Перед грозой

      Тусклый свет магической сферы выявляет из темноты оранжевый дым, укутывающий кабинет в странные фигуры; Эмити кажется, что с потолка кабинета что-то капает, отчего невидимыми нитками напряжение завязывает её в тугой узел. За окном хлещет ливень, неразличимый в ночной темноте, но у неё в кабинете пока сухо и тепло. Приятно мягкая дрожь пробегает по телу, и Эмити узнаёт в этом отголоски того уюта, который раньше царил в родительском доме. Он туманом собирается снаружи и рассыпается, опадая с листьями; его смывают капли дождя, но Эмити понимает, что скоро будет хуже.       Может быть, с Луз будет не так плохо. Она трясёт головой, будто до сих пор веря, что это поможет; закрывает глаза и считает до семи, пытаясь вспомнить, кто её этому научил; перебирает воспоминания о книгах, пылившихся на полках в доме Луз — бестиарии, пособия по сольфеджио, учебники по психологии со странными картинками, — Эмити с трудом вспоминает, что на одной из них были изображены дети и какая-то женщина, — атласы по анатомии ведьм и шальная книга, представшая перед Эмити в обличии кулинарной. Эмити улыбается, думая, что на самом деле это была книга с каким-нибудь глупым любовным романом. Оранжевый дым сгущается, подобный туману снаружи.       — Такая деятельная, умная, — Эмити машет свободной от сигарет рукой, пытаясь рассеять что-то, что теперь уже давно мертво. Из папки «Абсолютно секретно» она достаёт досье Луз, ощущая странное недомогание от проносящихся перед глазами картинок-чувств, невероятно ярких и невесомых. — Всё-таки я была неправа. Она правда очаровательна, — она надеется, что Луз не смотрит на неё через фотографию прямо сейчас.       Она действительно пыталась бороться с желанием отвести Носеде специальный ящик в столе, но тщетно. Сейчас ей ни к чёрту ни борьба, — это самовнушение она так и не может одолеть, — ни кабинет без просто секретарши Луз Носеды.       Борьба — это пытки в бесконечных сырых коридорах, невыносимо шумящих ржавыми механизмами где-то внутри; чёртова Непреодолимая сила, кишащей плотью гадов извивающаяся где-то под горлом; глубина, разбросанная надменным ураганом и извивающаяся танцем неба в дрожащих руках; что-то на самом дне, что никак не растворится в песке, перемешанном с мутно-грязными стёклами.       Луз Носеда — что-то большее. Что-то большее, чем борьба или принятие, что-то более биолюминесцентное, чем медузы, навечно прилипшие к отражению. Что-то больше того, что готова понять Эмити. — Что такое Луз Носеда?       Она не может написать об этом: получится слишком дёшево-сладко, а Эмити терпеть этого не может. Она не может написать об этом, ведь тогда бы узнала, кто такая Луз Носеда. Что-то настолько же неизбежное, как пустая трата неба или время; что-то настолько же непонятное и всепроникающее, как это время, тихими волнами сочащееся через любовь, все миры и звёзды и всю благодетель; абсолютная истина, неоспоримая и недвижимая; руины, что величественнее всего, что Эмити когда-либо видела или увидит потом. Одна из трёх загадок.       Третий вопрос светло-мягким чувством расцветает на лице Эмити, и она не замечает, как вдыхает слишком много дыма; и в кашле можно узнать этот третий вопрос, как бы сильно Эмити его ни скрывала.       Эмити никогда не умела защищаться, только нападать.       Ураган без воздуха.       Оцепенение. Эмити понимает, что ей больше некуда идти. Эмити понимает, что Луз больше не с кем идти. Она не знает, но чувствует это.       Корабль не может идти дальше того, что волны позволят ему пройти. А Эмити никогда не умела защищаться. Как ударить поток воздуха, быстрее твоей памяти и тебя самой кружащего вокруг тебя назойливо-дорого? Дорого. Эмити не притворяется в этот раз, что не плачет. Иначе поступить она не может. Самое правильное решение — совершить самое запретное преступление. Преступить через себя, отдать себя в глубины без гарантий на выживание. Она понимает, что это неправильно, но она не умеет защищаться и больше не принадлежит себе. Она понимает, что будет сожалеть об этом всё время до и всю жизнь после, но это уже давно перестало играть хоть какое-то значение. Всё сместилось к одной абстракции, которую Эмити никак не может понять, к самой понятной и единственно верной части её жизни.       К самой понятной и единственно верной Луз. Идеальное досье; красные щёки напротив щёк скулистых, красноту которых Эмити так усердно скрывает магией иллюзии каждый раз, когда разговаривает с Луз. Она не может вспомнить, когда это началось, но это тоже не играет значения. Как и запах в её кабинете, но Эмити всё никак не может заставить себя открыть оба окна. Чувствуя, что опять запуталась, Эмити слабо рычит и вновь машет рукой в попытке развеять плотный дым вокруг себя. С интересом она замечает, что чем больше она борется с ним, тем сильнее он становится. Это не что-то, на что она может повлиять. Слишком поздно, хотя немного раньше она могла что-то поменять.       Стук тяжёлых капель ночного дождя о канцелярию возвращает Эмити в реальность. Она выпрямляется в кресле, хрустнув шеей и пальцами; бычок летит в мусорное ведро, но падает мимо. Она слышит смех, сотни раз эхом возвращающийся к ней от четырёх стен и миров внутри, и видит, как пальцы до белизны в костяшках цепляются за стол. Удивляясь резкости собственных движений, она поднимается с кресла и начинает танцевать, постоянно спотыкаясь и глупо смеясь над собой. Кого-то не хватает, и Эмити надеется, что это взаимно.       Она дрыгается вокруг дыма до изнеможения, борясь со сном сидром, своим холодом прожигающим ещё больше дыр где-то в груди. Эмити хохочет, думая, что через её грудь можно будет увидеть всё пространство позади неё. Эмити краснеет, думая, что Луз будет смотреть на её грудь, и начинает смеяться ещё больше, пытаясь заглушить глупые мысли в глупое время про глупую Эмити Блайт, глупо трясущую конечностями…       Она давно не хотела чего-то настолько сильно, как и давно не сомневалась так в чём-то. Какое-то неприятное воспоминание неясной тенью мельтешит где-то рядом, но Эмити всё никак не может поймать его взглядом; она всю оставшуюся ночь проводит в размышлениях и попытках вспомнить что-то.       Она так и смогла заснуть. Доставая четвёртую за день сигарету, она, слабо упрекнув себя, встречает рассвет; Рассвет встречает её Луз. — Эмити, приветики! — она кидается к Блайт повиснуть на плечи, но та лишь уклоняется; немного погодя, она, поняв, наигранно улыбается. — Твои дедуктивные способности стали даже хуже. Удивительно, — она вспоминает, что говорила что-то похожее Луз, и эта мысль напрягает её больше, чем вторжение Боши. Она хочет говорить Носеде что-то… уникальное? Что-то особенное. — хотя, казалось бы, куда ниже… — А что именно неправильно? — «Луз» легла на стол, потянувшись. — Она обычно приходит к тебе с цветами? А, ну конечно! Она приносит… — Пошла нахуй, Боша, — Эмити перебивает её и пускает в себя больше дыма, чем обычно, а выдыхает ещё дольше. — Хорошо, — и «Луз» садится в кресло Эмити. Довольная своей провокацией, она улыбается, ожидая реакции; довольная красивым небом, Блайт пытается убедить себя в том, что она действительно думает об этом, а не о том, как бы убить Бошу. — Боша, это мой кабинет, — Эмити раздосадована на себя за то, что ведётся на что-то настолько лёгкое, но не может определить, что именно заставляет её сердиться. — Это примут за самооборону. — О, так вот что я упустила! — «Луз» чертит синий круг, и в её руках появляется плётка. — Ты усердно обороняешь свой кабинет от секретарши, — Боша вскидывает бровь, мерзко ухмыляясь, и Эмити замахивается рукой, но не может довести до конца. Она выглядит, как Луз. У неё голос Луз. — Боша, тебе меня уговаривать не придётся, — Эмити рычит, пытаясь скрыть своё застывшее нападение. Она выглядит, как Луз. У неё голос Луз. — А, то есть это Луз обороняет, — противный смешок, и кулак пронзает воздух. Иллюзия. Блайт упрекает себя за то, что забыла трусость Боши. Конечно она не стала бы появляться перед ней во плоти. — Как у вас всё… — Пошла прочь! — она не сдерживается и, надрывая голос, кричит в пустоту, которая становится ещё менее одушевлённой.       Тело расслаблятеся, и Эмити садится на стол; бычок летит в окно, но утыкается в стену, оранжевым пеплом оседая на полу, сползая по стене. Через прозрачные капли дождя она разглядывает тусклое солнце на тусклом небе. Она тянется за пятой сигаретой, но её отвлекает открывающаяся дверь.       Опять Боша. Эмити яростно стонет и, стремительно сократив дистанцию, хватает иллюзию Луз за воротник, чуть ли не поднимая над землёй. — Ещё раз зайдёшь в мой кабинет, и я… — глаза. Это не Боша. Она только что чуть не убила чёртову Луз Носеду. — Извините, Носеда, я случайно. — Всё в порядке, не… волнуйтесь? — «так глупо. Такая элементарная манипуляция, а я так легко повелась на неё. Неважно». — так мне можно войти? — А? Да, конечно можно, — Носеда садится в своё кресло, а Эмити так и остаётся возвышением над ней и столом, погружённая в свои мысли.       Она даёт слабину. Боша заметно поплохела в подколах, но и она стала слишком сильно реагировать. А всего-то надо лицо Луз, чтобы вывести Эмити из себя.       Ей становится лишь хуже. Она знает, что им надо это сделать, и если бы она была одна, то сделала бы уже давно, но из-за Луз всё по-другому. Оправдание, согласно которому одна она это сделать не сможет, уже не работает, и Эмити понимает, что дело не в событии, а в Носеде. Но она никак не может обдумать это, найти причины или какую-то связь между происходящим с ней и её секретаршей. Если она и начинает задумываться об этом, то чувствует себя ещё херовее. Она придумывает, что не берёт Форда или кого-то в его роде, чтобы тот не пострадал, но это бы значило, что кто-то значит для Эмити больше, чем Луз.       А это не так. Она уже расставила приоритеты, хотя и не заметила, как и когда. И Луз приоритетнее всего. Но поэтому она и нужна Эмити. Она огорчённо думает, что тем, кто тебе дорог, иногда приходится переживать чужую боль. Она не может думать плохо о том, что Луз ей дорога. Она не знает, как нужно об этом думать и стоит ли думать об этом вовсе?       Может быть, с этим лишь осталось смириться и жить дальше.       Хочется что-нибудь сжечь.       Но она не может избить это, не может сжечь или взорвать. Она могла сделать это в самом начале, но сейчас чёртова Носеда слишком близко. И Эмити не понимает, почему Носеда не такая уж и чёртова сейчас.       Носеда теперь не чёртова. Луз — дикий танец дыма, сдувающий светила с небес; сладкие помехи в эфире, неуловимые, недосягаемые — запри Луз в комнате без дверей или окон, и обнаружить её внутри не удастся; что-то настолько же эфемерное, насколько и могущественное; почти незаметные волокна дыма в стальных лёгких — Эмити пытается дышать, но получается без хрипов, только когда она рядом; самое светлое в самом тусклом. Самое светлое в Эмити.       Что-то сияет теперь. Расплавленная сталь растекается внутри, испепеляя всё на своём пути, чтобы переродиться, чтобы Эмити смогла трансмутировать её во что-то действительно новое. Эмити не может знать всего; она предпочитает концентрироваться не на том, что происходит с ней, а на том, что она делает, и сейчас Блайт разрывается от желания утонуть в раскалённой нежности или поделиться ей с её секретаршей.       С этими мыслями становится лишь больнее от того, что они должны сделать.       Это просто. Закономерный результат их действий, закономерный результат событий, которые происходили рядом или благодаря им. Своеобразный финал; снятие масок. Эмити понимает, что её треснула в тот самый момент, когда она увидела книгу про Лазуру у Луз дома. Она удивляется, с какой искренностью Луз была с ней несмотря на то, как сильно она пыталась защититься, занять позицию выгоднее, обдумать.       Но Эмити никогда не умела защищаться, лишь нападать. Уничтожать, предотвращать, но сейчас не получается. У Эмити не получится предотвратить Луз, не получится закопать эти слепящие искорки, блестящие на все кипящие острова всякий раз, когда Носеда улыбается.       Эмити ловит себя на осознании того, что ей не хочется предотвращать это, хотя она до сих пор не до конца может признаться себе в том, насколько Луз важна для неё.       Потому что она не понимает.       Появившаяся из ниоткуда и идущая в никуда, чахлая и наивно-глупая. Она не понимает, почему не может думать так про Луз дальше. Такие мысли вызывают отвращение, длинными пружинами раскручиваются поперёк горла и впиваются в податливую ткань; разворачиваясь внутри, они капают внутрь, и Эмити невольно начинает царапать свою шею. — Мисс Блайт? — ей кажется, что она что-то слышит кроме шума механизмов, но понимает, что ей лишь кажется. Она чувствует, как масло течёт по её шее, забрызгивая мундир и руки, и, предвкушая скрежещущую расправу, надавливает ногтями сильнее, с большим усилием улыбаясь. — Мисс Блайт!       Боль. Очень больно. Эмити шипит, ощущая, как в руку бьют тяжёлые капли крови. Её крови. Она чувствует, как покрывается испариной. Луз. Луз Носеда. Эмити хватает её за плечи, внезапно ощущая себя в панике. Не знающей, что делать. Это пугает её больше всего, но ей сложно думать о чём-либо, кроме секретарши, которая судорожно вырисовывает мягкими пальцами какие-то узоры у неё на шее. Она улыбается, думая о том, насколько же Луз странная. Больно. Будто воздух попадает в артерии, переполняя дрожащее и внезапно хрупкое сердце, заставляя Эмити кашлять. — Мисс Блайт, как Вы? — синий свет слепит её, и она отворачивается, жмуря глаза и скалясь. — Эмити! — Что? — всё сыпется вокруг неё, и ей с трудом удаётся разглядеть Луз среди плывущего мира и плывущую среди её лица кровь. — Что произошло? — Ты… — Блайт слышит всхлипы. Всё прояснятся, когда она ощущает влагу на своём плече. Она слабо усмехается, понимая, что наделала, и обнимает Луз.       Она не знает, как утешать людей, и просто делает ей то, что подсказывает интуиция: крепко обнимает и шепчет что-то наверняка глупое и несуразное. Чувства. Это не про Блайтов, не про договоры.       Луз Носеда — не что-то, что Эмити знает или когда-нибудь знала. Но ей очень хочется узнать про Луз больше. Странные вопросы всплывают в разуме один за другим: попадала ли Луз когда-нибудь в пожар, какой у неё любимый цвет, что ей нравится из еды, почему в чае нет сахара.       В её жизни внезапно появляется большое количество сюжетных дыр, и Эмити теряется. Она не знает, что делать дальше, как всегда было раньше. Её будущее материализовывалось ей с поразительной точностью. Дослужиться до центуриона, легата, потом стать приближённой императора. В лучшем случае — стать императрицей.       Она не может добавить в этот план Луз, но не может действовать без неё. Капкан захлопывается вокруг её горла, лязгая металлом о другой металл.       Нежданно-негаданно Луз стала центром. Центром упорядоченности, вокруг которого крутится такой беспокойный и неорганизованный мир Эмити. Солнцем, вокруг которого она ходит кругами.       Из мягкого серебра она падает в золото, танцующее и дающее жизнь. Слишком поздно. Она никогда не вернётся к тому, как всё было прежде. Но это не волнует её, пока они сидят в кресле Блайт, обнимаясь и — Эмити надеется, — не тревожась ни о чём. Они тратят слишком много времени впустую; это глупо; они даже не обсудили произошедшее. Много подобных мыслей приходят ей в голову, но они остаются лишь песчинками под высокой волной, через которую можно разглядеть звёзды.       Она всегда была такой слабой или это из-за Луз?       Она слабая?       Ноги затекают — Эмити села не очень удобно, чтобы устроить рядом Луз. У неё возникает желание закурить, но она с некоторым усилием справляется с ним, чтобы остаться с Носедой. Правильно. Это ощущается правильно. Эмити чувствует, что так всё и должно быть. Вся жизнь нужна была для этого.       Она прикрывает глаза, тщетно борясь с сонностью. Бессонная ночь даёт о себе знать, и Эмити проваливается с Луз в кресло, выравнивая дыхание.       Но ей не дают уснуть ночные мысли. — Луз? — Да? — Прости за то, что я чуть не выдрала себе сонную артерию. — Не извиняйся, — Эмити не может понять по шёпоту Носеды, засыпала ли она или нет. Надо сказать об этом. Надо сказать о том, что они будут делать этим вечером. Но у Эмити не получается. — Луз, у тебя появилось ещё одно желание, — она чувствует, как секретарша улыбается, и её губы тоже расплываются в глуповатой улыбке. Она чувствует, что Луз почти ответила, но не решилась сказать это что-то. — Мы будто играли в карты, и ты постоянно проигрывала, — слабый смех заполняет кабинет. — Если бы мы играли в грагби, то ты бы нарезала сейчас круги вокруг канцелярии до самой ночи. — Скучное желание. — Если бы тебе предлагали сжечь весь лес до тла, ты бы воспользовалась этими желаниями, чтобы не делать этого? — она ощущает, как Луз напрягается. Луз медлит с ответом, и Эмити только сейчас понимает всю абсурдность её предложения. И как она только умудрилась решить… — Нет, — тучи сгущаются. Эмити чувствует запах дождя. — Нет, я бы не воспользовалась ими. — Тут не очень далеко лететь, — обе не хотят вставать, но понимают, что дальше можно идти только так. — Веди.       Они летят в полной тишине, нарушаемой лишь влажными потоками ветра. Эмити ощущает на себе редкие холодные капли, которые, въедаясь вглубь, оседают ржавчиной где-то в сочленениях. Скрежет становится всё невыносимее, но она не может заговорить с Луз. Слишком поздно. Они летят навстречу садящемуся солнцу. Навстречу концу.       Эмити забывается. Берег, смерть, жизнь. Время.       Скалистый берег и трава. Много травы, кустов и деревьев. Она давно не была там.       Чем дольше её там нет, тем больнее туда возвращаться. Ожидание сдавливает её, она не может подобрать удобную позу для полёта, и шестерёнки замирают вместе со всем остальным миром. Она только сейчас понимает, что они ослабляли её боль. Теперь, когда даже ржавчина рассеялась в пыли берега, ей больнее всего. Больнее, чем было за все эти годы, что она жила, смирившись с трагедией. С прошлым.       Это никогда не было прошлым. Она думала, что ураган прошёл, но на самом деле кружилась внутри него всё это время. Всё то время, что она работала на императора, всё то время, что она училась, всё то время, что она была с Луз, её метало из стороны в сторону этим самым ветром, что сейчас так силится сбить её с палисмана.       Дальше ничего не будет. Не будет берега, не будет кошмарных снов, не будет бешеного скрежета рычагов и стальных пластин. Конец.       Будет спокойствие. Мечты. Луз.       Столько разрушенных мыслей ей потребовалось, чтобы вернуться. Столько времени, чтобы набраться сил на возвращение. Столько Луз.       Они садятся. Берег. Река. Эмити сидит на высоком берегу, слушая её журчание и свесив ноги вниз. Небо становится мутно-серое, но оно всё равно ярче холма и деревьев, что растут на нём. Эмити знает это место. Она постоянно слышит его где-то на задворках своего разума; оно яростно стучит в двери, стены, бьётся в попытках сломать их и затопить всё внутри. Оно капает всегда из разных мест, и у Эмити не получается защитить себя. Эмити не умеет защищать — только нападать. Она кричит угрозы и проклятья, которые звучат не соответствующе; будто что-то совсем иное, что так долго рвётся из горла Эмити, она испепеляет и небрежно раскидывает по всей округе, чтобы показать всем: «мне всё равно»; она бродит по одним и тем же затопленным коридорам, пытаясь не обретать сознание до тех пор, как не дойдёт до конца; пускает внутрь свет, но не видит его.       Она устаёт. Руки ломит, и они больше не в силах держать голову; позвоночник вспыхивает внутри яркой болью, но она быстро проходит — янтарь шёлковыми линиями проходит вдоль, успокаивая чувства, отбирая чувства; она не может держаться и падает на землю прямо поперёк дорожки. Чёрные ветви нависают над ней, закрывая часть неба. И она эту часть больше никогда не увидит, как не увидит и лягушек, и деревьев, и того, кто был за ними. — Эмити? — Луз сидит вместе с ней. Только Луз. Никого больше здесь не было уже, может, не один десяток лет. — Я не была уверена, что меня одной хватит для того, чтобы сжечь это всё, — она правда не хочет, чтобы Луз делала это, но не может остановить себя.       Они становятся рядом. Эмити глубоко вдыхает и чертит палисманом половину круга, ожидая ответа Луз. Та, хоть и немного погодя, но дочерчивает круг.       Но Эмити не может начать. Это слишком спонтанно, слишком необдуманно, слишком рисково. У неё не получится, у них не получится. Не нужно было это начинать.       Из круга вырывается фиолетовый огонь. Треща на зелёных-зелёных листьях, он перебрасывается на кору, на кустарники с растущими на них ягодами…       Пустота. Эмити думала, что она будет чувствовать что-то больше, сделав это.       Стремительно растущую пустота.       Она надеется, что ей просто надо больше времени, чтобы ощутить изменения, чтобы почувствовать, насколько сильно всё поменялось.       Может быть, ей надо быть одной.       Может быть, она слишком много отдаёт Луз, отчего ей не хватает сил почувствовать что-то для себя. Дым вьётся с законченной жизнью вверх.       Эмити достаёт сигарету и, начертив маленький кружочек в воздухе, поджигает её тем же фиолетовым пламенем, что сейчас бушует в лесу.       Конец.       Берег. Рассвет или закат — неважно. — Хорошо горит, — меланхолично замечает Эмити, неотрывно смотря на растущий огонь. — Наверное, — это был не их выбор. Это уже происходило, и они никак не могли сопротивляться. Закономерный результат их действий сейчас убивал километры леса и, может, его обитателей, но они уже не волнуются об этом.       Эмити волнуется о том, что в последнее время стало подозрительно больше Луз.       Луз волнуется о том, что в последнее время стало подозрительно больше Эмити.       Они обе понимают это. — И… — Ага, — Эмити прикрывает глаза, ощущая странную усталость. — Пойдём в Ртутную Саламандру? — Эмити могла бы увидеть, что Луз смотрит на её руки. — Там скучно будет, — Эмити поднимает веки и понимает, куда Луз смотрит. Блайт вдыхает дым в губы Луз; Носеда кашляет, и Эмити смеётся. — Можем ко мне домой. — Давай.