Удача - награда за смелость

Симолинь безжизненно, с медлительностью лягушки, которую лаборант только что вытащил из холодильника, озиралась вокруг. Небольшая, в пять шагов длиною комната казалась ещё теснее из-за обоев противного жёлтого цвета. Окно - огромное, в половину стены - дышало приторной апрельской духотой, которая будила одновременно головную боль и тошноту, похожую на ту, что испытываешь в зимней транспортной толчее, зажатый чужими пуховиками. Шкаф с зеркалом, прикроватная тумба, украшенная свежей царапиной - очевидно, плодом труда меблировщиков, и туалетный столик излучали серость казённой дешевизны, не содержавшую и намёка на уют. "Ну и ладно. Во второй горбольнице было намного хуже. Что ж, хватит валять дурака - не сидеть же целый день на кровати, как истукану?". Застёжка с крохотными бусинками цифр щёлкнула в ответ на правильный код - 1906. Пухлый чемодан размашисто зевнул пестротой неразобранных вещей. Симолинь с грустью выложила на гладкое покрывало свёрнутые в плотные рулоны свитера и кардиганы (и зачем только Матильда Фёдоровна полезла помогать со сборами - чтобы сейчас бог весть где искать утюг?), однотонное платье с гимназического стиля воротником (когда его теперь доведётся надеть хоть раз?), широкие блузы времён послеоперационной полноты и брюки цвета хаки, ненавистные уже тем, что в них она получала из рук декана диплом Высшего университета. Диплом с единственной оценкой ниже "отлично", которая ехидно красовалась среди однообразных А на тонкой желтоватой бумаге с гербом Соединённых Южных Республик. "Вот ты, Аннушка, и выучилась на политическую советницу, как мечтал папа. Вот и послушала вживую лекции доктора Рекальде и профессора Калдора - другого, не Александра. Вот и внесла гуманный вклад в политику. А ещё считаешься везучей - в Великобританию, мол, уехала, Служба Её Величества тебя кормить будет...". Тёплая слеза размыла дрянную типографскую краску на дипломе. Аляповатый герб, где теснились, цепляясь друг за друга, шахтёрские кирки, крестьянские серпы, колосья пшеницы, мандарины и какие-то безногие птички, расплылся жирной кляксой - вроде той, за которые в родной эпохе срезали баллы за диктовки. Воздух перемешался с горькой злостью на себя, на Александра Павловича и его "хорошо с плюсом", на тех, кто провозгласил нелепое государство с нелепой геральдикой, откуда пришлось бежать, очертя голову, в чёртову неизвестность. "Ты же всегда была спокойной, вежливой. Ну же, не стоит делать глупостей". Сам внутренний голос теперь казался Симолинь омерзительным. "Ключевое слово - была. Была раньше и папиной радостью, и надеждой России, и самой активной и ответственной студенткой с идеальной зачёткой, идеальными локонами и идеальным "Прекрасным далёко" на концерте. Всё сгорело дотла - снова, как после Аптекарского острова". Лист, сжатый раскалённой ладонью, жалобно захрустел. За хрустом послышалась чья-то хлёсткая усмешка: - Компромат уничтожаете? Похвально - корпусистов в службе Её Величества не жалуют. Симолинь вздрогнула от неожиданности. В следующую секунду по телу растёкся жгучий стыд. "Теперь кто-то увидел мою истерику. Отлично, просто великолепно! Теперь ты утратила последнее, за что могла уважать себя. Графиня Анна, Симолинь горнорождённая, чёрт подери!". - Всё в порядке, - по паркету церемониально зацокали каблуки. В комнату вошла невысокая шатенка в тёмно-бордовом форменном костюме. Такой носили "поствакуационщики" - бюрократы из тех, кто возился с иновременными беженцами, психологи в больничном крыле и некоторые другие, чьего предназначения в службе Её Величества Симолинь пока не знала. - Я сама такая же была, когда в двадцатом году диплом получила. Бакалавр международного частного права... О чём я только думала, когда наши тупорылые политики задумали отделяться?! Шатенка держалась отстранённо, не смея ни сесть на стул у туалетного столика, ни приблизиться к кровати, и всё же её непринуждённый тон вызывал на откровенность. - Наверное, о том, что вы будете работать больше и лучше, чем все остальные, и добьётесь успеха, потому что судьба вознаградит вас за страдания? "Боже, что я несу?". Кончики ушей Симолинь вспыхнули. Шатенка тут же заливисто расхохоталась. Её стальной взгляд, блестевший хитрой искрой проницательности, приобрел добрую, согревающую весёлость. - Быстро схватываете! Значит, остальные правила нашего бедлама тоже скоро усвоите. Сочту за честь иметь в команде умного человека! Простите, забыла представиться - Люси Кромвель. Не переживайте, не родственница и не однофамилица, хотя школьные директора в Ирландии всё равно ходили по струнке. На апелляциях очень помогало. Как хорошо, что меня сняли с апелляций работать с беженцами - они поадекватней. - Спасибо, мэм, - робко пожала протянутую руку Симолинь. - Я Анна... родственница... - Андрея Симолиня? - поправила Кромвель очки, в очередной раз сползшие с вспотевшего носа. - После современного миграционного права на всю жизнь в печёнках засела эта фамилия. Симолинь грустно кивнула. Кошки, спугнутые задорным смехом, наточили когти и теперь заскребли на душе с новой силой. - Да, но это ничего не значит. Последние годы я жила в другой семье, в другой эпохе, закончила университет Всеобщего корпуса... простите, вы говорили, что корпусистов здесь не любят! - Ой, бросьте! Это наша постоянная служебная шутка, вы привыкнете. На самом деле, мы сотрудничаем с Корпусом во многих эпохах, но господь мой Локк, с какими некомпетентными снобами нам приходится работать! Взять хотя бы гауптфрау Куно - что называется, диплом в верхней эпохе дали, а мозги дать забыли... За следующий час Симолинь узнала, как увлекательна и разнообразна бывает служба Её Величества: как австралийские каторжники подкидывают социсследователям в рюкзаки тарантулов; как школьные инспекторы из верхнепериодных делят гауптвахту с надравшимися в честь мидуэйской победы солдатами; как медсёстры из Всеобщего корпуса переводят на викторианских сирот пенициллин, хотя им трижды говорят поставить детишкам тест на туберкулёз; как директрисы девичьих пансионов гордятся тем, что ни одна из их учениц не поступила в университет и как белогвардейские юнкера из союзных Британии частей любезно предупреждают: "Прошу пардону, барышня, сейчас будут стрелять-с!". - Вы и из России эвакуируете? - В этом году начали: Форин Офис долго запрягал с договорённостями. Потому и набрали людей из России и ближних к ней стран на месте: тех, что своим ходом эмигрируют, гуманитарная работа обычно не интересует. Особенно работа со средне- и нижнепериодными беженцами, а их сейчас очень много. Вы, кстати, говорили, кажется, что учились в другой эпохе. Вы про какую именно? По спине Симолинь пробежал холодный пот. "Правду говорят: язык мой - враг мой. Впрочем, рано или поздно мне пришлось бы в этом признаться, если мне нужна эта работа". - Я родилась в 1889 году, мэм. В 1906 году окончила гимназию в Петербурге. - Гимназию? Боже, как хорошо, - лицо Кромвель засияло улыбкой. - Нам как раз не хватает людей, чтобы работать с молодыми беженками из первой волны: они хуже всех себя чувствуют после эвакуации. Нужно помогать им с документами, консультировать по работе, вести клубы и курсы. Вы французский знаете? - Конечно. Учила в гимназии, писала о колониях Бельгии в университете. - Просто шик - значит, в клубе всем будет комфортно. Клуб, клуб... Может быть, вы рисуете? Или поёте, или в шахматы играете? - До университета я играла на фортепиано. Правда, пару лет назад совсем забросила это дело. - Фортепиано - это вещь. Айтишников в Сити, как собак в Руанде стреляных, а хорошего музыканта, чтобы аранжировку для сериала сделать, днём с огнём не сыщешь. Тогда сделаем так: с девяти до трёх вы на документах в консультативке, а с трёх до семи - в фортепианном классе для детей. Потом, когда руки вспомнят навык, можете взять взрослых. Идёт? - Благодарю, мэм. Я согласна со всем. Когда я могу начать работу? - Завтра с утра. Где консультативка, вы знаете. И да - давайте без "мэм". Для вас я просто Люси. Идёт?