Вкус безысходности

            

***

— Отменили?! Как это отменили, профессор МакГонагалл? — встревоженный визг шокированной пуффендуйки заставил Малфоя сморщиться. Звук был неимоверно подобен крику Мандрагоры, знаменитому своей смертоносностью, и Драко слегка ухмыльнулся, понимая, как тут всё же подходит подобная параллель.       Истерические нотки противного голоса маленькими осколочками протыкали его барабанные перепонки насквозь.       Хотелось сжать уши, а лучше оторвать их и вовсе, чтобы у этого треклятого звучания не было ни малейшего шанса проникнуть в его мозг. —Я понимаю Ваши эмоции, мисс Аббот, — женщина напротив небольшой группки студентов старалась угомонить ярый настрой этой «истерички» (как её отныне нарёк Малфой). — Однако, — театральная пауза подчёркивала важность слов, слетевших с её уст, — после покушения на профессора Дамблдора, мы не можем рисковать ничьими жизнями, — голос Минервы дрогнул, что не скрылось от проницательного взгляда напротив; парень едва сдерживал коварную ухмылку. — Осенний Бал — это прекрасное событие, но в школе завёлся смутьян, для которого это будет возможностью воспользоваться отсутствием бдительности и нанести удар по любому, — она обвела всех настороженным взглядом, задержав его на встревоженных глазах Гермионы, — из Вас.       Меж студентами повисла гробовая тишина, никто не издавал ни звука, погрузившись в этот немой траур, не осмеливаясь подобрать нужные слова. — Простите... — замешкалась Ханна, что ещё минуту назад походила на непримиримый шторм, пробуждённый вселенской несправедливостью. Сейчас же на лице не было ни единой морщины, ресницы неустанно хлопали, добавляя к её взгляду крупицы схожести с послушной собакой.       Чего только стоили огромные, широко раскрытые глаза…       Живот Драко болезненно скрутило мимолётным позывом пойти проблеваться от этого зрелища, а сама ситуация напрашивалась на вопиющее слово «мерзость», что выплясывало на кончике языка. — Мне так же жаль, как и вам, тем более, что Ваше подготовление к празднику подходило к концу… — грустно изрекла старуха, нервно поправляя рукава мантии своими когтистыми пальцами. Она чувствовала себя неловко, словно ощущая вину за то, что несла им столь неутешительные вести.       Было ли ей стыдно за то, что она отменила Осенний Бал — один из главных праздников в году, который с предвкушением ждали почти все студенты Хогвартса? Нет, отнюдь.       Она не была столь сентиментальной особью — сухая, как ветка старого дерева, её не пропитало время тем старческим добродушием, что пестрилось обычно из глаз многих пожилых людей, нет. В ней был порою азарт, была неприкрытая гордость и храбрость истинного гриффиндорца (недаром она всё-таки была их деканом), однако, на этом, пожалуй, всё.       Малфой с блаженным удовольствием осознал, что на самом деле её пристыдил тот скользкий факт, который читался меж строк в словах, так тщательно подобранных перед тем, как их осмелились произнести. Они не гарантировали безопасность студентам. «Так просто, оказалось…» — с лёгкой досадой подумал блондин, всё же испытывая некую эйфорию от сложившейся ситуации.       Хрупкое эго МакГонагалл хрустнуло, подобно старому позвоночнику, как только она поняла, что оказалась слишком слабой.       Все они оказались недостаточно сильны пред лицом врага, ибо даже столь тщательные проверки не уберегли их всеобожаемого директора от дыхания смерти, что уже вовсю пропитала собою стены школы, затихла, но никуда не делась.       Никто не был в безопасности в стенах этой школы, если даже на Дамблдора было совершено покушение.       Малфой обнажил белые зубы в ехидной усмешке, наслаждаясь таким жалким зрелищем. Животный страх, что пробудился в Минерве, и сборище жалких идиотов сейчас столь живописно отображали тревогу, собравшуюся в накалённой атмосфере опасности, подпитывая его нутро. Все до единого сейчас выглядели напугано, уязвимо. Кроме, пожалуй... — Мы понимаем, профессор, — заключила Грейнджер, обрывая его внутренний диалог с самим собой. Малфой заинтересовано посмотрел на неё.       Она говорила, стараясь вселить в своего декана уверенности, впрочем, по Гермионе нельзя было сказать, что она была особо опечалена — ей не хотелось никакой компании и шумихи в последнее время, и это было видно по её безразличию, что она с таким трудом старалась замаскировать под такую же тоску, что ополчилась в лицах сокурсников. «Маленькая лицемерка» — ухмылка на губах слизеринца стала шире.       И всё же, царила на лице безмятежность недолго, вмиг ему стало не по себе от мысли, насколько же далеко ей до того, чтобы быть хоть капельку «неправильной». Испорченной хоть в чём-то. Он мечтал видеть в ней воплощение грехов, кои сам и совершал, словно тем самым припечатывая её к себе, делая себеподобного монстра с таким же кровожадным взглядом и пустотой внутри, что ищет жертву, жаждет крови, поглощает внутри всё живое.       Тем не менее, разочарование и восторг одновременно вместе накрывают его, когда парень осознаёт — она непомерно чиста, чтобы быть хоть на крупицу такой же, как он. Или хоть кто-то другой. Гермиона Грейнджер была слишком чистой для этого мира, именно поэтому он запятнал её всю, запятнал, по иронии уже грязную, кровь, тем самым перекрывая её сакральное начало.       Но всё чаще он стал замечать, насколько же она была «святой». Когда, вне зависимости от обстоятельств, оставалась честной, когда боролась за справедливость, когда боролась за жизнь домовиков, словно в действительности это имело место быть, и они заслуживали на свободную жизнь…       Наивная, как ребенок, свято верящий, что в мир все пришли на равных условиях, и никто не должен быть обделён привилегиями простого человеческого существования.       От приторности её взглядов Малфоя неумолимо тошнило, выворачивая наизнанку, ошеломляя. Как она только умудрялась быть самой умной и одновременно самой глупой персоной, которую он когда-либо знал?       Честная, принципиальная, искренняя, правильная. Непомерно правильная, она манила его этим, словно изголодавшего. И вместе с тем, настолько правильная, что оседала где-то в горле мелкой пылью и душила, заставляя вновь и вновь судорожно кашлять и вдыхать воздух, выбивая свой шанс на жизнь.       В мире, где каждый кусочек пропитан тьмой и ненавистью, а в людях не оставалось ничего и близко светлого, она стала его маяком, островком, белым клочком земли, который никому нельзя было запачкать. Одновременно самое чистое и самое грязное создание на Земле. — Малфой... — до его уха только сейчас донёсся тонкий, до боли знакомый голос, что сейчас звучал так близко и…       Когда он успел настолько глубоко впасть в транс? Казалось, что прошла всего секунда с того момента, как он позволил своим мыслям овладеть им, но вот он уже видит опустевший Большой Зал, нет больше истеричных разгильдяев с других факультетов, не было больше противного голоса МакКошки, но...       Что-то было не так, странное чувство, лёгкая тяжесть, что тянула его руку вниз, а потом и вверх.       И снова вниз, и снова вверх, пока он не пришёл окончательно в себя, осознавая... ...что-то однозначно сейчас сжимало рукав его мантии.       Тело резко бросило в дрожь, а за ней по спине пробежал холодок, когда он увидел тонкие пальцы, что плотно сжимали рукав его мантии непозволительно долго, продолжая с каждой секундой пропитывать его своей маггловской кровью.       А окончательно из забвения его вывело её непринуждённое движение, когда она вновь потянула его руку вниз, привлекая к себе внимание.       И на этот раз у Грейнджер получилось добиться реакции со стороны слизеринца.       Драко резко одёрнул руку, стараясь будто бы вытащить из комка грязи свою одежду, уже представляя, как на его мантии красуются огромные пятна грязи, как они приобретают силуэты её отпечатков, но... было чисто. Всё тот же рукав мантии, всё тот же цвет, всё те же ощущения. Кроме одного — этот рукав трогала грязнокровка.       В глаза бросилось выражение лица Грейнджер, и только спустя мгновение Драко понял, что мог оскорбить своим жестом девушку. Скорее всего, так оно и было, ибо Грейнджер решительно отстранилась, а в глазах появилась обида. Она стала уязвимее пред ним.       Между ними повисло неловкое молчание. Гермиона не находила в себе сил резко сорваться и уйти, всё же давая Малфою шанс объясниться, Драко же не мог подобрать нужных слов, чтобы не усугубить ситуацию ещё больше. Будучи до сих пор в шоковом состоянии, он не мог мыслить здраво.       Это могло продолжаться целую вечность, пока Гермиона не осмелилась посмотреть ему в глаза.       Вероятно, ею двигал скрытый страх увидеть вновь знакомое презрение и ненависть, будто бы пелена зарождающейся дружбы спала и вернулся "старый добрый Малфой" с его гневными высказываниями и мерзким поведением, однако она заметила лишь рассеянность. Впервые Малфой ей казался настолько... простым, и в то же время, она никак не могла понять его мотивов. Вот внезапно он протягивает ей руку, предлагая мир, вот старается наладить общение и больше не переходит на личности, вот он становится её собеседником, а вот он столь резко реагирует на её действие.       Гермиона, привыкшая предугадывать поведение знакомых ей людей, впадала в ступор с каждым днём всё больше, не понимая, как ей действовать в этот раз. И постоянно одолевали вопросы: почему он отстранился, почему на лице промелькнуло отвращение, пусть всего на миг? Почему, почему, почему...       Малфой же не находил в себе сил поднять глаза, понимая, что попросту не вынесет тягот её взгляда. Однако, с каждой секундой оттягивать становилось всё невыносимее, чувство, что он старается избежать неминуемого, накрыло с головой, и он медленно поднял глаза, встречаясь с большими шоколадными омутами, что были всего в паре метрах от него. В них плескалось одновременно столько эмоций, что он не сразу их все смог различить, медленно погибая в них, завораживаясь.       И в один момент, глядя на боль в больших карих глазах, стало попросту всё равно на запятнанный рукав мантии. Безразлично, ведь грязнее эта мантия отнюдь не стала.       Одна мысль застыла на губах и со звоном влепила ему пощёчину, до боли и кровавых следов на лице. Одна простая, очевидная мысль… «Я заляпал себя ещё давно. Ещё когда посмотрел, ещё когда заинтересовался, ещё когда позволил ей полностью завладеть своими мыслями.»       Насквозь посмотрел на себя — весь в пятнах, похуже треклятой мантии, ведь вывести следы грязнокровки из собственной головы будет сложнее. Пропитался её маггловской кровью насквозь, продрог и искупался в ней, словно уже и сам был соткан из того же полотна, что и она — грязного, порочного.       Да и чего греха таить — он давно был намного более «грязным», чем она — с опороченной репутацией семьи, заляпанный каплями крови, и неважно какой — кровь была пролита зря, и ещё будет литься рекой, да так, что он никогда от неё не избавится. Навеки — убийца.       Кинув свой взгляд на неё, парень выдохнул. — Ты меня напугала, — лёгкое осуждение в голосе, и всё же (о, Мерлин!) — дрожь. Предательская дрожь от того, что его чёрт знает сколько держала за рукав грязнокровка. Держала Грейнджер.       Как ни переубеждай себя, но эта мысль ещё долго будет тревожить его, пока он отчаянно попытается свыкнуться. Хотелось одновременно воскликнуть от этого, понимая, что она подошла к нему ещё чуточку ближе, и вместе с тем, часть Малфоя истошно вопила о том, что теперь он — грязный. И от этой грязи не отмоешься, она была иного рода — с примесью чего-то маггловского, чуждого ранее. — Прости, — сухо говорит девушка, всё же замечая, как резко Малфой убрал свою руку. Это читалось в её глазах столь чётко, ведь она продолжала буравить взглядом предательски зудящий рукав. — Я тебя уже битый час зову, нам на Зельеварение идти нужно, опаздываем.       Переловив её взгляд, парень ответил: — Прошу меня простить, привычка, — он демонстративно поправил рукав мантии, пальцами прощупывая ткань, на удивление не чувствуя никаких тактильных изменений.       И не знай он об этом и дальше, то не заметил бы разницы. Он ни на дюйм не стал грязнее оттого, что она к нему дотронулась. Так где же то самое предательское ощущение, что он искупался в нечистотах, которое ещё секунду назад сводило с ума? — Я не должна была тебя трога... — отстранённо начала девушка, чувствуя, как нотки стыда плясали меж строк, читаясь в каждом слове, пока её речь столь резко и беспардонно не перебил слизеринец. — Ты можешь.       Импульсивно. Вот как в тот момент это звучало. Быстро и импульсивно, будто он в любой момент боялся передумать. Моргнул — и только сейчас окончательно понял, что произнес это вслух. В голове ещё теплилась мысль, будто что-то внутри него оборвалось и с треском рухнуло, что он больше никогда не сможет считаться достойным собственного рода и что он первый из Малфоев, кто очернил кристально-чистую родословную каплей грязной крови.       Вот так просто и кратко он перечеркнул фамильный свод правил, что был писан его давними предками сотни лет назад. Зачем он это сделал, почему просто не извинился за плохую «привычку»? Малфой ответа дать не мог, но ему действительно стало легче от того, что взгляд Грейнджер тут же прояснился, и она вежливо напомнила ему о паре по Зельеварению вновь. «Малфои никогда не имеют дела с грязнокровками» — громом прозвучал голос его отца, а после и деда, и так до тех пор, пока эхом он не откатывался всё дальше — и в каждом голосе звучали столь знакомые нотки малфоевского холода, отторжения, осуждения.       И презрения — такого привычного, а оттого больше не вызывающего желаемого ажиотажа. Малфой с безразличием про себя подумал, что осуждение его предков больше не было таким пугающим, каким он себе его воображал ранее.       Однако, тонкие уколы его привычного "Я", что сопровождало его самого с раннего детства, не давали так просто отпустить мысль, что прикоснуться к грязнокровке — нечто за гранью дозволенного, отчего он всё ещё чувствовал себя странно, искоса поглядывая на рукав своей формы.

***

      По каменным плитам подземных коридоров неистово стучали каблуки тех бедолаг, которые умудрились опаздывать на уроки Зельеварения. В воздухе как будто разливалась всеобщая тревога и напряжение: профессор Снейп не спускал с рук ни одной промашки.       Драко шёл в некой отстранённости, его выражение лица и походка откровенно не вписывались в общую атмосферу. Впереди, на расстоянии нескольких футов, с упоением, присущим лишь ей, и волнением, что нынче было с избытком продуцируемо провинившимися школярами, шла Грейнджер.       Малфою, собственно, было глубоко плевать на уже начинающийся урок, его мысли занимали совершенно иного рода проблемы.       Он продолжал раз за разом воспроизводить ситуацию, произошедшую в недалёком прошлом. Увы, факты упрямо не желали упорядочиваться и каким-либо образом организовываться в чёткий план.       Драко оказался раздираем сомнениями. Внезапный порыв в Большом Зале дичайше контрастировал со всеми его принципами и устоями, правилами и стратегиями. Он начал замечать, что его идеально выстроенный мир медленно, но неумолимо осыпается пеплом. Это не то, чтобы пугало, но изрядно настораживало.       Впрочем... а был ли это изначально ЕГО мир? Драко без сомнений ответил бы — да. Ведь именно он положил на алтарь жизни свою судьбу, заработав себе билет в будущее, где руки — развязаны. Где ОН правит бал.       Да вот только планировщиком этого мирка оказался отнюдь не он: поколение за поколением, его предки наслаивали свои сугубо индивидуальные взгляды, каждый пытаясь откусить больше, чем сможет проглотить. Из раза в раз, всё новый потомок оказывался запертым в этой "тюрьме", пока сам не становился готовым её укреплять.       Его отец... Сколько юному Малфою пришлось вытерпеть от отца, который будто и не помнил, что это недоразумение под ногами — его сын. И всё же, со временем вспоминая, злился ещё больше, зная, что его отпрыск не достоин и половины своего наследия. С каждым ударом, Драко всё больше верил ему, потому что как же иначе? Отец не бывает неправ.       Повзрослев, Драко научился давать отпор. Неистово гордился собой. И не замечал, что это лишь было частью всей дрессировки. Он окреп, и на ненависти, жившей в нём годами, с упоением разгребал то, что и было ему предписано предками. Каждый день призрачный поводок трепался у его шеи, а он и рад был стараться, чтобы истинные цепи слетели долой. Идиот.       А ведь это именно он нынче работает над заданием Тёмного Лорда. Ему доверились в первую очередь, и хоть плата за провал высока, победа стоит дорогого. Это Драко стал одним из лучших в бою, сколько бы его не гнули к земле. И это ему наконец доверилась Гермиона Грейнджер.       О, кто бы знал, скольким он пожертвовал, чтобы она добровольно укрыла свои шоколадные глаза пеленой, из-за которой не будет видно его прошлого и поступков. Сколько сил было потрачено на увлечение её с накатанной дороги, дабы она следовала за ним? А сколько времени он потратил, усердно работая над её, хотя бы минимальным, доверием?       Это всё именно его заслуги. Как бы не противилась, она уже его. И это лишь распаливало азарт, давало уверенность в своих действиях.       А отец же... В его руках Драко всегда будет лишь второго сорта. Маленький ублюдок! Недостойный даже памяти о своих предках, жалкий трус! И ни на кнат больше. Пока он играет по чужим правилам, он остаётся ничтожной марионеткой.       Чихать мир хотел на его амбиции! Пока он не дошёл до очевидного, если бы он не дошёл, то никогда и никоим образом не обрёл бы того, что имеет сейчас.       А имеет он предостаточно. Доверие Тёмного Лорда, Грейнджер почти в своих собственных руках, страх слабейших и даже, если бы не чёртов Уизел, готовый труп Дамблдора. Но, хоть это и досадное фиаско, война совершенно не проиграна, лишь бой. Своего он не упустит.       Он вырос достаточно, чтобы самому вести игру, отбросив ненужную ему удавку отца, поехавшей тётки и всех вместе взятых. Он выбрал себе свой путь, заслуженный и оплаченный своей кровью. Теперь козыри в его рукаве.       Впереди издала протяжный скрип дверь, ведущая в кабинет Зельеварения. Сглотнув, ученики заходили в чертоги эдакого царства Мастера Зелий.       Гермиона немного притормозила у самого входа, будучи одной из последних, обернулась к Малфою и спросила: — Ты идёшь?       Тот лишь усмехнулся и, приоткрыв дверь, подождал, пока его собеседница зайдёт и с извинениями усядется за своё рабочее место.       Наблюдая за покачивающимися каштановыми прядями, Драко понял, что игра стоит свеч. Решение принято. Новый игрок выложил первую ставку.