Вкус безысходности

***

      За всё в мире приходится платить.       Увы, но плата неизбежно настигает должника, отнимая последнее, растворяя в пучине нищеты, словно очередную назойливую муху. И далеко не всегда речь идёт о деньгах.       Малфою пришлось усвоить этот урок, безразмерное количество времени добираясь до своей спальни, отчаянно сопротивляясь препятствующему телу. Его же телу. Простуда, Мерлин бы её побрал.       Именно такую цену запросила жизнь за тот самый день, что стал едва ли не лучшим в его жизни: впервые за долгое время он встретил Грейнджер и прогулялся с ней, беспечно беседуя на самые разные темы. Парень ощущал, как смесь гнева на самого себя и неописуемой радости разрывали его на куски, мучая изнемождённое тело ещё сильнее. Но даже самые незабываемые дни, хоть и было неприятно это признавать, были обречены на свой неизбежный финал, что настигал каждое мгновение, ранее наполненное счастьем.       Увы, но строки летописи не вечны, всегда в конце каждого предложения стоит своя решающая точка. Иногда же её заменяет уродливая чернильная клякса, мозолящая взгляд своим происхождением. Ибо любое пятно — это, своего рода ошибка, оплошность, позорное клеймо, напоминающее о том, каким недальновидным выдался его владелец. Так вышло и с ним.       Стоило кромешной тьме вытеснить оставшиеся лучи света, как юношу одолели озноб и сильная слабость, накрывая непредвиденной волной самых ужасных ощущений. Его колотило до неприятного стука в зубах, ноги были ватными и вместе с тем заледеневшими, словно две огромные глыбы, непосильным трудом передвигаемые с места на место. А мертвенно-бледная кожа окрасилась отвратительнейшим оттенком синего, будто кутаясь инеем. Отвратным же он являлся, ибо таким цветом были окутаны трупы, кои время от времени находят в заснеженных горах Альп и в самые лютые морозы января. Бездушными и безжизненными.       Чудом увенчалась успехом его попытка дойти до собственной кровати: впервые он ощущал столь остро поражение собственного тела в схватке с непогодой и собственным бессилием.       Едва на коже стал ощутим холод простыни, едва коснулись её кончики пальцев, как его вновь сразил озноб. До премерзких мурашек по коже, до колотящей тела дрожи, до едва подвижных конечностей, словно он постепенно превращался в восковую фигуру, переливающуюся в лунном свете. Таком же холодном, как и он сам.       Как бы ни было печально это признавать, победил мороз. Юноша лежал лицом вниз как проигравший. Побеждённый.       И сейчас Малфой готовился на своей шкуре прочувствовать всю ярость и мощь стихии, раз уж он осмелился столь беспечно отнестись к ней, с вызовом встречая её сегодня, позволяя впиться в организм и проткнуть его насквозь. Стоило ли оно того? Малфой сам себе твердил, упрямо настаивая на своём: да, однозначно. Был ли он прав? Что ж…       Драко и сам не знал этого ответа, вновь ощущая сильную боль в лёгких и то, какими синими были его губы, что более не были способны даже на дрожь. Глаза с каждой минутой наливались свинцом, а сам он был словно внутри огромного водоворота, что кружил его вновь и вновь до тех пор, пока тот не погибнет. Голова, казалось, на пару с рассудком, вертелась волчком.       Чувство собственной слабости захлестнуло его, накрывая новой волной ярости и бесполезной злобы на самого себя и тем ощущением беспомощности пред собственным состоянием, что напрочь выбивало из колеи. На онемевших губах вновь играло знакомое «Слабак».       Его ждала миссия, учёба и новый день, который был уготован ему в качестве очередной возможности укрепить уже существующие пути к завершению своих планов. Он ждал две чёртовы недели в мэноре, дабы наконец-то снова почувствовать, как власть плавно переходит в его руки и он вновь обретает столь недостающую ему свободу, вновь вершит судьбы идиотов, коих заперли здесь вместе с ним. И парень был обречён всё пустить на самотёк из-за одного самозабвенного решения…       Малфой не знал, что злило его больше — собственная слабость или понимание, что он более не контролирует ситуацию.       Даже собственное тело нынче было не особо послушно, словно он прикован к кровати огромными цепями, заперт в них на чёрт знает какой срок.       На удивление крепкой хваткой блондин вцепился в одеяло, пытаясь как можно скорее накрыть обмёрзшую кожу краями хлопковой ткани. Голова гудела, разум мутнел, и Драко был до невероятного растерян. Вот он — человек, переживший столько пыток и боли, извивается под одеялом от обычной простуды, словно жалкий, недостойный жизни ублюдок.       Он вновь умудрился ощутить поражение, что сейчас тяжким грузом уселось ему прямо на затылок, прижимая лицом к подушке, лишая доступа к кислороду. Время идёт, а Драко так и не научился избегать провалов.       От омерзения к самому себе захотелось проблеваться, но общая слабость не могла позволить даже мускулу на страдальческом лице двинуться, юноша чувствовал себя на грани остаточно потерять крупицы былой трезвости рассудка. Та самая грань, между безумием и гениальностью.       Ведь всё совершенство рождается в боли, его куют в кузнице страданий, под давлением чувств, дабы родилось нечто, неподвластное этому всему, неподвластное слабости.       Малфой постепенно вспоминал те моменты, которые закладывали в нём его новое «Я». Везде была боль, и незримое удовольствие ему доставляло осознание, что со временем боль в его воспоминаниях начала принадлежать не ему. Это он стал вершителем судеб, стал причинять боль другим людям.       Его внутренняя сущность укрепилась со временем, разрослась, словно пожар, адским пламенем сжигая всё его естество, даруя телу и душе вторую жизнь. Она вынудила менять всё на новый лад, брать ситуацию в свои руки, выбороть вначале господство над собственной судьбой, а уже после осмелела браться и за чужие. Всё, лишь бы снова не чувствовать боли, лишь бы не ощутить той слабости, что всё-таки смогла его настигнуть, поджидая в тени. Для чего это было нужно? Разумеется, ответ был незамедлителен.       Чтобы парень укоренил в своём сознании прогнившую философию жизни. Чтобы смог выжить юноша, которого обрекли на мучения и медленную погибель, спихнув всю вину на его же плечи. Малфой понимал, что все события его жизни были наполнены болью и абсолютной всепоглощающей пустотой, за которые он не был ответственен. В детстве он считал это своим наследием, сейчас же — своим вызовом.       Драко понимал, что не дожил бы до этих дней, не опереди он остальных, голодных, как шайка гиен, ублюдков и убийц, притаившихся в его доме, и это мотивировало его идти дальше. Дальше, чем смогут другие, пока тащат его ноги, пока глаза ещё могут смотреть вдаль. Туда, где больше не будет так больно.       И всё же, парень чувствовал, что он близок к цели, ведь совсем недавно в его руках находилась чужая жизнь. И он с удовольствием её оборвал, без колебаний, без страхов и хотя бы минутной слабости.       Малфой буквально ощутил, как его стремления постепенно воплощаются в жизнь, находятся так близко к своему завершению… Ещё немного, совсем чуть-чуть, и он обретёт возжеланное… …и снова очередное препятствие, презренно оказавшееся пред его ногами.       От мыслей кружилась голова, а озноб настойчиво не хотел покидать тело, смешиваясь с ним воедино. Постепенно ощущение слабости сменял гнев от осознания: ему всегда что-то мешало получать желаемое. Он ведь так и не получил свой статус особенного, даже другом особенного не стал! Вся его жизнь крутилась в угоду другим людям, одобрение, любовь и ласку всегда нужно было заслуживать, словно это привилегия, а не закреплённое за ним по праву. Вся жизнь его вертелась вокруг ограничений и упущений — его с самого рождения оклеймили вторым!       Родился в тени Люциуса, неся позорное клеймо "Малфоя-младшего", что даровал ему отец, прожил свою юность в тени Поттера, и даже Грейнджер смогла утеснить в рамки его самого, скрывая в тени рыжего нищего Уизли!       Всю жизнь за кем-то, всю жизнь он шёл после кого-то, словно его жизненный путь являл собою лишь гонку, где ему не суждено прийти первым. И всё же, он идёт к этому, сквозь злость, сквозь боль, как бы ни было тяжко. И ощущение, что даже сейчас фортуна не прекращает глумливо смотреть на его потуги к успеху, не покидает его ни на миг, всё время находясь рядом и при этом — сторонясь его.       А ведь он способен на большее, чем Поттер, чем Уизли и кто бы то ни был! Малфой был способнее, талантливее и намного могущественней каждого, кто посмел обойти его. Драко имел возможность воплощать свои замыслы, нести смерть, решать, кому жить, а кому — умереть и никто, абсолютно никто не мог сравниться с ним! Сколько Пожирателей едва не отдали душу Мерлину в схватке с ним, скольких он сумел уничтожить, сравнивая всё их естество с землёй одним лишь испепеляющим взглядом.       Он уже начал сеять семена хаоса, осталось лишь дождаться, когда они созреют до того, чтобы всё-таки нести свои плоды ему прямо в руки.       И всё же, жадность расцветала в нём ярко-алыми бутонами, поселяясь в лёгких, заставляя закашляться с новым порывом воздуха, с каждым вздохом наполняясь запахом смерти. Это была жадность к крови, что зародилась в нём, как только его уста произнесли самое страшное непростительное заклятие, направляя смертельный зелёный луч прямо в грудь ни в чём неповинному существу. Пусть он и был просто магглом. Казалось, будто Драко дорвался до запретного плода, что долгое время был скрыт от его взора. Подумать только, а ведь когда-то он с ужасом представлял себе сцену убийства!       Малфой с ошеломлением осознал, что не было в жизни ничего приятнее, чем тот миг за секунду до убийства, когда только один ты знаешь: сейчас прервётся чья-то жизнь. И то предвкушение и мандраж, что накрывали в одну минуту, было невозможно описать словами и заменить чем-то иным. Драко только тогда ощутил то самое настоящее счастье, про которое твердили все вокруг: оно трепетно коснулось его фарфоровой щеки, оставив на нём свой отпечаток, когда юноша завороженно наблюдал за угасанием жизни в остекленевших глазах.       Это было тем, что невозможно сымитировать или сфальсифицировать. Казалось бы, убить ведь можно и по нужде, не испытав и доли всего того, что испытал он. Но Драко почувствовал разницу сразу же: не заметить её было нереально. Недостоин с гордостью называть себя убийцей человек, в полной мере не получивший от процесса услады, делая всё испуганно и скомканно. Жизнь, отобранная силой, должна быть не грузом, тянущим к земле, а, несомненно, трофеем.       Поначалу кажется, что здравый разум утихает, оставляя всю грязную работу простейшим нервным импульсам. Но лишь когда задача выполнена, приходит наитрезвейшее осознание: нет, это сделал он сам. И выше похвалы после быть не может... Мерлин, как ему хотелось повторения!       Но только чтобы в этот раз глаза были голубые, абсолютно пустые от присутствия чрезмерно низкого интеллекта их обладателя.       И эта мысль заставила его содрогнуться. То ли от эйфории, то ли от ощущения, что вскоре у него будет такая возможность. И всё же, блондин ощущал лёгкое негодование — откуда вся ненависть, что копилась в нём долгие годы по отношению к Поттеру, перешла к Уизли? Ответ, разумеется, был зарыт в копне кудрявых каштановых волос.       Дымка замешательства лишь сгущалась пред его глазами — Грейнджер слишком сильно на него влияла. Одно её существование в единой с ним плоскости сулило беды его расчётам — чувства всегда брали верх над рассудком и здравым смыслом, загораживая собой дальнейшие перспективы, напрочь их перечёркивая.       И разве не это случилось, когда он пытался отравить Дамблдора и Уизела? Ведь именно из-за гриффиндорки вся его рассчётливость пошла ко дну, повергнув его в ужасы пыток по прибытию в мэнор. Жгучее чувство досады играло на его нервах, постепенно склеивая картинку реальности.       Действительно ли он сделал правильный выбор, поставив на неё, возведя её в абсолют в своем сознании, посвятив ей столько времени вместо того, чтобы устремиться вперёд к более масштабной цели? Было ли это решением, стоящим тех риска и боли, которые он прочувствовал на своей шкуре несколькими днями ранее? Стоило ли это его нынешнего состояния?       Разумеется, это имело смысл, ведь Грейнджер — его главная цель, стремление, которое он желал постичь все эти годы и ничто не будет стоять выше в его списке целей. Верно?..       Зрачки вмиг сузились, а широко раскрытые глаза изумлённо уставились в окно, глядя непроницаемо на чернильное небо. Почему, Грейнджер? Осязаемой стала реальность, словно он мог её разрезать, погрузившись с головой, пока внутри бушевал огонь.       От ощущения трезвости рассудка на минуту стало лишь хуже, мысли заполняли собою пространство в его голове, сжимая черепную коробку в судорожных попытках отбросить их. А они всё наступали, наступали. Преследуя.       Пока не осталось лишь одного выхода — принять их. Принять мимолётное чувство разочарования от боли, что щемила в груди уже очень давно. Малфой ведь действительно просто игнорировал ответ, лежащий прямо у него перед глазами, потому что тот оказался ему неугоден. Слишком правдив. Грейнджер ведь никогда… никогда не любила его…       Действительно ли были наполнены моменты вместе с ней тем волшебным ощущением нереальности, почти мистической близости между ними? Что же было реальностью, а что — лишь плодом его фантазии?.. Малфой оцепенел, чувствуя, как его бросило в жар. Холод отступил, теперь лишь адское пламя сопутствовало ему.       Так почему он столь ненавидел Уизли? Его сознание могло рисовать картинки прошлого, добавляя свои цвета к уже существующей палитре, смазывая картинку реальности перед глазами. Потому что тот получил то, что никогда не достанется ему. Ведь Малфой всегда любил Грейнджер.       Сердце болезненно пропускало удар за ударом, пока он вновь и вновь повторял эту фразу в своей голове, подобно мантре.       Всё так. Он никогда ничего не ждал взамен: навеки лишь наблюдатель из тени, что повсюду таскался за ней, подобно верному псу. Он служил ей, оберегал, пока она, сама того не понимая, вновь бежала навстречу к другому. И Драко это устраивало. До поры до времени, но слизеринца действительно устраивало такое положение дел, ведь так он имел хоть призрачную близость с ней, мог хоть из тени быть рядом. Устраивало.       Сейчас же перед глазами было лишь уже знакомое зеркало из Выручай-комнаты, пустившее ещё одну трещину по себе. Он посвятит её Грейнджер.       Малфой искал любви там, где её не было и в помине, жадно взглядом поглощая ту единственную, что никогда не согласится быть с ним. Сердце девушки уже давным- давно было занято. Рыжий ублюдок действительно сумел его опередить. И что оставалось ему сейчас?.. Всё бросить? Отступить, как жалкое ничтожество? Не-е-ет…       Драко ничего не оставалось более, как полностью взять ситуацию в свои руки. Грейнджер уже давным-давно была бы в его цепкой хватке, расставляй бы он точнее свои приоритеты. Не гонись он за двумя зайцами, то смог бы прекрасно жить, наслаждаясь руинами Хогвартса, вместо треклятой простуды тела и слабости души. И всё же, не была ли она уже его?       Столь противоречивое ощущение от понимания, что он уже сто раз обесценил собственные труды, давая этой девчонке чрезмерное количество свободы, которую она попросту растратила, просиживая всё время то в библиотеке, то возле Уизела, поглядывая в его, Драко, сторону лишь из чувства безысходности и отчаяния. Словно блудный сын, что возвратился к отцу лишь когда окончательно упал в безвыходность, понимая, что без крова обречён на погибель. Слишком, слишком много свободы...       А заслуживала ли она этого? Конечно, своенравная гриффиндорка не выносила запретов и заточения, но не было ли это её бременем по праву? Ведь именно Малфой спас её на втором курсе от Василиска, именно он помог Краму на четвёртом курсе в Турнире Трех Волшебников, пусть и косвенно; именно он спасал её от всех неприятностей на протяжении стольких лет.       Так неужели за годы стараний он не мог более претендовать на её жизнь, если без него она бы уже давно оборвалась? Парень ощущал несправедливость от сложившейся ситуации.       Разумеется, пылкий нрав девушки был простителен ей за незнание, Грейнджер попросту не могла осознать, насколько зависима от него, а потому и стремится, подобно вольной птице, ко всяким оборванцам, пылая душою сострадательницы. И всё же, такое положение дел постепенно начинало всплывать пред сознанием яркими картинками. Каждый раз, каждый день, каждый миг, проведённый в Хогвартсе, он посвятил этой девушке, возложил к её ногам как дар, что был отброшен в сторону, будто ненужный мусор. Грейнджер не разглядела в нём свою судьбу, своего спасителя и даже спустя столько времени близости между ними, её взор был по-прежнему устремлён куда-то вдаль. Туда, где с каждым разом ему всё труднее будет её достать. Там, где она попросту не уготовила для него места рядом.