Вкус безысходности

***

      Изнеможение стало крестом, возлежащим на хрупких плечах. Усталость и несоизмеримая слабость пронзили тело, выбивая его из колеи, пока она цеплялась за тонкие ниточки своего рассудка. Сознательность. Вот что она теряла с каждой минутой.       Глаза закрывались сами собой, разум был на тонкой грани между рассудительностью и безрассудством, который вновь и вновь забирал у неё контроль над самой собой. Как же сильно хотелось спать…       И вместе с тем, позволить этого она себе не могла, из разу в раз одёргиваясь от пропасти царства Морфея и усаживаясь вновь на шаткий стул у койки Больничного крыла. От медикаментов и запаха лечебницы уже тошнило, чрезмерное количество белого, пусть и окутанного мраком, было до невозможного огромным, слишком огромным, чтобы её не успело это довести до нервозного закатывания глаз; в округе, словно осязаемой, ощущалась депрессия.       Холод, исходивший от обшарпанного временем окна, пронизывал тонкими иголочками, охватывая и сковывая конечности до состояния, когда контролировать их практически не доводилось. В моменты, когда новый поток морозного воздуха бил с яростной силой, Гермиона лишь сильнее зарывалась копной неряшливых кучерявых волос в красный свитер, подаренный ей миссис Уизли на прошлое Рождество. Молли, словно предвещая, дала ей спасательный круг, что был её единственной ниточкой с реальностью. Колючая пряжа щекотала нос, временами помогая ей отрезветь и вновь глянуть на бессознательное тело, лежащее в полуметре от неё с новым приливом ясности.       Невероятная доброта мадам Помфри позволила ей временами коротать вечера в палате, ибо последние три дня паранойя Грейнджер доходила до абсурда — она просто не могла уснуть. Каждый миг, каждое мгновение она рвалась провести рядом с Роном, словно это хоть как-то помогло бы ему пойти на поправку. Но даже этого, казалось, было мало. Ей было недостаточно просто находится неподалёку от него. Она стремилась каждую минуту, что проживала в этом угрюмом месте, наблюдать за ним.       Слышать его умиротворённое дыхание, словно сейчас он просто мирно спит и вот-вот проснётся, наблюдать, как равномерно вздымается его грудь, накрытая отвратительно-белой простынёй и ощущать спокойствие хотя бы от такого стабильного затишья. Её главный страх сейчас скрывался за уставшими мешками под глазами и тихонько выжидал, когда она уснёт. Когда потеряет бдительность.       Гермиона этого чертовски боялась. Проснуться возле уже застывшего тела и понять, что ты опоздала. Просто не была вовремя рядом, не смогла помочь. Навечно закрытые глаза наводили истинный ужас на девушку, а потому она вновь и вновь брела тёмными коридорами сюда, в эту уже приевшуюся глазу больничную палату. Делала уроки, порой читала книги вслух или разговаривала — она стала заложницей Больничного крыла точно так же, как и Рон. На носу были новогодние каникулы.       Снег устелил округу белоснежной шалью и окутал морозным воздухом абсолютно всё, до чего только мог дотянуться. В привычное для себя время, во времена, когда «Всё было нормально», она любила эти дни. Повсюду висели новогодние декорации, в воздухе витал запах имбирного печенья, а в камине обязательно горел яркий-яркий огонь, возле которого собирались все близкие душе люди, что весело коротали время вместе. В эти дни она очень часто приезжала домой к родителям; пару раз бывало и такое, что праздновала вместе с семейством Уизли, и никогда до этого её не встречала эта пора в одиночестве. Атмосфера праздника, что сейчас полностью поглотила Хогвартс, обошла её и это треклятое место. Но ей не было грустно от этого, Гермионе сейчас не до праздников. Просто чертовски хотелось спать… — Мисс Грейнджер, — незаметно для неё в помещение вошла медсестра, — уже поздний вечер, не стоит ли Вам вернуться в свою комнату? — привычно-суровый взгляд женщины сейчас был мягок, а в голосе читалась обеспокоенность. — Ох,— девушка в растерянности замялась, — мадам Помфри, не могла бы я посидеть тут ещё немного, прошу? — взмолилась девушка, устало потирая глаза. Её вид сейчас был столь отчуждённым и на грани отчаяния, что Помфри даже на минуту показалось — девушка вполне может стать её следующей пациенткой, проведи она ещё денёк-другой в таком убойном режиме. — Милая, — ещё больше смягчила тон женщина, стараясь подобрать нужные слова, — я абсолютно не против твоего присутствия здесь, однако ты напрочь забываешь и про себя, на кону праздники и не стоит омрачать их, — начала настаивать женщина, параллельно собирая с тумбы различные зелья. — С мальчиком всё будет хорошо, не волнуйся. — Я знаю, мадам Помфри, однако я не могу отдыхать и веселиться, пока он в таком состоянии, — на глазах шатенки стали наворачиваться слёзы, — прошу Вас, дайте мне ещё немного времени, и я уйду. — Что ж,— тяжело вздохнула женщина, — двадцать минут, не больше. — Спасибо, — с искренней благодарностью произнесла Грейнджер уже вслед уходящей медсестре.       Её слабо била дрожь, руки отнюдь не слушались, и ей было очень трудно концентрировать своё внимание на поставленной задаче. Тяжело признавать, но Помфри была права: Гермиона начала забывать про себя. Учёба, пост старосты, организация грядущего праздника, — всё это грузом давило на неё, заставляя изо дня в день принимать для себя моральный выбор — что для неё было важнее: Рон или её будущее. Каждый день сопровождался тяжестью морального суждения, и каждый раз она корила себя за любой сказанный ответ — каждое решение влекло за собой последствия, которые заставляли её винить саму себя. Любой вариант изначально был неправильным, и сложность выбора заключалась лишь в том, что именно из двух позиций — меньшее зло.       А осознание собственной немощности глухой тенью накрывало любые проблески света в сложившейся ситуации — с каждым днём она становилась всё более и более слабой, словно вот-вот настанет день, когда она и вовсе не сможет открыть глаз. Её «надо» и «могу» всё дальше отдалялись друг от друга, и вот-вот расстояние сможет насчитывать километры. Грейнджер просто смертельно устала.       Её твёрдая вера в то, что она всё сможет, посыпалась и обрушилась, окончательно выбив почву из-под дрожащих коленей, а глаза от отчаяния с каждым днём опустошались всё больше. Со слезами выходила вся сталь, что когда-то была её внутренним стержнем. — И что же ты тут делаешь в такую позднюю пору, Грейнджер? — в дверном проёме вдруг блеснули платиновые волосы, а знакомый голос, казалось, только что смог разрезать оседающую тишину. Запах медикаментов смешался с запахом мужского парфюма. — Здравствуй, Малфой, — тихим охрипшим голосом поздоровалась девушка, слегка поворачиваясь к нему. Внезапное появление немного испугало её, но она уже не чувствовала былой тревоги от его присутствия. Меж тем, в самом Драко бушевали отнюдь не столь умиротворённые эмоции.       Парень стоял, не подходя ближе, хоть и испытывал жгучее желание увести девушку как можно дальше от столь недопустимой близости между ней и рыжим ублюдком. Его практически идеальный и сверенный план в конечном итоге провалился, но он даже и не думал, что последствия будут настолько мозолящими глаза. Опираясь о деревянный проём своим плечом, парень в недовольстве скрестил руки. — Я разговаривал с Помфри, и она сказала, что ты целыми днями сидишь тут, — Драко упрекающе сузил свои глаза, ощущая, каким неприятным жжением обдали горло сказанные слова. — Это так, но я… — начала оправдываться девушка и тут смолкла. Недовольный взгляд металлически-серых глаз пробуждал в ней чувство неописуемого стыда, и она отнюдь не могла назвать причину. — Почему ты так смотришь? — Жду озвучивания весомой причины, по которой ты стала пропускать дежурства, занятия и собрания старост по случаю Рождества, — Малфой едко цокнул языком, переступая с ноги на ногу. — Я за нас двоих это всё расхлёбывать не стану, МакГонагалл и так мне все уши прожужжала своими поручениями.       Он ощущал, как негатив аурой окутал собой всё вокруг него, словно сейчас он был огромной грозовой тучей. Меж тем, совладать с собой было выше его сил — прямо сейчас он видел все несовершенства своего плана, идеальность которого доселе не подвергалась сомнению. Казалось, Грейнджер уже была у него, она уже была его.       Сколько работы и усилий он потратил, чтобы вновь нищий недоумок смог всё испортить, даже находясь на грани жизни и смерти?! Нет, этого он не мог терпеть.       Он чувствовал несправедливость от сложившейся ситуации. Почему она сейчас не с ним? Это он был с ней всё время, это он помогал ей преодолеть трудности, это он оберегал её никчёмную жизнь долгие годы и ничего не требовал взамен.       Это он пошёл против своего рода, против своего авторитета, против традиций, что навязывались ему на протяжении всей жизни и были единственным принципом, в который он свято верил.       И даже сейчас между ним и нищим, мерзким, невероятно противным и жалким слизняком без статуса, без происхождения, который был выродком людей, что практически походили на бездомных собак и порочили весь престиж магического мира, она выбрала его? Даже после того, как он променял её на другую пассию...       Боль осколками проводила по сердцу, что сейчас порывисто колотилось в груди, обливаясь кровью, которую должно было качать. Гнев медленно перекрывал кислород, вместо него сейчас в голову приливала лишь чистая ярость от ощущения, что он вот-вот проиграет партию, хотя ещё пару дней назад казалось, что он просчитал все ходы наперёд. Что он сделал не так?       Кинув свой взгляд на девушку, парень с трудом совладал с собой, перебарывая очередной приступ выволочь отсюда Грейнджер. Хотелось вцепиться мёртвой хваткой за её запястья, сжать их, да так, чтобы слёзы лились из шоколадных испуганных глаз, подобно искрам — в его стальных. Чтобы ей тоже было больно так же, как и ему.       Хотелось вытащить из этого отвратительного места, закрыть все двери перед носом и заставить покорно ждать. И чтобы больше никто и ничто не помешало ему, не портило планы и не вносило свои коррективы. Каждая секунда была окончательным негласным подтверждением, что это единственный способ её контролировать. «Неужели я настолько жалкий?» — злобно выносил он вердикт.       Злобно сцепил зубы — он думает не о том. Ещё всё можно исправить, надо лишь держать себя в руках и дёргать за правильные ниточки. Тогда и только тогда любимая марионетка вернётся к своему кукловоду. Обрезать нитки рано, слишком рано. "Эмоции — это слабость" — так говорил его отец.        И как бы не было мерзко на душе — он был прав. Эмоции ослепляли, они заставляли принимать неверные решения, ведь примени сейчас он хоть каплю силы — потеряет доверие Грейнджер раз и навсегда, второго шанса не будет. Остаётся лишь правильно менять ситуацию в свою сторону и не давать Уизли ни капли возможности воздействовать на девушку. — Я просто переживаю за Рона, — выпаливает девушка, опустив глаза. — Грейнджер, — закатил глаза в нетерпении слизеринец. Даже в темноте, Драко мог поклясться, что щёки её в этот момент были под цвет этого уродского свитера — ярко-алые, что ещё больше взъело Малфоя. Казалось, пусти он пару Непростительных — и всё будет прекрасно, всё встанет на свои места и жизнь снова засияет красками столь яркими, что и прежде. — Тебе стоит понять: ты ни черта не сможешь сделать. Ни-че-го. Чего ты добиваешься? Хочешь угробить себя? Помфри сделала всё, чтобы Уизе...Уизли был жив-здоров и, как видишь, он нынче не присмерти. Займись своей жизнью и прекрати убиваться по этому поводу, словно он уже умер. Ты полезна мн..нам, ты полезна как староста, как студент, но не как слезливая девица, что просто убивает своё время у больничной койки.       Девушка слегка изумлённо хлопала пушистыми ресницами, глядя на Малфоя, словно на обезумевшего. Хотелось возразить, хотелось дочерта многого, но сказать было...нечего.       С трудом и непринятием девушке пришлось признать, что Малфой оказался прав: её присутствие здесь ни на что не влияет, а оплакивание Рона лишь ухудшало её состояние. Чего она добилась, изматывая душу в этой палате дохрена, Мерлин прости, часов? Разве сделала хоть что-то, что могло бы оправдать её полную безответственность по отношению к учёбе?       Все друзья жалели её в данной ситуации и понимающе кивали, но разве хоть кто-то из них был сейчас здесь? Да, сложно признавать, но и в этот раз Малфой оказался прав. — Ты прав, — совсем тихо выпаливает девушка, кидая взгляд на больничную койку, словно окончательно собираясь с мыслями. — Что-что? Я не расслышал, — насмешливо произнес блондин, делая пару шагов навстречу к девушке. — Всё ты слышал, — недовольно буркнула девушка, вставая со стула и поправляя свою сумку. Ноги не сгибались, стопы, подобно двум деревяшкам, вовсю не слушались, пальцы медленно сгибались, сжимая ремешок, накинутый через плечо. — Просто хотелось это услышать ещё раз, слушал бы и слушал, — усмехается парень, наблюдая, как хрупкая женская фигура плавно двинулась к выходу. Стоило ей отойти на расстояние от Уизела, как он блаженно прикрыл глаза. Наблюдать за тем, как быстро можно было воздействовать на человека — самое приятное на свете зрелище. Он не потерял своей власти, он ещё её контролирует, и это главное. Нельзя давать себе слабины, и всё будет прекрасно. — Ладно, пойдём, нам ещё дежурить сегодня.       Ответом стал вымученный вздох, что лишь сильнее его позабавил. Немая покорность прослеживалась в её глазах сейчас, прикрытая усталостью, словно хлипким щитом. Возможно, ему стоило бы чаще заглядывать в эти глаза, и он увидел бы там то самое томное повиновение, что заставляло бы его окончательно осознать — он достиг своей цели. — Буду спать как убитая, — устало произнесла девушка, потирая глаза. С усилием она чуть не рухнула на землю, едва удерживая равновесие своими ногами, но продолжала брести вдоль тёмных коридоров, а Малфой следовал за ней, взглядом улавливая мимолётные движения и бредущие шаги. И кукла послушно пошла, куда указал кукловод.