Глава 43. Прочь
4 февраля 2024 г., 01:11
***
Смотрит в зеркало. Сердце трепетно отбивает удары по грудной клетке. Волнуется. И не зря. Грейнджер стоит напротив зеркала в своей комнате, нервно вновь и вновь расправляя складки на ткани мантии, водя рукой по местам, по которым уже не раз проходилась. Машинально, почти на сущем автоматизме, она заправляет непослушную прядь за ухо. А после недовольно морщится, возвращая её на прежнее место. Но уже через минуту шатенка повторит сие действие ещё раз. И так будет продолжаться, пока она не отойдёт от собственного отражения прочь. Пока буря в её голове не утихнет, словно оную можно было бы разгладить так же легко, как несчастную складку на одежде. Действительно, Гермиона волнуется так, словно это было бы её первым дежурством. Нет, разумеется, не было. Хоть мандраж ощущался в подрагивающих коленках, ком в горле застыл, не давая ей свободно дышать, а сердце болезненно напоминало о неутолимой тревоге, что взывала из самых тёмных глубин сознания. Это было особенное дежурство. Первое их совместное дежурство с Малфоем... после того инцидента. Бегло смотрит на себя в отражении вновь. Нет, прядь действительно было бы лучше заправить за ухо. Небрежный жест, а взором староста уже освободилась от оков собственного лика под слоем стекла, судорожно вспоминая, что ещё она могла забыть. Метнулась к сумке, лежащей на тумбе в паре метрах от неё. Рваные движения выдавали её с лихвой — напуганная дурочка. Но Грейнджер упрямо отметала подобные мысли, пытаясь сконцентрироваться на том, чтобы всё прошло гладко. Палочка, что ждала своего часа внутри кармана сумки, была наспех спрятана в складках разглаженной мантии, пока она робко оглядывалась по сторонам, дабы убедиться, что уж точно ничего не поддала собственной опрометчивости. Практически в исключительной беспомощности, ведь ей одновременно хотелось остаться в комнате навечно, избегая любых невзгод, и вместе с тем — умчаться прочь, навстречу до боли знакомым серым глазам, нехватку которых она с каждым днём ощущала всё сильнее. Сложно было признаться даже самой себе, но Грейнджер невероятно соскучилась по нему. Тоска и грусть накрывали её с каждой минутой всё сильнее, вместе с тем смешиваясь с волнением. Ноги стали ватными, а сердце колотилось ритмичнее. Сильнее. До отбоя оставалось десять минут, а ей нужно было преодолеть ещё тяготящий путь в глубины мрачных коридоров наедине со своей тревогой. Шаги были громоздкими, громкими. Гостиная красного факультета уже пустовала, но Гермиона не могла возрадоваться этому — ей хотелось бы хоть на миг сместить своё волнение, убрать его неловким диалогом с каким-то знакомым, что сейчас бы сидел в полудрёме у камина. Девушке было неспокойно на душе. Её фигура плавно шла к выходу, глаза метались из стороны в сторону, пока источников света не начало становиться всё меньше — она уже за дверьми родного факультета, абсолютно одна в кромешной тьме. Необычайно непривычным было ощущение одиночества во время патрулирования: она уже свыклась с наблюдением фигуры слизеринца прямо здесь, под входом в гостиную Гриффиндора. Невероятно тяжким было чувство пустоты. Когда лишь тишина заполняла собою пространство вместо привычного «Опаздываешь, Грейнджер», которое слетало с уст столь доброжелательно и знакомо. Тоска накрывала её вновь и вновь, возвращая к воспоминаниям совсем недавних дней. Когда рядом был кто-то, кто по-настоящему заботился о ней. Мысли давили на плечи, шаги поспешно вели её к назначенному месту. Каждый шаг был словно в свинцовых ботинках: всё сложнее становилось сокращать расстояние с невозможностью обратить время вспять, передумать. Точка невозврата была преодолена — она всё-таки уже здесь. Фигура вдали казалась эфемерной, фантомной. Словно невероятная восковая фигура, слизеринец в полутьме походил скорее на мраморную статую. Практически неподвижный, бледный, с непроницаемым выражением лица — сейчас он был ей лишь сущим напоминанием, отголоском того, каким он представал пред ней раньше. Серые глаза больше не горели, глядя на неё, губы не изгибались в улыбке. Сейчас пред ней была лишь та холодная оболочка, которую она боялась увидеть на протяжении всего этого времени. — Грейнджер, — сухо поздоровался юноша, поворачиваясь к ней спиной в сторону проложенного пути, который им предстояло сегодня патрулировать. Девушку бросило в дрожь от этого ледяного тона, словно только что она порезалась об осколки разбитого стекла. Отшатнулась, но отступать более не планировала. — Здравствуй, — мягко кивнула ему она, удивляясь тому, как поник её голос сейчас. Диалог, что она продумывала до мелочей весь сегодняшний день, вмиг показался ей столь абсурдным и нелепым, что Гермиона в панике начала осознавать — она не знает, как начать разговор с Малфоем. Казалось, чем дольше они поглощались абсолютной тишиной, тем более нелепой вырисовывалась идея начать с ним диалог. Гриффиндорка видела — она оттолкнула от себя парня, полностью разрушив те дружеские отношения между ними, которые он трепетно выстраивал в течении года. Она сделала непоправимую ошибку, ударив его тогда. Но… Сейчас её одолевало желание всё исправить. Как тогда, в самом начале года, когда в её положении был и Драко. Он тоже не мог подобрать нужных слов? Тоже боялся, как и она сейчас? Девушке было легче от принятия того факта, что Малфой смог преодолеть расстояние между ними тогда. Возможно, она смогла бы сделать то же самое. — Малфой… — робко, невероятно робко начала Грейнджер, — прошло уже столько времени после того, как мы говорили в последний раз… Юноша не остановился. Ни один мускул не дрогнул, когда он услышал её сейчас. Тревога подкатила к горлу вместе с тяжестью, Гермионе стало труднее дышать. — И что с того, Грейнджер? — спустя небольшую паузу, спросил голос впереди. Он был столь холодным и грубым, что шатенка не сразу узнала его. Словно сейчас с ней общался человек под действием Оборотного зелья. — Малфой, я... действительно скучаю по тому, как было раньше… — запиналась девушка. — Мне... Мне нравилось наше общение, — она ускорила темп, догоняя его сквозь кромешную мглу пустынного коридора, испуганно ища взглядом стальные глаза, горящие под светом Люмоса. — Ого, насколько «раньше»? — съязвил парень, презрительно оскалившись в полутьме. У Гермионы пошли мурашки по коже от его вида сейчас. Он более не вселял тепла в её душу, лишь истязал её, закрадываясь чернильными нитями вглубь, и Грейнджер только сейчас с ошеломлением осознавала, насколько глубоко затрагивали его слова её истерзанную натуру. Насколько глубоко он засел у неё в сердце. — Ты прекрасно знаешь, о чём я, — упрямо настаивала староста, игнорируя его нападки. Её глаза были опущены в пол, мутнели и покрывались коркой тоски, укутывая роговицу в пелену печали. — Нет, Грейнджер, я уже ничего не знаю. С того самого момента, как ты решила отвергнуть меня и мою помощь ради предателя Уизли, я уже не могу ничего знать! — гневный тон эхом разошёлся по стенам, разбудив меж тем несколько спящих портретов. — Рона оправдали, — неуверенно промямлила девушка, заливаясь краской, — ты мог не слышать этого, но за всеми этими отравлениями стояла Браун, — искоса посмотрев на слизеринца, Гермиона быстро исправилась, — вернее, так все думают. Лицо Малфоя скривилось. — Думаешь, я поверю в эту чепуху!? — возмутился юноша. — Что у этой твоей Браун нашли ампулу Напитка живой смерти? И ты к этому ни разу не причастна, Грейнджер? — серые глаза впивались в тонкую фигуру, кромсая её. Малфой видел её насквозь, ещё когда её уста не успели произнести своей речи, ещё когда копна каштановых волос не осмелилась приблизиться к нему, он знал. Знал каждую её запретную мысль, знал о том, на что она была готова пойти ради друзей, за чем стояла, что таила глубоко внутри бездонных глаз. А потому сейчас её рассеянный взор мог лишь устремиться в пол, заставляя свою владелицу едва перебирать ноги и густо краснеть. Тяжесть собственной головы удвоилась тяжестью проницательного взгляда, словно сейчас она стояла перед ним абсолютно нагая. — Может, ты и обвела всех вокруг пальца, Грейнджер, — глаза Малфоя угрожающе сузились, — может, ты и смогла спасти рыжего ублюдка от заслуженного наказания, но не жди, что я буду столь же наивен, чтобы закрыть глаза на твоё предательство. — И что теперь? — глаза девушки остекленели, а нижняя губа задрожала, раздразнивая слизеринца. — Ты расскажешь всем правду? — У меня и без этого забот хватает, — безразлично кинул Драко, обходя её. — Считай это моим прощальным одолжением тебе, Грейнджер, — его силуэт продолжал двигаться вдаль, даже не удосуживаясь взглянуть на неё сейчас, — и впредь держись от меня подальше.***
Гнев вновь заполнял воздух в лёгких, кровь в венах. Заглушал, удушал, мутил рассудок. Как она посмела!?… Малфоя распирало изнутри, рвало в клочья от неумолимой ярости, настоящей агонии от выбора, что был перед ним. Выбора, который разбил вдребезги всё — каждый осколочек, который он трепетно склеивал между собой. Всё пошло в бездну. Пропало. И тому виной Грейнджер! Едва он не сошёл с ума от ощущения, что он упустил гриффиндорку, изнурял сознание гнетущими мыслями, как она вновь ползёт к нему в мольбе о прощении. Но даже тогда, даже в этот, Мерлин, момент, она умудряется спасать эту нищенскую задницу Уизела, сводя на нет все свои потуги до этого вернуть всё на круги своя. Когда она стояла рядом, когда смотрела на него этим несчастным, умоляющим взглядом. Когда глаза наполнялись слезами, губы дрожали, когда она всем телом трепетала пред его властью… Он был готов совершить непоправимое. Малфой, изголодавшийся по её присутствию, по шлейфу с шоколадными нотками, по бездонным карим глазам, едва смог бы просто наблюдать за ней. Хотелось прикоснуться. Хотелось сомкнуть в кольце собственных рук, овладеть, подчинить своей воле тело, приковать к себе стальными оковами мысли. И чтобы более ничего не было для неё вокруг. Лишь он и она. Грейнджер должна была стать его. Она уже должна была быть его. И чем больше он думает над этим, тем сильнее ярость вскипает в голове, тем больнее принять — она не подчинится ему. Грейнджер будет своевольна, строптива и неумолима. Дай ей Уизли хоть толику своего внимания, хоть намёк на взаимность, как она свергнет горы, покорит любую вершину ради того, чтобы обратить на себя его внимание. А Малфой был настоящим идиотом, если позволил ей выбирать. Он не мог давать ей столько свободы, изначально играл не на своём поле, отдавая все преимущества. Но эта оплошность была лишь делом времени — совсем скоро его миссия будет завершена, и уже тогда он сможет наверстать каждый миг, каждую секунду, потраченную впустую. А до тех пор пускай Грейнджер держится от него подальше. Соблазн был слишком велик, а поскольку терять уже было нечего — его маленькая ошибка будет лишь делом времени.***
Большой зал утопает в звоне посуды. Будничные дни не пестрили обилием красок, скорее сохраняя при себе лишь серость. Проливные дожди, что опустились на территорию школы, омрачали пейзажи вокруг, поглощая всё на своём пути. Утренние лучи солнца уже не выглядели столь доброжелательно, да и целостный образ одной старосты Гриффиндора выглядел сегодня излишне угрюмо. Пожалуй, даже слишком подходящий погоде. Возможно, именно поэтому она окидывала раздражённым взглядом всё вокруг. Сидящих напротив гриффиндорцев, неугомонно галдящих о чём-то, спорящих пуффендуйцев, что вот-вот закончат перепалку дракой, стол Слизерина, где пустовало одно-единственное место. Разумеется, его. Гермиона буравила взглядом пустоту, где раньше находила привычно ухмыляющееся лицо. Грусть, злоба. На саму себя, ведь злиться на Малфоя было попросту не за что. Утро казалось мрачнее ночи, но не её самой. Собственные ошибки давили, раздражая утомлённый рассудок ещё более. После их ночной перепалки Грейнджер так и не смогла уснуть. Была обида, была боль. Но, в конце-концов, оказалось, что места внутри неё осталось лишь для сокрушительного гнева, который одолевал её. И сейчас он просился наружу, сочился во взгляде, которым она окидывала весь окружающий мир, внутри утопая от собственной беспомощности. «Почему всё сложилось именно таким образом!?» — негодовала шатенка, с гневом отодвигая от себя пустующую тарелку. Локтем она задела сидящего слева юношу. Огненно-рыжие волосы, несомненно, не оставляли места ошибке — это был представитель семьи Уизли. — Гермиона, что с тобой? Ты сегодня угрюмая какая-то... — Рон, кинувший на неё беглый взгляд, выглядел озадаченным. И всё же, не настолько, чтобы оторваться от завтрака, который он с особым аппетитом уминал. Больничная еда на вкус была просто омерзительной, а выписали Рональда всего несколькими днями ранее. Вероятно, это было самым разумным объяснением того, почему он без конца трескал за обе щеки, как только оказывался в Большом зале. — Не думаю, что это сейчас важно, — взгляд Гермионы переметнулся на лицо друга, смягчаясь. — Если тебя это гложет, то важно, — отрезал парень. Вероятно, он всё ещё чувствовал свою вину перед девушкой за то, что относился к ней столь ужасно последний год, а потому не мог позволить себе вновь хоть малейшей оплошности. Парень должен был быть отныне рядом с ней, не позволяя одиночеству вновь поедать изнутри его подругу. — Не думаю, что стóит начинать этот разговор, — глаза девушки устремились на пустое блюдо перед ней. Её тон понизился, — ты не будешь доволен этим разговором, узнав, о ком пойдёт речь. Рон настороженно замер. — Речь о Малфое? — Уизли вопросительно изогнул одну бровь, ощущая прилив неведомой злости, причину появления которой он объяснить был не в силах. Хотя, отчего же не мог? Речь ведь была о самом противном и мерзком студенте, что все эти годы отравлял Золотому Трио жизнь, упиваясь их страданиями, активно помогая проблемам не исчезать с горизонта их жизни с самого первого года в школе. Который ещё и по неведомой причине вдруг стал испытывать необъяснимый здравым разумом интерес к Гермионе, воспользовавшись их ссорой в качестве удобного момента. Девушка кратко кивнула, не поднимая своего взгляда на него. Её страшила мысль, что она вновь может разругаться с Роном. Сейчас она была как никогда уязвима, благо, юноша это видел. — Что случилось между вами? — гриффиндорец постарался выглядеть дружелюбно, но, Мерлин свидетель, он чувствовал стойкую неприязнь к одному только упоминанию несносного Хорька. Видеть же то, как сильно он влиял на настроение подруги, казалось невыносимым. — Он знал, — голос Грейнджер снизился до шёпота, — знал про ампулу в твоей мантии, он был со мной в тот день, — Рон от услышанного помрачнел, — между нами тогда возникла ссора, он хотел, чтобы я всё рассказала преподавателям, а я… — глаза девушки наполнились слезами. — Я совершила ошибку, отвергнув его. — И теперь он грозится всё рассказать? — строил догадки Уизли, мрачнея. — Нет-нет! Он пообещал сохранить это в тайне, но... Теперь мы не общаемся. — Не вижу минусов, — с лёгкой ухмылкой произнёс Уизли, но увидев, как вспыхнула от гнева девушка, нáчал быстро оправдываться, — вернее… Это был его выбор, ты поступила правильно. — Я так не думаю, — покачала головой гриффиндорка. Рональд задумался. За последние несколько дней его жизнь перевернулась вверх дном, на голову навалилось слишком много проблем, которые в одиночку решить было невозможным. И только Гермиона была с ним до последнего, помогала и пыталась найти выход, верила в него, когда, казалось, уже более никто верить был не в силах. Именно Гермиона Грейнджер спасла его от заключения, обвинения в нападении и пожизненного клейма убийцы. Рискуя всем и даже собственной жизнью, девушка совершила практически невозможное — она оправдала его пред глазами всего мира, не боясь понести ответственности в случае провала. Было ли это ошибкой в его глазах?.. Казалось, теперь и Уизли стало не до еды. Рой из тысячи мыслей ворошился и сплетался лишь вокруг одного человека — кудрявой шатенки, что на расстоянии всего в несколько дюймов сидела, уставившись на него наивными карими глазами, в которых, казалось, всё это время скрывался целый мир. Мир, который был готов сгореть дотла, спасая его бестолковую рыжую голову. Легко накрыв своей ладонью её, парень, собрав всю свою искренность и благодарность, произнёс: — Гермиона, ты спасла мне жизнь. Скулы девушки, сидящей против него, укрылись лёгким румянцем. Она приоткрыла рот, будто бы собираясь по старой школьной привычке возразить, но затем, передумав, на удивление мягко и тепло улыбнулась Рону, скрывая смущение. На дне её глаз будто бы плескались сомнения, смутные размышления, как если бы девушка совершала мысленный выбор. Но ему было видно, что теперь она чувствует себя немного приподнесённее, нежели была до этого. И это правда радовало. Звон посуды не заглушал сердцебиения этих двоих. Колотящиеся сердца, что бились почти в унисон. Резво. Волнительно. Трепетно. Но шум вокруг скрывал тот сгусток тьмы, что поселился в замке. Вдали стоящая фигура буравила взглядом двух гриффиндорцев. Руки, соприкоснувшиеся вместе. Взгляды, что были сплетены, неотрывно смотрящие друг на друга. Хотелось отрубить чертовому нищеброду руку, которой он касался того, что по праву принадлежало не ему. Малфой был в ярости. В неумолимой, искренней. Настолько сильной, что где-то, казалось, вместе с шумом посуды смешались треск и осколки, полетевшие в невинных студентов. Крики и визг, страх, что селился в сердцах. А глаза горели зыбким холодом и ледяной сталью. Бушевали, уничтожали — ненавидели. Взгляд, что теперь был точь-в-точь как у его отца.***
Коридор, ведущий к кабинету трансфигурации, был практически пустынным. Но этого всё равно оказалось чертовски мало для двух ненавидящих друг друга людей. Неистово ненавидящих. — Смотри куда прёшь, Малфой, — с презрением выплёвывает Уизли, проходя мимо так же идущего слизеринца. Было ли столкновение на самом деле, или они оба стремились выплеснуть наконец-то свою ярость — этот вопрос останется без ответа. Однако, можно было поручиться, что никого это особо и не волновало — оба так или иначе жаждали этого конфликта. Рон так и не заметил недоброго огонька в глазах цвета пепла, намереваясь поддеть ненавистного Хорька. Хотелось наконец-то высказать ему всё, что так долго скрывалось в душе, выплеснуть, словно ведро с помоями, прямо на эту белобрысую голову. — Советую тебе помалкивать, Уизли, — зло прошипел Драко. Бледная рука машинально потянулась за палочкой в карман мантии. Желание запустить Непростительное и наконец-то воочию увидеть, как тускнеют эти ненавистные глаза, захлестнуло, дурманило. — А не то что? — с вызовом бросил гриффиндорец, задрав подбородок. — Вновь настроишь Гермиону против нас? — Посмотрите-ка, — ядовито улыбнулся староста, — кому-то не понравилось, что ему предпочли более удачную компанию? Только не плачь, Уизли. — Пошёл ты! Не смей больше к ней подходить, Малфой, а не то… — А не то что? — ответив тем же, с таким же вызовом посмотрел ему прямо в глаза слизеринец. В крови вскипел азарт. Мгновенье спустя в горло, в тонкую белоснежную кожу уткнулась палочка. Сзади послышались поспешные шаги, которые Драко мог бы узнать из тысячи. Даже не оборачиваясь, он мог поклясться, что чувствовал запах шоколадных духов и ощущал её приближение. — Рон, прошу, прекрати это, — Грейнджер, судя по голосу, строго уставилась на рыжеволосого парня, вынуждая его остановиться. Воспользовавшись минутным замешательством, Малфой выскользнул из-под незначительной угрозы. План в голове явил себя сам. В коридоре, помимо них, практически никого более не было. — Пф, я сам решу, что мне делать с этой… — блондин кинул косой взгляд на позади стоящую Грейнджер, что в упор смотрела на него. По сердцу полоснуло ножом. Стиснув зубы, Малфой отчеканил последние слова, — мерзкой грязнокровкой. Слизеринец поспешно устремил свой взор на краснеющего от гнева Уизли. Ему отнюдь не хотелось видеть разочарование и боль, которые вмиг он принёс Грейнджер. Последний мост между ними сожжён, назад пути уже не было. «Но, — возник голос в голове, — Грейнджер сама выбрала себе эту участь». — Ну всё, Хорёк, ты доигрался! — яростно завопил Рон, кидая в Малфоя сразу несколько заклятий. Блондин, выдрессированный тренировками в мэноре, едва ли мог счесть своего противника достойным. И всё же, Малфой не нападал. Упиваясь гневом и беспомощностью Уизли, разбрасываясь оскорблениями и унижениями, Малфой подначивал того привлекать всё больше и больше внимания, поступать всё менее и менее обдуманно. — Это всё, на что ты способен, Уизли? Мои домовики более способные в бою, — колко бросает Драко, кровожадно ухмыляясь. Рон в ярости насылает на него Летучемышиный сглаз. Малфой без особых усилий защищается. Это продолжается минуту. Другую. Терпение Рона на исходе: он неистово злится оттого, что не в силах сделать что-либо с противником. А самодовольное выражение лица слизеринца было словно огромной ярко-красной тряпкой. Собрав всё своё презрение, накопившееся в тот момент, Рон, выбрасывая очередные проклятия, выпаливает: — Зато я не выродок Пожирателя смерти. И меня никогда не предадут ради кого-то другого! Практически безмятежная улыбка, царившая на лице слизеринца до этого момента, медленно начала таять. Кровь вскипает. Глаза наливаются кровью. Всё происходит очень быстро, едва ли Малфой смог бы сказать, в какой конкретно момент он принял решение, что более не в силах сдерживать ту ненависть, что накопилась. Этот нищий ублюдок посмел оскорбить его отца. Это отродье Предателей крови посмело поставить себя выше него. Этот подонок хочет забрать у него Грейнджер. Из уст вылетает проклятая Сектумсемпра. Она попадёт точно в цель, прямиком в тушу ненавистного Уизли, изрезая его в клочья, словно свинью на бойне. Голубые глаза под копной рыжих волос стремительно угасают. Кровь струится, вытекает из рассечённых мест, стремительно покидая тело. Туша упала с громким гулом, на минуту засевшим в ушах. Звучит пронзительный крик Грейнджер. Невероятное зрелище, достойное его восторга, не кинься она к ногам рыжего ублюдка, судорожно стараясь остановить кровь. — Малфой, что ты наделал?.. Что ты наделал?! — продолжала вопить девушка, прижимая окровавленное тело друга к себе. — Можешь пожаловаться МакКошке, Грейнджер, — безразлично бросает Малфой, убирая палочку в свой карман, — но за тобой должок ещё с начáла года, помнишь? — юноша шутливо улыбнулся, бросая невинный взгляд на содеянное. Зрелище казалось ему столь восхитительным, столько крови он уже давным-давно не встречал. И Грейнджер действительно до невозможного шёл этот цвет: сейчас она была словно в алом платье, сотканном из тысячи мелких тёмно-бордовых рубинов. — Ты чудовище! — в сердцах бросает Гермиона. — Лучше бы ты никогда не появлялся в моей жизни! — всхлипы, смешанные с воплями и яростью в момент порывов. Малфою надолго запомнится эта фраза. — А вот это ты зря, Грейнджер, — зло прищурился слизеринец, подходя к сидящей на полу девушке ближе. Нависающая над ней угроза ощущалась столь отчётливо, что её можно было разрезать ножом. Карие глаза в ужасе смотрели на него. Настоящем, подлинном. Шаги в абсолютной тишине, где слышны были лишь тихие всхлипы. Медленно, словно растягивая момент, пока девушка находилась в состоянии абсолютного шока, он опустился к ней. Худые пальцы обхватили её острый подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза. — Или мне стóит тебе напомнить, что вся твоя история с Браун строится лишь на моём молчании? Если не хочешь, чтобы оставшееся от Уизли решето гнило в Азкабане, скажи всем, что он напал первым, а мне лишь пришлось защититься, — ледяные глаза впивались в лицо Грейнджер, пытаясь уловить каждую деталь этого мига, запечатлеть момент в своей голове навечно. — Н-но… — голос девушки дрожал. — Он ведь пострадал, а ты ещё хочешь, чтобы он понёс наказание или был отчислен?.. Беспомощность вопила в ней — прямо сейчас ей нужно было решить, что было бы лучше для Рона: пойти на поводу у монстра, что в этот момент стоял в паре дюймов от неё или понадеяться на справедливость и жалость со стороны преподавателей? Снова понадеяться, что в этот раз они ей точно поверят... — Лучше так, чем быть в тюрьме, верно? — мило улыбнулся Малфой уголками губ. Невероятный контраст от его выражения лица сейчас и окружающей обстановки. Даже так, имея рядом собственноручно окровавленное тело, Малфой умудрялся со стороны выглядеть невинно, вселять ощущение безопасности. Гермионе казалось, что она сходит с ума. Едва она опомнилась, как фигура слизеринца уже отстранилась, удаляясь прочь. — И ещё, Грейнджер… — парень резко остановился, — советую тебе поспешить и как можно скорее доставить тело Уизли в Больничное крыло, если ты, конечно, хочешь, чтобы осталось хоть что-то, что ещё можно спасти.
