Удача - награда за смелость

- Неужели ничего нельзя сделать? Неужели мой Никки так и останется в грязном голодающем Перекопе? - седая женщина в износившихся митенках, единственном напоминании о родной эпохе, готова была разрыдаться. Желтоватая метрика, пестревшая буквами дореволюционной орфографии, дрожала в её руках. - Нечего было вашему Никки наших ребят убивать, - гаркнул не по возрасту грубым голосом юнец в заровской рубашке с благотворительной барахолки. - Не надо его сюда тащить. Припрётся сюда - в наёмники подастся, попомните моё слово, товарищ младший комиссар! Ни черта же больше не умеет, как пить дать. Бледные впалые щёки женщины стали пунцовыми. Резко развернувшись, она вытолкнула из тощего позвоночника очереди сероглазую украинку с кошкой в переноске. Переноска выскользнула из рук и звонко упала на пол. Кошка страдальчески завопила. Её протяжное мяуканье растворилось в нараставшем с каждой секундой гвалте измученных ожиданием и успевших возненавидеть весь белый свет эвакуантов. - Понатащат блоховозок из своих Нижних Пупырловок, а нормальные люди страдай от аллергии! - фыркнул коренастый мужчина с перевязанной рукой. - Это ты-то нормальный? - вскинула бровь девушка холодной скандинавской красоты, кутаясь в боа под стать эмигрантскому кабаре. - Изобразил из себя страдальца и удрал, поджав хвост, чтобы тут кофеёк на пособие цедить? - Чья бы корова мычала. Тоже мне, любимица народная - девица благородная! Я, между прочим, в столкновениях ранен был! С национальными гвардейцами! - С армейцами? - раздалось из дальнего угла зала. - Госпожа комиссар, вы слышали? Сволочь он комбатантская, а не эвакуант! Верните его взад, в его жирующую рубежку! "Интересно, какой гений британской мысли придумал не просто сгонять в одну кучу единопериодных эвакуантов всех взглядов и мастей, так ещё и мешать их с инопериодными?". Симолинь яростно ударила кулаком по кнопке микрофона. Визгливый ультразвук, расплывшись в наэлектрилизованном воздухе зала, резко ударил по ушам. Очередь испуганно встрепенулась и вновь сбилась в нестройный, но молчаливый рядок. - Уважаемые эвакуанты, соблюдайте порядок и уважайте друг друга. Чем меньше вы будете ругаться и мешать нам работать, тем быстрее мы обработаем ваши заявки. Спасибо за понимание. Кто-то из верхнепериодных попытался было буркнуть, что эвакуационная служба много о себе возомнила, но тут же был осажен остальными. Женщина в митенках вернулась к кабинке комиссара-сопроводителя и, причитая, принялась просовывать под стекло многочисленные бумаги: старую метрику, расчёт развилок, свидетельство об окончании военного училища, с боем выцарапанный через российскую эвакуационку наградной лист. Симолинь бросила на них тоскливый взгляд. "Развилочницы хвастались, что наш "Геродот" может с точностью до месяца определить по косвенным данным даты смерти пропавших без вести. Только какой в этом толк, если мы не можем их спасти?". Документы исчезли в металлическом блеске непрозрачного пакета с магнитной запечаткой. Женщина в митенках, исчерпавшая весь свой огонь жизни на сегодня, поникла. - Мои коллеги оформят ходатайство об эвакуации вашего сына на имя генерального прогрессиста. Мы сделаем всё, что в наших силах. - Сделаете, как же! То, что наша родня воевала, даёт вам право бросать их на произвол судьбы? Своих-то вы вытаскиваете, невзирая на статус - комбатант-некомбатант! Снова удар по кнопке микрофона. Снова спокойное - но уже вымученно-спокойное, на грани нервного срыва "соблюдайте порядок и уважайте друг друга". Снова глухой, но уже не мешающий слышать заикающуюся украинку ропот. "Люси хватило бы одного покашливания, чтобы их угомонить. Жаль, я никогда не стану такой же. Интересно, быть посредственностью даже на самой посредственной и монотонной работе - моя судьба? Или Александр Павлович был прав, а я недостаточно стараюсь, хотя для того, чтобы всего лишь стоять на месте, нужно бежать ещё быстрее, а чтобы чего-то добиваться - и вовсе лезть из кожи вон? Но как тогда добиваться успеха? Вернее, не успеха даже, а ничем не примечательной, размеренной и даже немного скучной жизни, от которой не останется даже наградного листа?". В груди проклюнулась давящая и тошнотворная пустота. Раньше её отгоняли приободряющие, светлые мысли. "Пускай мне досталась доля низшего звена в пищевой цепочке эвакуационной службы, пускай из сопроводительного отдела в аналитический пробиваются единицы, и то обычно из юристов, я остаюсь частью, хоть и маленькой, могучего механизма, который дарит людям жизнь. Новую, свободную, полную надежд жизнь. Разве это не повод для гордости? Разве это не лучшее, что я могу сделать?". Скандалы в очереди, истерики у приёмных окон, шиканье и недовольное ворчание "спасённых" каждый день разбивали эти утешения вдребезги. Поначалу у Симолинь хватало сил и терпения склеивать их снова и снова, осколок за осколком. "Разве я имею право злиться на эвакуантов? Они покинули то, что было им дорого, пережили трудный путь, чувствуют себя чуть ли не на обочине жизни. Им можно и нужно выплёскивать эту горькую ярость - только так они смогут со спокойной душой строить всё заново". С каждым днём, однако, сил становилось всё меньше, а вопросов - всё больше. Что эти люди смогут построить заново - не зная языка, не имея "современной" профессии, потеряв от нервного напряжения и послегриппозного тумана способность даже посчитать стоимость покупок в магазине - не то что быстро, нахраписто, с задором студента-достигатора пробиться на должность, где на них будут посматривать свысока, совсем как на неё в Высоком университете? И какая она в таком случае спасительница, если её работа только множит эвакуантские страдания? Стопка биометрических хрономигрантских паспортов, скользивших по ровной поверхности неизменно чистого аккуратного стола, редела, а очередь и не думала кончаться. Люси предупреждала, что ближе к июлю бедолаг под опекой службы Её Величества прибавится: в верхних периодах начнётся отступление, по нижним пройдёт засуха. "Не забывайте про новочеркасовцев, хоть они и капля в миграционном море". Это море хлёстко било холодными волнами, топило остовы привычной жизни и выматывало бесконечным штормом, во мраке которого не было заметно ни островка. Медицинский отдел с мая был мрачен, точно похоронное бюро: в инфекционном отделении "корона" мешалась с "испанкой", из "первички" не вылезали хирурги, а из зон долговременного размещения - травматологи. "Пуля ты экспансивная" и "холера ты ростовская" стали ходовыми ругательствами даже среди "канцелярок", как снисходительно-насмешливо называли сопроводительный отдел врачи, аналитики и боевые эвакуационисты. Даже развилочники - самые вальяжные, самодовольные и дорого одетые люди во всей службе Её Величества - и те вздыхали о "рабских условиях" и "пахоте днём и ночью", пока кто-то из первичной психологической не спрашивал, не соблаговолят ли благородные господа захлопнуть пасть и вернуться к работе. Паспортные карточки таяли на глазах, а непрозрачных пакетов в несгораемом ящике становилось всё больше. Кто-то не мог доказать, что отца-запасника или сына-срочника не призвали горячей южной зимой, и сразу писал ходатайство на имя главы генпрогрессистской службы. Кто-то полдня проводил за корпускулярно-волновым связным преобразователем, закатывая эвакуационным чиновникам советской оттепели истерики, по сравнению с которыми скандалы в зале документарного сопровождения казались чинными дипломатическими приёмами. Кто-то доставал документы через третьи руки, спустив на них пособие и оставаясь в долгу, но всё же надеясь на чудо. И от этого было ещё больнее. "Мы принимаем весь Юг российской Гражданки, обе демократические Украины первого интербеллума, советских отовсюду и понемногу и, наконец, верхнепериодных последних двух лет из того, что стало Соединёнными Южными Республиками. Даже если бы генеральные прогрессисты дожали Форин Офис, а тот согласился, куда бы мы дели негражданских жертв? Люси говорит, ещё немного, и мы превысим эвакуационную ёмкость, как оттепельный хаб. Позора тогда не оберёшься. Страданий зазря вытащенных из родных трясин - тем более". - Комиссар Симоли..., - прервал рассуждения звонкий, мелодичный голос, "замёрзший" на самой высокой ноте. - Аня? Ты? Вот это да! Боже мой, я думала, тебя во время наступления... Ну не будем об этом, главное, что всё хорошо! "Университетские знакомые здесь? Боже, только не это. Чувствую себя той самой отличницей из общепита в скверном анекдоте. А впрочем, разве у них положение лучше?". Симолинь подняла голову и оторопела: за стеклом кабинки сияла кипенно-белым форменным платьем Катя. Екатерина горнорождённая из рода Матуровых. Незавалимая Кардоном. Неопалённая летним прорывом с севера. Разбивающая последние иллюзии того, что эвакуационная служба была наградой и заслугой. Генеральная прогрессистка в свои чёртовы двадцать пять. - Добрый день, мадам. Что-то срочное для меня?