Вкус безысходности

***

— Ты помнишь? Помнишь, как оказался в таком положении вновь? — Нет… — Хватит врать, — голос говорящего огрубел, — ты изначально знал, чем всё закончится. — Я просто хотел получить желаемое… — Взаимность? — презрение отражалось во тьме, блестело, словно металлическая гладь кинжала, перерезая глотку вдоль, углубляясь до основания позвонков. Треск. Тишина. Кровь струилась под злобный хохот. — Да, глупо было надеяться, — голубоглазый мальчишка в отражении горько усмехнулся, отводя глаза, хмуря светлые брови и сдавливая в груди всхлипы от досады.       Мрачная фигура по ту сторону зеркала выпрямилась, скалясь в злобной ухмылке, прежде чем в порыве ярости не ударила кулаком о зеркальную поверхность. Остекленевшие глаза испуганного мальчика разделились на тысячу мелких осколков, пока окончательно не угасли во тьме комнаты. Наконец-то Малфой более не видел трещин на ненавистном трельяже.

***

      Проливные дожди опустились с густых туч на территорию школы. Погода словно передавала внутреннюю обстановку, накаляющуюся атмосферу, тревогу. И плач. Неистовый плач, что доносился порою из разных уголков замка, по ту сторону стен.       Да, погода была отпечатком того несчастья, что ощущалось обитателями Хогвартса с каждым днём всё больше, стоило только заметить мрачный вид преподавателей. Тайна, которая хранилась за их устами, так и не была предана огласке, а оттого становилось лишь тревожнее, лишь страшнее. Что-то надвигалось на школу.       Гермиона смотрела в окно, стараясь хоть взором вырваться из безысходности, источаемой атмосферой Больничного крыла. Сейчас оно было её временным пристанищем, но даже отсюда хотелось сорваться бегством как можно дальше, упорхнуть, улететь, убежать. Она — предатель. Рон был прав, назвав её так в канун своего отравления.       Гриффиндорка рыдала, отдаваясь горечи и печали вовсю. Несколько дней она провела здесь, стыдясь даже взглянуть в глаза слизеринцу, которому ответила на тепло и поддержку лишь отторжением.       Пустой взгляд так и смотрел вдаль, устремившись на тот же горизонт, что совсем недавно окрашивал её с Малфоем в золотистые цвета последних лучей солнца, а сейчас же она видела, как это всё померкло и погибало, утопая в бесконечных дождях. Тусклые краски царили вокруг, погружая всё в мертвенно-бледные цвета, словно вся жизнь покинула округу, оставляя за собой тонкий покров предсмертной тоски.       Грейнджер была безутешна. Она потеряла человека, к которому взаправду привязалась за этот год, а парень, в которого она была безответно влюблена уже несколько лет, действительно, вероятнее всего, оказался преступником. Два столь близких человека, с коими она потеряла всякую связь.       Было очень больно. Дни, сменяя друг друга, таяли сквозь пальцы, пока она прогибалась под грузом безнадёжности, чувствуя, как ломаются её хрупкие кости. Гермиона не сможет помочь Рону, она не сможет больше общаться с Малфоем, который был для неё всем: опорой, защитой, другом. Было страшно видеть, во что превратилась её нынешняя жизнь, а Грейнджер ничего не могла сделать, чтобы поменять предначертанную дорогу, которая вела в бездну — вновь и вновь Гермиона возвращалась к её краям, заглядывая во тьму с опаской, остерегаясь, убегая со всех ног как можно дальше и, всё же, вновь оказываясь у начала. Порочный круг, который девушка была не в силах оборвать. Безысходность.       Её отношения безвозвратно изуродованы. Разрушены её собственными руками. Казалось, словно за короткое время сожжены были мосты со всеми людьми, близкими её сердцу. Что она могла сделать?..       Безучастно брести по коридорам, выполняя ежедневно свои, уже рутинные, обязанности, избегая реальности в первой же попавшейся книге, забивая свою голову историей о Древних рунах с бóльшим желанием, нежели тем, как исказилась картина, которую она видит изо дня в день. Словно оригинал её жизни заменили дешёвой подделкой, настолько ужасающе омерзительной, что до тошноты доводил каждый брошенный взгляд, каждая мелочь, что пестрила то ли фальшью, то ли истинным уродством. И более не было никого рядом, кто смог бы взять кисть в руки, исправляя эти безобразные детали, давая ей хоть эфемерную надежду изменить столь отвратный вид на нечто, отдалённо похожее на её прежнюю жизнь. Гермиона сейчас по-настоящему одна.       И, обделённая даром художника, была обречена лишь смотреть, как самолично превращает она собственную жизнь в личный ночной кошмар, от которого нельзя сбежать, проснуться. Лишь падать дальше, подбираясь глубже к бездне, что будто сама уже высматривала напуганную девушку, подкрадываясь к ней всё ближе. Её взгляд переметнулся на Рона.       За столь длительное время его отсутствия, девушка уже привыкла игнорировать его существование — словно пред ней сейчас лежала кукла, отдалённо напоминающая ей её дорогого Рона. Посеревшее лицо, в котором с недавних пор она должна была углядеть преступника, а оттого сердце разрывалось лишь сильнее: её чувства за время его беспробудного состояния не угасли ничуть, теплясь в её сердце слабым огнём, что и питал в ней надежду.       Однако треклятый флакон всё рушил, отнимая у неё последнее, за что она могла бы ухватиться, в попытках спасти юношу от страшной участи. Оставалось лишь признать, что Гермиона Грейнджер расследовала это дело не из благих побуждений найти правду, а руководствуясь лишь чистой души эгоизмом — она по-настоящему любила Рона и намеревалась сделать всё возможное, чтобы оправдать его.       В действительности, она такая, какой её и считали за глаза все вокруг: влюблённая дура, что не хотела соглашаться с реальностью. Печальная участь была уготована им обоим. Внезапно послышался звук. Её рассуждения прервали хрипы.       Тихие, непосильные. На секунду показалось, что Гермиона окончательно сошла с ума, ошарашенно глядя на едва живое лицо, украшенное россыпью из веснушек. Однако, еле подвижные губы, кои намеревались что-то произнести, развеяли все её сомнения. — Р-Рон... — глаза девушки от неожиданности начали наполняться слезами. Уизли, услышав своё имя, едва приподнял веки, всматриваясь в заплаканное лицо девушки. — Рон, это я, Гермиона! — гриффиндорка схватила парня за руку, ощущая, как по краснеющим щекам потекли горячие слёзы.       Преступник, подозреваемый, убийца — вмиг все ярлыки пред её глазами растаяли, словно воск на солнце; ей было абсолютно неважно, как бы его называли люди вокруг. Перед ней был лишь её родной Рон. — Гермиона? — парень говорил сипло, вусмерть тихо, и всё же, девушка разобрала его речь, радуясь тому, что более не видела той ненависти, которую излучал парень в день их последней встречи. — Да, Рон, Гермиона, — девушка улыбалась, утирая ладонью слёзы, толком не осознавая происходящее. Её взгляд потеплел, карие глаза излучали счастье, а руки подрагивали от страха быть отверженной им. — Что произошло? — гриффиндорец осмотрелся по сторонам и, поняв, где находится, вопросительно посмотрел на неё. — Тебя отравили так же, как и Дамблдора, — Грейнджер решила умолчать о подозрении, которое ему выдвинули преподаватели, — ты пробыл без сознания четыре месяца… — девушка смолкла, давая парню осознать услышанное. — Сколько?! — парень предпринял попытку резко подскочить, но девушка усадила его на место. — Мерлин, сколько же матчей я пропустил, — Рон раздосадованно ухватился за голову. — Поверь, — мягко начала девушка, — это… не самая большáя твоя проблема. — О чём это ты? — парень искоса на неё глянул, но ответа так и не услышал, ведь в палату впорхнула вновь суетящаяся Помфри. — Очнулся! Вот так новость! — медсестра радостно подлетела к парню, заставляя Грейнджер смущённо, словно ошпаренной, отодвинуться от Уизли.       Разумеется, для Поппи Рон, в первую очередь, был больным, а уже потом подозреваемым, а оттого она и принялась вертеться вокруг него, оценивая нынешнее состояние.       Уизли от подобного количества внимания лишь устало лёг на подушку, пытаясь осознать ситуацию, в которой оказался. Четыре месяца его жизни были утеряны навечно… — Пойду, расскажу всем, что ты проснулся, — девушка, всё ещё смущаясь, устремилась к выходу, стараясь не смотреть на Рона и унять бешено колотящееся сердце.       Она пулей вылетела из палаты в попытках угомонить прилив тех эмоций, что захлестнули голову. Радость и горечь, эйфория и безнадёжность, восторг и упадок — внутри неё был настоящий поединок из чувств, кои настигали её одно за другим. Миг счастья с окрылённостью был краток, Грейнджер понимала это. Сейчас шли последние радостные часы для Рона, пока ему не поспешат предъявить обвинения. Флакон не найдут, он уничтожен, вот только Малфой мог запросто рассказать учителям об их с Грейнджер находке. И, как бы бесстыдно она не лгала, ей не поверят. Уже нет.       И от этого даже долгожданный момент увенчался абсолютным ужасом — едва Рон очнулся, как ему придётся пережить столь тяжкое бремя...       Гермиона почувствовала вдруг возникшую перед ней преграду. Она отпрянула от юноши, с которым столкнулась, виновато подняв голову. И встретилась лишь с безразличными серыми глазами.       Что-то внутри сжалось и заныло ещё сильнее. Грейнджер хотела что-то сказать, но её рот был словно смолой залит: уста накрепко сжаты, а в голове не находилось нужных слов. Все, хоть немного подходящие данной ситуации, заглушил этот холодный взгляд стальных глаз, которые были непривычно пусты пред нею. Силуэт парня устрашал; вероятно, впервые от его присутствия Гермиона ощущала настоящую угрозу.       Это не было похоже на то, что она чувствовала раньше: сейчас перед ней был не задиристый мальчишка, а настоящая ледяная глыба с разрастающейся внутри тьмой. Непроницаемый взгляд видел её насквозь, в то время как ей оставалось лишь гадать, что у него на душе.       Желание прижаться к нему, замыкая в кольце своих рук, было отвергнуто ярым импульсом сжаться в комок. Ей было не по себе от взгляда Малфоя на своём лице, а оттого она лишь постыдно сбежала. Вновь. Пряча глаза где-то внизу, словно так ей было легче пережить эту встречу. Бесстыжая беглянка.

***

Давно он не чувствовал такого контроля над своим телом.       Разум и чувства вновь подвластны только его желаниям и мотивам, и это было прекрасно. Драко скучающе уставился на учебник посреди пары по какому-то очередному занудному предмету, ощущая серость посредственного дня во всей красе. Неописуемо.       Он смог наконец-то оградить гриффиндорку от своей головы, запихнуть глубже, спрятать, как в детстве под кроватью прятал всякий ненужный хлам. Грейнджер была таким же хламом в его жизни, который стоило бы выкинуть, но лишь из чувства неудовлетворённости он не оставит её пропадать в забытьи. Она ему ещё должна, он отдал слишком многое, чтобы сейчас просто взять и уйти. Поверженным. Дать понять, что Уизел победил.       И только этот вердикт возвращал былой пыл и былую ярость в его гниющую душу. Во всём виноват чёртов Уизли. Именно его существование оборвало нити, на которых болталась Грейнджер, выплясывая под его дудку. Именно он стал причиной того, почему сейчас Малфой был обязан смириться с участью проигравшего, смотреть на своё фиаско сквозь огромную призму собственных стараний и последующих неудач. Годы, годы потрачены впустую!       Это заставляло кровь вскипать в венах. Его выставили неудачником. Грейнджер лично выставила его таким.       Уизли — ублюдок, но эта чертовка была ничуть не лучше. Гриффиндорка игралась с ним, пользовалась, когда была отвергнута рыжим недоумком, втянула его в авантюру с отравлением, надеясь, что даже тогда слизеринец будет её покрывать. Едва ли она не осознавала, что Малфой вёл её в свои лапы. Она всё прекрасно понимала. «Золотая Девочка» никогда не была идиоткой, просто ей было намного удобнее скорчить недоумение на лице и упорхнуть, вновь и вновь возвращаясь к своему нищеброду. Ей не нужен был Драко большего ради, чем в качестве временной жилетки, куда она могла лить слёзы по своему тупому предателю крови. И именно это неистово злило.       Он потерял сейчас над ней абсолютно весь контроль, а в момент ссоры лишился рычага давления — сейчас она вольна делать, что сама захочет. И он поклясться мог: Грейнджер вновь была в Больничном крыле и беспросветно ревела по своему ненаглядному. Как она всегда и делала раньше.       Драко безразлично сверлил взглядом учебник, внешне оставаясь совершенно спокойным. Он отомстит ей. Получит желаемое, и неважно, какими способами, хоть в цепи закуёт, но Малфой выйдет из этой битвы единственным победителем.       В голове уже было всё предрешено: ему нужно закончить свою миссию, не отвлекаясь ни на что иное. Надоело отыгрывать роль вечнохорошего Малфоя, не получая взамен ничего. Надоело проигрывать. У него просто не оставалось другого выбора.