание.