Вкус безысходности

***

      Полумрачное освещение комнаты с одним лишь маленьким огоньком на невысоком подсвечнике создавало гнетущую атмосферу. Тени заливались в безумной пляске, расползаясь по стене напротив огромного зеркала, оплетённого ажурной рамой. Дикий танец огня и кромешной тьмы был запечатлён на фарфоровом лице, что источало благородство.       Зеркало в комнате отражало звериную сущность, что в кои-то веки могла господствовать над телом, пусть и запертая в четырёх стенах комнаты старосты. Сущность злобно скалилась, обнажая белоснежные клыки в улыбке от одного своего вида: собственное лицо вызывало восторг. Длинные пальцы сжимали тумбу из полированного дерева под натиском сильных рук. Опираясь на неё всем своим телом, Малфой самодовольно рассматривал себя в зеркале. В ответ на него взирал победитель.       Заглядывал в глаза — они были переполнены гордыней, хитро укрывшейся средь белого айсберга. Горели, зажигаемые пламенем свечи, а может, это был отблеск его собственного огня, ведь он чувствовал, как жгучий вкус власти разливался в серой мгле его стеклянных глазных яблок, словно вот-вот тонкая дымка проткнёт уязвимую оболочку, и туманом заполнит всё вокруг. Пьянящим туманом иллюзионной победы.       Такой же фальшивой, как и безразличное выражение лица. Нет, на самом деле, он ликовал. Обнажая белые зубы в хищной улыбке, Драко никогда не испытывал ничего более дурманящего, будоражащего. Смотрел на лицо — оно было полно эмоций, что лились из него, стоило лишь одному эпизоду былой давности возникнуть вновь.       Только сними он на миг маску нервозной сухости — и комната заполнится дымом, начнётся пожар. И на пепле он вновь радостно возведёт свой мир, своё будущее, переполненное истинным ликованием и восторгом, забитое пылью прошлого и склеенное его властью. Кукольный мир для его марионеток. Намертво. Навечно у него в плену.       Вероятно, он давно уже не излучал такое обилие ярких эмоций, что словно из палитры окрашивали его лицо в лёгкий румянец, так заметный на бледной коже, словно одолевала его хворь. И всё же — прямо сейчас он был здоровее всех на свете.       Ладони всё ещё ощущали присутствие её хрупкого тела, перед глазами всё ещё было заплаканное лицо и распухшие щёки, а меж пальцев будто бы вновь путались вьющиеся кудри. Хотелось накрутить на палец локон, образовывая завиток, что, словно тоненькая ниточка, подводил к его любимой кукле. Слегка потяни он пальцы вверх — она послушно поднимет голову, заглядывая в его глаза с особой жадностью. С которой раньше смотрел на неё он.       Окрыляющее чувство победы, что сейчас доводило до самой настоящей эйфории. Подлинной. На миг Драко забыл как дышать, замерев неподвижно от особо сильного дежавю, что, будто вода, окатило его новой порцией адреналина и эндорфина, попадая в горло, выжигая глаза и заставляя всё шире растягивать губы в улыбке, которую уже не приходилось контролировать. Почти не ощущалось, как она вмиг завладела его лицом, и лишь щёки болели от безумия, которое сочилось из него и перетягивало кожу, как заблагорассудится. А поселилось оно в глазах, что горели, словно раскалённый метал, который вот-вот зальёт жгучей массой всё, чего сможет коснуться. Драко больше не ощущал себя человеком, он был чем-то большим.       Он точно знал — победа за ним. Удача лучезарно скалилась ему своей самой коварной ухмылкой, сулила победы и везение даже там, где, казалось, шансов практически не было. Как вот сейчас.       Лучи удачи, искрясь, сквозь эту треклятую восковую свечу озаряли его лицо, выводя из кромешной тьмы, дабы весь мир смог узреть своего лидера — и таковым он был. Ощущал, чувствовал.       Вот будто бы стоит перед зеркалом, а на самом деле — парит. Словно вздымается в воздух с каждым глотком воздуха и на крыльях мчится как можно выше. И сердце трепетно стучало в груди, отбивая свой ритм, что намертво засел в голове. Всё выше и выше к свету, дабы затмить его, забрать у других, присвоить все лучи госпожи Удачи себе. Зубы непроизвольно сжались, когда он постарался подавить смешок.       Это нервное, наверное, ведь смеялся он отнюдь не по-человечески, уж больно громко и раскатисто, словно только был озарён провидением. Узрел, увидел — не столь важно, но только сейчас усмотрел, как зеркало, в которое он глядел, дало трещину. Маленький осколок оставил после себя тёмные нити, расползающиеся по гладкой поверхности, подобно инфекции, и как же сильно они олицетворяли нынешнюю ситуацию.       Смотрит вначале на трещину, а после на отражение с особой жадностью и отчаянием, словно он увидел начало конца. Малфой резко схватился за свою рубашку, начиная её поправлять с привычной педантичностью.       Пальцы слегка подрагивали, отчего складки разглаживать приходилось с изрядным усердием, ощущая всю их суть, как один глубокий изъян на стекле. Отражение безупречно, но зеркальная поверхность покрылась трещинами. Малфой провёл подушечкой указательного пальца по ней — она реальна, обжигала нежную кожу острыми краями, обжигала резким холодом, обжигала своим существованием.       Нет, быть не может, чтобы эта маленькая трещинка забрала у него победу, триумф, ощущения сладкой награды, что он выцепил у судьбы в кровожадной схватке. Он — идеален. Ни одной оплошности, лишь само совершенство и упорная работа.       Родился с золотой ложечкой во рту, но ему тут же обломали ею зубы, вывалив на голову кучу границ и требований. Бремя его титула, происхождение, что было столь ценно в глазах других, стоило ему собственной жизни в глазах отца. С малого возраста Драко приучили: мир у его ног, но чтобы так было и дальше, нужно всю жизнь играть свою роль, что была уготована судьбой. И он играл.       Пустая маска, безразличие в глазах и всё это под огромной толстой обёрткой вежливой улыбки и обаятельного взгляда — ох, как он играл! С юности вертел людьми, уничтожал изнутри самого себя, вынуждая быть тем, кем ему быть приписано, и ради чего? Чтобы в один момент ему сказали, что всё это — прах? Отец впал в немилость Тёмному Лорду, и теперь все его потуги стали ничтожны. Малфою нагло, очень нагло врали, что ему стоит лишь играть свою роль. Ведь как бы он не стремился, а итогом оказалось лишь абсолютное падение с Олимпа. Но ведь это было далеко не первое разочарование, верно? Верно…       Весь мир, выстроенный вокруг него с настойчивостью родителей, подкреплённой обществом, оказался лишь грёбаным кукольным театром, что не имел места в его мире. Драко это понял, как только перешагнул стены школы, где он так и не смог подкрепить свой авторитет статусом и происхождением — в кругах сверстников он всегда оставался лишь заносчивым слизеринцем с богатеньким отцом под боком.       Его роль не пришлась по вкусу Поттеру, когда он первый протянул ладонь для того, чтобы подружиться; его роль шла на перевес разрастающейся симпатии к Грейнджер, на корню обрубая потуги к общению, его роль лишь очерняла его имя, давая ему оттенок мразотной личности, с которой никто не хотел иметь дела.       Его род — его личная каторга, проклятие и клеймо. В чём-то он даже был схож с Грейнджер: их обоих оклеймили с рождения, не давая возможности жить нормальной жизнью. Как трагично.       Так что в итоге? Он вырос, окреп, сломал былой устой и начал новую тропу, свою. Ему не нужно было подчиняться нелепым законам и правилам, он не сломался перед испытанием судьбы, смог простоять на поломанных коленях и перенести весь ужас, оставшийся за плечами в недалёком прошлом. Столько всего, и ради чего? Нет, он не бросит это в пепел, не позволит неминуемому случиться. Но всё же, злополучная трещина не давала покоя.. Крылья осыпались от мимолётной мысли: радоваться еще рано.       Его трещина в безупречном отражении — Уизли. Ещё одна — Дамблдор. И последняя — чёртова миссия. Маленькая оплошность безупречной картинки — Уизли жив, подозреваемого преступника не нашли, и миссию он по-прежнему не выполнил. Паршиво.       Чем выше взлёт — тем больнее падение, пеплом обратились ангельские крылья и вновь возродились, но уже в другие — будто адское отродье, он ощущал, как из спины торчали уродливые куски плоти, подобно крыльям самого дьявола. И ему это чертовски нравилось.       Косой взгляд в зеркало: бледные щёки, багровели от непривычно широкой улыбки. Пряди волос уже не были столь бережно уложены, позволяя первозданному хаосу воцарить в голове и снаружи, а зрачки были, как у животного — узки. Хаос поглощал его самого, а безумие смаковало явление его нутра.       Ему нравилось видеть в отражении столько мощи и силы, сколько он мог только пожелать. Воплощение всех сильных качеств человека. Драко Малфой был воплощением всех этих достоинств и постепенно отбирал по кусочкам своё. Власть, любовь, внимание — всё это вот-вот будет принадлежать ему.       Руки непроизвольно сильно сжали дерево под ногтями, впиваясь в него бледными пальцами до неимоверной боли: хотелось почувствовать хруст чьего-то позвоночника после этого действия. Дабы лишь услышать краем уха, как противный басистый голос хрипит, дрожит и умоляет, заливаясь в жалких рыданиях, подобно мерзкому таракану. Хотелось убить, неистово хотелось.       Дамблдора, Уизли, Поттера — убить к чёрту, стереть с лица земли, уничтожить! На губах оставалось ещё одно имя, но его он не осилился даже произнести, оставляя тягучим послевкусием на языке. До этого дойдёт, остаётся только заняться действительно важными вещами.       Пузырёк в кармане мантии, что был беспардонно одолжен у крёстного — вот, что грело душу новыми волнами адреналина, который бросался в кровь и бил в голову, бил сильно, бил до пульсации, до потемнения в глазах и колотящегося сердца. Напиток Живой Смерти с характерным бульканьем расплескался по флакону. Маленькое смертоносное оружие, что дарует новую эпоху — эпоху, когда Драко Малфой станет безоговорочным хозяином положения, и больше никто не сможет ему помешать получить своё.       Зрачки сузились до предела, когда в комнате послышался смех. Хриплый, грубый, продрогший безумием насквозь, словно смеялся какой-то психопат. И какого же было удивление слизеринца — это смеялся он. Заливался смехом и просто не мог остановиться, содрогаясь и обхватывая себя руками, сжимая в кистях податливую ткань и пронизывая этим звуком собственное тело. Смех был столь искренний, столь злобный, столь непривычный — когда он ещё мог от души так посмеяться? Драко не знал, но сейчас это было и неважно. Его словно наизнанку вывернули и показали настоящего. Голодного кровожадного зверя, что сейчас смеялся, подобно дьяволу — его наконец-то освободили. Не было у Малфоя больше тёмной стороны. Он стал с нею един.

***

      Гостиная Слизерина никогда не была особо знаменитой своими уютными вечерами, ибо местные студенты предпочитали скорее проводить время в одиночестве и тишине, нежели утопая в бесчисленном веселье.       Уж больно по-гриффиндорски выглядели все эти «семейные посиделки» для кучки серьёзных представителей современности, коими сами и величали себя студенты данного факультета. Сдержанная атмосфера прослеживалась и в самом интерьере — везде царил лишь пафос и величие, каждая деталь была пропитана дороговизной аристократического сообщества, а тона вовсю пестрили выдержанной знатью и благородной невозмутимостью.       Воспитанники этого режима — прирождённые слизеринцы — прекрасно вписывались в обстановку, дополняя её своими скудными выражением лиц и грацией в каждом изгибе пальца. Меж тем, даже их позы были наполнены безразличием и презрением, словно каждая мелочь вокруг могла их довести до тошноты лишь одним своим существованием — излишне дотошными были их натуры.       В одном из чёрных кресел у камина сидела фигура парня, размышляющая где-то далеко-далеко у себя в голове над чем-то очень важным, раз уже несколько минут в упор не замечала увлечённо болтающую девушку, что располагалась всего в паре футов от него.       Её голос временами поднимался до неимоверно высоких нот, особенно, когда она что-то эмоционально вскрикивала, но окружающие уже привыкли не замечать причуду её натуры. Меж тем, её собеседник по своему обыкновению из раза в раз умудрялся припоминать ей, что в приличном обществе подобное поведение является недопустимым, и если он уже десять минут как не говорил ей подобного, она точно знала — парень её напрочь не слышит и не слушает.       Паркинсон, разумеется, давным-давно уже устроила бы настоящую сцену, если бы с ними ещё не было Нотта, что всячески помогал не доводить до конфликта накаляющуюся ситуацию своим активным участием в диалоге, для отвода глаз от задумчивого друга. Отнюдь не по своей воле, естественно, ему просто не нравилось созерцать конфликты между этими двумя.       Именно поэтому он с особой настойчивостью кивал девушке в ответ на её заурядную болтовню, от которой была готова вскипеть кровь в ушах, вежливо улыбался и задавал типичные вопросы — лишь бы её голубые глаза не смотрели на Блейза. Настоящий ли он друг? Нет, просто тихий ненавистник перепалок и разводных драм.       Тем не менее, невозмутимое выражение лица Забини выглядело для истеричной натуры девушки, как огромная красная тряпка, тем более, что это была уже её третья попытка привлечь внимание, которая с треском проваливалась, как раскалённое полено в камине. — Блейз! — уже почти кричит она ему на ухо своим тонким голосом, набирая просто невероятную высоту нот. Всё, чтобы наконец-то привлечь его внимание. От неожиданности парень подпрыгнул на месте, резко поворачивая голову в сторону девушки.       Потребовалось сделать лишний вздох, что граничил с абсолютной злобой, раздражением и усталостью, но парень даже виду не подал — он был воспитанником элиты, и, как бы сам сказал: "В отличии от некоторых не нарушал этикет высшего света ни при каких обстоятельствах". Даже находясь на тонкой грани. Даже сейчас. — Что, Панси? — устало смотрит на неё слизеринец, отстраняясь от назойливого лица напротив как можно дальше. Раздражение медленно вскипало в венах, но он никогда не терял контроль над собой, лишь изо всех сил попытался не кинуть в сторону подруги, чтоб её, пару-тройку проклятий за особую надоедливость. — Я с тобой говорю, — ворчит брюнетка, скрещивая руки на груди и обиженно надувая и без того пухлые губы, — стоит ли мне повторять? — её лицо светилось недовольством, по его смуглым щекам Забини буквально мог почувствовать ту боль, которую она хотела ему причинить. Парень скучающе опёрся на свою руку, смотря на собеседницу с некой долей высокомерия. — Вероятно, стоит, потому что я задумался и не слушал тебя, — карие глаза пристально смотрели, как лицо слизеринки багровеет от невежества друга. Главное их отличие: Паркинсон никогда не умела скрывать эмоции, отображая их на своей физиономии, подобно красочной палитре — каждый цвет как на ладони. Сейчас это был ярко-алый. — Нечего в облаках витать, пока я с тобой говорю, — процедила она сквозь зубы, — или тебе неинтересно? Нотт, полагая, что назревает очередная перепалка между этими двумя, поспешил вклиниться в дискуссию. — Давайте хоть сегодня без ссор? — парень тщательно маскировал своё недовольство. Ему хотелось, чтобы друзья перестали себя вести, подобно чёртовым первокурсникам с ветром в голове, и не тратили время на пустые ссоры. Собственный эгоизм был его главным мотивом постоянно улаживать конфликты: в конце концов, очередная ссора просто действовала бы ему на нервы и усложняла жизнь. — Есть дела и поважнее.       Тем не менее, даже он не обладал тем безграничным спокойствием, что было сейчас таким необходимым, дабы снять жар с накаляющейся атмосферы. Становилось жарко, и Теодор ничего не мог сделать.       Внезапно, серо-голубые глаза вмиг опустошились: нужно ли из раза в раз спасать стуацию вокруг, если это стоило его драгоценных нервов? Разумеется, когда речь доходила до настоящих ставок и жертв, Нотт предпочитал первым покидать корабль и наблюдать за ссорами со скучающим выражением лица. Таким, в какое оно преобразилось в эту самую минуту. — Нет уж, — Забини поднял ладонь вверх, пресекая попытку Теодора зарыть топор войны между ними двумя. Для Нотта это было ожидаемо, ведь он привык, что последнее слово всегда должно было быть именно за другом. — Панси, я не обязан всё время слушать твою пустую болтовню по поводу и без, учти это, — Блейз говорил твёрдо и решительно, окутывая ледяным взглядом девичью фигуру и доставая цепкими когтями до самого нутра, царапая. — Я не мешаю тебе, ответь тем же. — Подумаешь, — фыркает брюнетка, недовольно отворачиваясь, — ты волен делать, что хочешь, Забини. Я вообще могу с тобой не говорить, — девушка демонстративно отвернулась от него, стараясь не показывать, насколько сильно её задело презрительное отношение к ней.       Паркинсон обладала невероятной способностью остро реагировать на каждое брошенное вскользь слово, особенно, когда оно было брошено из уст её друга.       И, как назло, в последнее время парень стал более раздражительным, что с каждым разом сказывалось на Панси всё больше, отчего подушка слизеринки всё чаще была всё мокрее и мокрее от солёных слёз.       Невероятно, на самом деле. Несмотря на аристократическое происхождения, девушка была до ужаса ранима и искренна, что нередко играло против неё и оставляло на душе глубокие шрамы. Вероятно, сейчас был один из таких случаев, раз её поджатые губы начали легонько подрагивать. — Прекратите оба, — заметив это, сухо бросает Нотт, испепеляя их прожигающим взглядом. Он не питал к Панси особой жалости в тот момент, просто ему казалось несправедливым то, что он должен стать свидетелем её грядущей истерики и вследствии успокаивать, — в чём-то она права, Блейз, ты можешь поделиться с нами своими мыслями, а не просто всё время молчать.       Укор его слов сильно колол Забини, вызывая внутренний дискомфорт и накаляя атмосферу ещё больше. Но всё же, краткий взгляд на Паркинсон вызвал в его душе тонкий отклик, не давая прямо сейчас накинуться на них с оскорблениями. Однако желание съязвить осталось. — Ах, спасибо за совет, Теодор, да только я и сам волен решать, что говорить, а что — нет, — ворчливо бросает мулат, вжимаясь в спинку кресла. Огонь в камине завораживающе плясал, гнездясь в распалённых дровах. Это вновь ненадолго затянуло его. Из тонкой пелены размышлений его вывел проницательный голос Нотта: — Говоришь так, будто мы тебе абсолютно чужие люди, — недовольно цокает языком брюнет, — я не собираюсь тисками из тебя вытягивать то, что ты говорить нам не хочешь, но и всё время говорить со стенкой мы с Панси не собираемся, — тонкие губы сомкнулись в линию, выжидая вердикта. "Хитро" — про себя ухмыляется Забини, понимая, что это лишь очередная уловка Тео, дабы получить желаемую информацию. Парень не по наслышке знает, какую любовь Нотт питает к новостям и слухам. "Проныра, Тео, вот ты кто" — про себя заключает Блейз, понимая, что лишь в этот раз пойдёт на поводу у его ухищрений. Но только в этот раз, разумеется. — Да уж…— интригующе протягивает шатен, задумчиво потирая подбородок, — что ж, я получил письмо от своей матери, — Блейз сделал некую паузу, собираясь с мыслями. Глазами окинул своих собеседников, пытаясь уловить их выражения лиц. Нежелание говорить неприятную весть, словно оглашая о начале конца, было до невозможного гнетущим. По телу прошла дрожь, оставляя после себя неприятный холодок и пересохшие губы. — Война близко, совсем скоро в школе начнутся боевые действия, — на минуту повисла тишина, казалось, все трое затаили дыхание, словно их только-только окатили водой.       Они так или иначе все понимали, что к этому всё идёт, но до сегодня никто не намеревался сказать вслух. Казалось, будто бы Забини только что нарушил какое-то негласное правило, которое хранило их иллюзионное чувство безопасности. Все трое в этот момент могли поклясться, как что-то в комнате разбилось. Что-то хрупкое, хрустальное, вероятно... Да, это была та самая идиллия, что даже минуту назад казалась им всем совершенной. Парень помрачнел. — И Малфой в последнее время стал меня очень пугать. — При чём тут он? — поникшим голосом внезапно спросил Теодор. Забини посмотрел на него, как на идиота, словно действительно не понимая: «Тео серьёзно сейчас задал этот вопрос?» — Не думал, что ты не знаешь о том, что... — Блейз понизил свой голос, осмотрев помещение поблизости и, наклонившись к своим собеседникам, — ... Малфой выполняет приказы Тёмного Лорда. Он знает больше нашего, поверь, и то, как он от нас отдалился… Я думаю, это неспроста, — заключил Забини, серьёзно посмотрев на Нотта. Парень кратко кивнул, понимая, к чему клонит мулат. Лишь одна Панси, ничего не понимая, гневно хмурила брови. — Неспроста? Меня больше волнует, что уж больно часто возле него Грейнджер вертеться начала, вот что действительно странно, — в голосе мелькала очевидная ревность, которая ничего, кроме кривых усмешек, вызывать не была способна. Тем не менее, общение Малфоя с грязнокровкой действительно казалось Блейзу нетривиальным, учитывая, что ничего подобного ранее Драко не предпринимал, а сейчас он и вправду был сам не свой: и парой слов с другом не обмолвится, зато с грязнокровкой-подружкой Поттера проводит всё свободное время! — Я поговорю с ним, — кратко бросает слизеринец, отворачиваясь, — вся эта ситуация кажется до невозможного абсурдной, я не хочу даже ду... —... В чём заключается абсурдность ситуации? — откуда ни возьмись, Малфой, собственной персоной.       Стоит, будто видение, и смотрит свысока на три до жути напуганные фигуры. Напуганные его присутствием. Глаза стальные, холодные, и вроде бы всё как всегда, но каким-то слишком чужим взгляд блондина казался в этот момент. Смотрел прямо, ничего не выражая ни единым мускулом на лице, и лишь презрительно поджимал губы, ощущая подступающее раздражение. Кто позволил себе говорить за его спиной? — Ох, Драко! — восторженно сказала Паркинсон, натягивая улыбку на лицо, но страх по-прежнему прятался за густыми ресницами, кроясь в щенячьих глазах, как под пеленой. Малфою хотелось выплюнуть всё отвращение, что она у него вызывала в данную минуту, ей прямо в лицо, да только слишком много оного было. — Не ожидали тебя тут увидеть, — тихо бросает Теодор, избегая встречи с глазами старосты. Неподдельный страх у него вызывал Малфой, особенно, после новости, что он отныне из рядов Пожирателей. Это не было чем-то удивительным, отнюдь, но стало лишь окончательным подтверждением — перед ним стоял монстр. И каждым дюймом своего тела он чувствовал подтверждение этому: казалось, будто даже упоминание войны не являлось столь ужасающим, каким сейчас выглядел слизеринец. И происхождение этого чувства Тео понять не мог, просто пытался унять волнение и бешено стучащее сердце. — Да, я уже понял, — в привычной манере растягивал слова Драко. Сейчас это казалось напрягающим, но обычно в ответ он лишь слышал колкие фразы Грейнджер на этот счёт. Только у неё хватало духу что-то ему ответить. — Не ожидал, что трое моих друзей начнут пускать слухи за моей спиной… — напускная печаль в голосе выдавала издёвку. Блейз напряжённо сжал подлокотник кресла, сильнее вжимаясь в мягкую поверхность. — Что ты, Малфой, мы лишь обсуждали, что ты отдалился от нашей компании... — Забини наспех подбирал слова, ощущая подступающую тревогу в груди. Ему было не по себе. Внутри всё сжалось, стоило Малфою взглянуть на него. Это оказалось так непривычно, пугающе. Предчувствие кричало во весь голос о том, чтобы немедленно свернуть нежданную встречу.       Необъяснимый страх разрастался в нём, и он не мог найти причину, почему. Почему он так боялся? После всех этих фокусов с Невербальной магией? После того, как Малфой стал Пожирателем? После того, как в школе начали совершаться нападения? Блейз не мог подобрать нужной причины, попросту вынося краткий вердикт: сейчас от его друга там осталась лишь пустая оболочка, внутри это был абсолютно другой человек.       Он это понял по глазам, которые выдавали подмену с головой. Лицо, одежда, походка — всё было, как прежде, но глаза... На него смотрел не человек — существо, что сейчас впивалось взглядом в каждый кусочек его тела, чуть ли не истекая кровожадностью, изучало, словно он был дичью на охоте. Блейз впервые чувствовал себя жертвой, беспомощной овечкой перед голодным волком, что сейчас глумливо возвышался над ним и смотрел прямо вовнутрь, как можно глубже в самое нутро, которое не удавалось скрыть.       Отвратительно чувство, будто тебя выворачивают наизнанку и смотрят на содержимое. Забини чувствовал, как липкие щупальца страха сейчас окутали его шею и медленно начали душить, стоило ему лишь осознать: Малфой сейчас проник в его сознание. Дрожь неистово бежала по телу, а губы онемели, молчали, хотя хотелось закричать от животного ужаса и подступающего приступа тошноты. От прежней невозмутимости не осталось и следа. — ...и ты стал чаще общаться с Грейнджер, нежели с нами, — подала голос Паркинсон. Блейзу вмиг стало легче дышать, словно его только что выпустили от удушающей хватки. Драко перевёл свой взгляд на неё, въедаясь взглядом в румяную кожу, словно пытался разорвать её на части, но продолжал ждать окончания мысли. Девушка, меж тем чувствуя тяжесть его взгляда, поспешила опустить глаза, складывая руки пред собой в смирительном жесте. Под его проницательным взглядом она чувствовала себя обнажённой, а неловкость прилила к щекам, окрашивая их в алый. — Тебя это волнует, Паркинсон? — скептически поднимает бровь парень, откровенно глумясь над беспомощным видом. Скрытая претензия в её словах тут же обратилась против неё самой. — Меня обижает, что ты променял нас на эту дрянную грязнокровку, — оскорблённо лепечет девушка, намереваясь вызвать у Малфоя жалость и понимание. Тем не менее, отклика в его лице она так и не нашла, лишь противная ухмылка исказилась на лице и расцвела, когда он вальяжно сделал навстречу к ней два шага. Раз. Подошва соприкоснулась с холодным камнем, создавая характерный стук, что был особенно слышен в абсолютной тишине. Два. Нотт мог поклясться, что слышал, как у них троих бешено колотились сердца. — Ты действительно только что поставила себя ниже какой-то поганой грязнокровки? — Малфой мерзко рассмеялся, пропитывая фразу концентрированной издевкой: выплюнул, словно в душу, оставляя на ней чёрный след унижения. — Я ею пользуюсь, идиоты, а вы успели драму раскрутить на этом, — не унимался парень, продолжая смотреть, как ни один из присутствующих не посмел даже взгляда своего поднять. Принимали каждое слово с покорностью рабов, что заставило старосту лишь гневно сузить глаза, оставаясь до крайности неудовлетворённым мгновенной победой. — Какие вы жалкие, — зло, словно змея, прошипел блондин и резко выпрямился. С презрением окинув оставшихся троих, до безобразия напуганных подростков, Малфой поспешил покинуть гостиную Слизерина.       Все трое молчали. Не смотря друг на друга, не двигаясь, просто замерли, пытаясь понять произошедшее. Панси сжимала край мантии ладошками, сдерживая свои рыдания и не давая им выйти наружу. Горечь и обида комом застряли в груди и давили на уязвимое сердце. Хотелось поскорее прижаться к подушке в своей спальне и дать волю своим эмоциям, но только не здесь, не сейчас. — Вот и поговорили… — спустя затянувшуюся паузу, сказал Блейз, поднимаясь со своего кресла. Ему было остро необходимо как можно скорее покинуть это злополучное место и хорошо осмыслить произошедшее. Его не останавливали, не окликали, лишь молча провели взглядом до спальни мальчиков, пока следом за ним туда же не направился и Теодор. Опустошение словно влекло их за собой, как марионеток, пока они стремились поскорее уснуть и позабыть всё, как страшный сон.       Лишь брюнетка осталась сидеть на диване, сжимая колени в кольце своих рук и давая тонким струям слезинок политься из глаз. "Что же нас ждёт теперь?.." — тихо размышляла она, чувствуя, как края бездны медленно подползали к её ногам.