Перед грозой

      Она просыпается не дома. Дома нет, когда она приходит в себя после спокойного, но короткого сна; его нет, когда она всматривается в блеск в далёкой темноте, в мерцание то ли драгоценностей, то ли чьих-то безумных, жаждущих глаз; его нет, когда она вслушивается в едва уловимое, но тяжёлое дыхание в темноте, принадлежащее чему-то испуганному или яростному, придавленному или сгорающему; его нет, когда события этой ночи всплывают в её памяти выцветшим золотом, чей ослепительный блеск терзает глаза, не давая ей возможности передохнуть, набраться сил, чтобы дальше смотреть на него или пытаться найти это яркое.       Дома становится немного больше, когда она, встав с кресла за столом, идёт на источник колоссального дыхания, манящего, зовущего её, и разглядывает в предрассветной темноте зелёные волосы. Ей кажется, что вот-вот они засветятся во мраке. Почти привычно — Луз слабо усмехается этой мысли, боясь издавать звуки, — мир, некогда бывший таким величественными и ярким, рассыпается, раскалывается в тусклые осколки, тонущие в бесконечно скучном и несуществующем пространстве, эхом отскакивая от чего-то, что когда-то могло бы там существовать… И в пустоте появляется она. Луз была так близка к тому, чтобы узнать, как представлять пустоту, отсутствие существования, когда в бесформенной жиже борьбы за жизнь с принятием и смирением появилась она. Слепящая, зелёная, возвышающаяся над осколками канцелярии, Эмити определила место Луз в новом мире.       И Луз точно нет дела до того, что в этом мире её судьба не принадлежит ей.       Ей нет дела до того, что она стоит, лишь пока держится Эмити, как нет дела и до тонких, но бесконечно прочных и острых нитей звёздного металла, который вплетается в неё причудливыми узорами, не позволяя отойти от кабинета, заполненного оранжевым дымом. Но Луз не хочется уходить. Зачем ей уходить, если за пределами её ожидает только бесконечный лабиринт без выхода, стены которого всё слабее мерцают отражением?       Луз настолько ближе к жизни, насколько близка к отсутствию. Она стала такой хрупкой, встав на плечи Эмити — Блайт поправит их, и нет больше ни Луз, ни её жизни, ни чего-нибудь, что могло бы доказать, что она существовала. Воспоминания, люди, — она горько-шутливости поправляется на ведьм, — события, пролитые в трещины в земле, рассыпаются, плавятся под безжалостными лучами солнца. Но она сейчас может тронуть солнце. Протянуть руку — та истлеет, опустеет пока незнакомой болью, но коснётся солнца; обнять — и свет испарит Луз, оставив скитаться жалкой пылью по жестоко бездеятельным просторам мира, но оставив. Луз живёт ей, и — она очень усердно пытается убедить себя в этом, — когда Эмити уйдёт, она будет теплиться бесконечными радиопомехами её голоса. Она благословляет все известные и неведомые ей силы ей за то, что они дали ей именно её, такое острое и бурное солнце, ощущая теснотой в горле мысль о том, что дело не в Эмити. Не конкретно в ней, а в необходимости Луз вернуть себя, опираясь на кого-то извне.       Так было всегда?       Она пытается отряхнуться от мерзких мыслей, сосредоточившись на Эмити. Она спит прямо в мундире, покоясь на своей кровати на спине. Луз разглядывает руки с длинными пальцами, на костяшках которых бледнеют следы кровоподтёков; отрывисто вздымающуюся грудь, будто сотрясающуюся кошмарным видением или болезнью; острое и до странного правильное лицо с до странного правильными скулами; глаза, недвижно уставившиеся в потолок. Она не спит. Холодок пробегает от рук Луз до её горла с пониманием того, что Эмити всё это время не спала.       Луз ощущает где-то на задворках разума ждущую своего момента пустоту вперемешку со страхом и нетерпением. Луз думает, что Эмити так же чарующе могла бы быть и разрушением, лишением. Вспоминает, что Эмити — чарующее разрушение, лишение. Вчера. Вчера Луз помогла ей сжечь половину леса «Тайтнфол», одного из самых больших и важных лесов всех кипящих островов. Луз надеется, что их не хватило на много деревьев, но губит эту мечту воспоминанием о силе, о невероятной божественной силе, которая непреодолимым фиолетово-зелёным светом расцвела справа и где-то внутри и, быть может, продолжает цвести на останках некогда кишащей жизни, что так же, как и Луз, не смогла вынести этого всепоглощающего, всемогущего солнца, неуязвимого и неизбежного, неотвратимого, как почти удушающая сухость, распускающаяся перед надвигающимся штормом, перед сильной грозой, которая успокоит ледяными каплями и кошмарными громыханиями молний измученную землю, ещё недавно такую живую и постоянно дышащую, полную сил для чего-то нового и вечного повторения благословлённого зарождения. Чем больше Луз об этом думает, тем меньше ей кажется эта трагедия — лес постепенно превращается из великого утверждения жизни в хаотично извивающееся в уродливом танце уродство, растущим шрамом распластавшееся на измученном теле Титана.       Луз глупо хихикает: — У Эмити в роду наверняка были титаны, — и, произнеся глупую мысль вслух, заливается смехов ещё сильнее, безуспешно пытаясь подавить его. — Не уверена насчёт этого, — Луз замирает. Она различает в темноте, как ранее идеально недвижимая фигура Эмити Блайт приподнимается на кровати, устало и как-то уязвимо потирая глаза. — но, как мне кажется, я несколько низковата для таких заявлений. — Ну, ты… — уязвимость. Луз почти чувствует её своей кожей, наверняка резко похолодевшей. Неправильно сказанное слово — и останется лишь вариант с бесконечными волнами памяти, единственно порождающими сознание. Но Эмити молчит. Может быть, отходя от сна или его отсутствия или даже пребывая в тех же сомнениях, что покрывают Луз холодной испариной. — самая высокая из знакомых мне ведьм… — Даже так? — Эмити неожиданно бодро поднимается, чуть ли не вскакивает с кровати, и создаёт сферу, которая мягким белым светом заливает их лица. — Пойду скажу огромному трупу об этом. — Можно меня не упоминать? — её голос слабеет, но это вызывает мягкую улыбку на остром лице Блайт; Луз улыбается, засматриваясь на неё и уже не обращая внимания на то, что лицо становится теплее.       Эмити подходит к столу и берёт в руки письмо в красивейшем конверте из всех, что Луз когда-либо видела; устроившись удобнее на столе, она вертит конверт в руках, и Луз замечает, что печать разбита. — Это мой отец. Он скоро приезжает сюда, — Эмити выглядит задумчивой, и Луз чувствует, как она отходит из реальности в готические своды памяти. — Он обычно пишет, что хотел бы меня увидеть, но большую часть своего пребывания здесь он проводит в заброшенных шахтах за изучением каких-то подземных животных. Он их любит, что поделать, — жалоба звучит слишком тепло для жалобы, и Носеда чувствует что-то в Эмити, что никогда раньше не находила.       Может быть, она не знает, что именно.       Может быть, боится.       Она не понимает, зачем Эмити рассказывает это, но ощущает, что прикасается к чему-то бесконечно важному и священному. Луз чувствует доверие.       Доверие, которое со вчерашнего вечера преследует их. Глупо скрывать что-то от человека, с которым вы совершили жестокое преступление, верно? Луз одновременно надеется на то, что Эмити понимала это, и боится этого. Они не обсуждали это прямо, не проговаривали произошедшее у реки; Луз не выясняла, для чего это было нужно, если не только лишь для утверждения этого доверия, а Эмити, наверное, и не захочет больше говорить об этом.       Но Луз не нужны эти чёртовы разговоры про причины, про корни и их последствия, про теории и прошлое. Не у всего есть причины. Не у всего должны быть причины.       С Луз такого никогда не случалась, но немой вопрос виснет над ней: «Иногда такое случается»?       Даже если бы Луз захотела обдумать это глубже, попытаться объяснить происходящее, она бы не смогла сейчас. Не тогда, когда рядом Она. И Луз знает, что будет бежать от объяснений, от обобщения, категорий и анализирования. Ей всегда было трудно оперировать этими абстракциями, особенно когда они касались чувств.       Эмити — это чувства. Чистые настолько, что почти опустошены, правильные и незаменимые, невоспроизводимые. Луз больше не чувствует что-то кроме Эмити и её отсутствия. Радость, воодушевление, надежда, стремление, забота, — Эмити; давление, тьма, тревога, неясные беспокойства — необходимость сократить расстояние, обжечься, исчезнуть, но увидеть или даже прикоснуться снова.       И Луз не хочет в этом разбираться больше того, что она и так понимает.       Луз всё больше ощущает себя дома, но пытается не концентрироваться на этом ощущении.       Будет больно.       И она снова даёт Эмити поглотить себя. Блайт закуривает, ложась на стол, и воспоминание слабой надеждой цветёт в Луз, пуская слишком влажные корни в её ноги.       Носеда давно не их хозяйка.       Надежда ведёт её к столу, и Луз садится на его край, осторожно, боясь спугнуть, поглядывая на Эмити, безмятежную и почти не обращающую на свою гостью никакого внимания. Луз гадает — оттого ли это, что ей всё равно, или оттого, что она привыкла к ней?       Так они и встречают рассвет — оккупировав стол, погружённые в уютное молчание и дым. Они обе понимают, что пора идти, но встречают первые лучи, не шелохнувшись.       Тяжёлые серые тучи медленно плывут по небу, гонимые слабым, но свежим и холодным ветром; улицы удивительно опустошены. — Слышала про штормовое предупреждение? — Луз пытается начать разговор, начиная ощущать молчание странным и неприятным. — Нет. И что же там говорят? — Высокий Туман скоро будет и даже снег пойдёт. Заставят сидеть по домам, — издалека доносятся весёлые крики детей; какие-то птички сидят у кормушки. Луз не чувствует, что справилась, но ей кажется, что Эмити всё равно. Она гадает — всё равно ли ей на неё или на Высокий Туман? — Если честно, у меня он будет первый. — Ничего интересного, в самом деле, — Эмити пожимает плечами, вылавливая воспоминания. — Главное, когда приходит туман, не застрять с кем-нибудь невыносимым. Шансы на выживание резко ухудшаются, — она улыбается и умолкает, погружаясь в свои мысли. Луз надеется, что Блайт обдумывает, с кем остаться в этот Высокий Туман.       Луз надеется, что Блайт останется с ней в этот Высокий Туман.       Канцелярия выглядит будто тоже встревоженной надвигающимся штормом, и Луз гадает, насколько живо это здание? Если живо, то целиком или элементами? Жив ли кабинет Эмити? А кабинет Марка Форда?       Она ментально извиняется перед Эмити за то, что помянула чёрта. — Мисс Блайт, Луз, рад вас видеть! — в коридоре из ниоткуда материализуется опцион, приветливо улыбающийся коллегам. — Привет, Фо-о-о-о… — Луз опешивает, поднимая взгляд на голову Марка. В белой шевелюре появилась одна тускло-синяя прядка, выбивающаяся на лоб. — Уау, Форд. Я и не думала, что Вы заставите меня испытывать больший, чем уже был, стыд от общения с Вами, — Эмити полупрезрительно-полушутливо улыбается. — За что? — его голос звучит чуть ли не по-детски обиженно, и Луз, похихикав в кулак, притворяется, что кашляет. — Это же наследственное! Не хочу я деньги тратить на то, чтобы скрывать свой натуральный цвет! — он наигранно серьёзно поправляет волосы, оскорблённо поджав губы. — Придётся, Форд, придётся, — Эмити заходит в свой кабинет, и за ней следуют секретарша и опцион.       Кабинет Эмити Блайт. Луз чувствует себя почти дома. Место, успевшее стать почти родным, встречает её своим постоянством — лёгким запахом мёда огненных пчёл, будто поддерживающим стены и само естество святыни. Хотя он и был почти невидим, но его тут было много — поставишь баночку с формалином на стол, и через день-другой в нём будет плавать некогда опаляющая пчела. Луз нетерпеливо чуть ли не прыгает на своё кресло, погружаясь в тёплую привычность. — А я к вам не просто так… — Да, Вы нас уже повеселили, Ваш долг исполнен, — Эмити садится напротив Луз, и Носеда ловит на себе её взгляд. — Вы, наверное, наслышаны о грядущем Высоком Тумане, — он осторожно поднимает бровь, чтобы удостовериться; получив немое согласие, он продолжает: — И я предлагаю вам остаться в канцелярии! Не бойтесь, я не буду мешать вам долго. Посижу минут двадцать и уйду к Пеш. Ну, что думаете? — Луз хочет ответить, но не сдерживается и срывается на хохот при виде синей пряди; Форд ищет поддержки в Блайт, но та лишь молча подпирает рукой лицо, прикрывая губы. Марк уверенными шагами идёт к двери. — Униженный и ненужный, я ухожу.       Они остаются в тишине, в их особенной, неповторимой тишине кабинета Блайт. Луз улыбается, сонная и пригретая креслом, обещая себе, что через десять минут приступит к работе. Она почти засыпает, когда слышит её шаги.       Одиночество отрезвляет, и Луз, цепляясь за его холод, просыпается, пододвигая к себе стопку бумаг. Смирённый вздох, и Луз читает первую жалобу.       Необыкновенная лёгкость сопровождает её во время работы, и через два часа её щёки уже немного побаливают от улыбки, всё это время освещающей кабинет.       Она думает, что это счастье.       Она всё же нашла его спустя столь долгое время. Счастье — этот кабинет с этими удобными креслами и внимательными кошками; неизменные встречи в коридорах с Фордом; постоянность, сопровождающая Луз из канцелярии до самого её — теперь уже не всегда её, — дома; когда-то разрушенные, но сейчас возвращённые к жизни и окрылённые мечты перед сном; уверенность в том, что делать дальше, и небывалая жажда следовать этой уверенности; время, не обжигающее, но мирно свернувшееся у Луз на плечах; ощущение, что она снова может контролировать что-то, направлять свою жизнь, жить, не оборачиваясь на руины, кости которых впитываются в землю и питают таящееся глубоко внутри зло; Эмити Блайт.       В её умиротворённое счастье вторгается Мартин. Она удивлена увидеть его; заметив, что тот движется к креслу Эмити, Луз шикает, и тот, опомнившись, встаёт рядом с Луз. — Прости, что отвлекаю тебя от работы, — Мартин выглядит плохо. Над гораздо большими, чем обычно, синяками она видит глаза, полные скорби. Красной горечи. В её глазах щипает тоже. — но это действительно очень важно. — Что именно очень важно? — она отводит взгляд от Мартина, пытаясь найти поддержку в кошках; те, как обычно, молчат, неотрывно наблюдая за кабинетом. — Ты же слышала, что произошло с нашим лесом, так ведь? — осознание трясёт Луз, но она давит в себе движение и замирает в кресле, вслушиваясь во внезапную опасность. — Кто-то поджёг его. И я хочу узнать, кто это был. Ты мне поможешь? — Я… — она не может отказать ему, как и не может замереть при опасности. Эмити курила. Кошки дрожат, и Луз судорожно вытаскивает из своей памяти песчинки оранжевого пепла, пахнущего завядшим мёдом и иссохшими пчёлами. Она не может позволить ему найти их. Решительность наливает её жилы силой. — Да, я тебе помогу.       Луз неприятно поражена видом разрушенного леса. За блеском янтарного золота скрываются ужасающие тени, крадущиеся среди смерти, сожаления и беспорядка, дымящиеся и потерявшие рассудок. Но янтарное золото не может остановить поток безобразия и осквернения, чем-то неприемлемым и потусторонним сквозящий через редкие остатки деревьев, чудом нашедшие силы, чтобы не упасть, и посеревшую землю. Неприятие и страх похоронили некогда благоухающее царство жизни и счастья за многими слоями проклятого пепла, который, будучи редко вздымаемым лёгким ветром, принимает формы самые ужасающие и непонятные, заслоняя собой скорбящее небо.       Разрушение пришло в это место и осталось здесь, став новым естеством вместе с грубым касанием смерти. Единожды встретившись с силой, это место стало её противоположностью — укутанное тёмным туманом и тяжёлыми каплями, шипящими об пустую землю, это кладбище вряд ли вновь узнает силу, что смогла бы оживить то, что так несправедливо было лишено чувств и существования.       За назойливым и яростным мерцанием солнца она не могла разглядеть истерзанную планету, безжалостно расколотую в мерзейшую пыль, лениво и бесцельно скитающуюся по пространству, в котором уже нет ни красоты, ни возможностей, ни путей.       Теперь, разорённая открывшимся ей знанием, она борется с мыслями о бессмысленности их с Эмити поступка, о том, что это страшное преступление против жизни нельзя оставить безнаказанным. Сколько лис и ворон было убито здесь, сколько было заперто среди пылающих крон и попыток найти выход? Луз пытается утешать себя мыслями о том, что они сожгли не весь лес, а где-то половину или чуть больше, но это не помогает. Истошные вопли встают перед ней образами страдания, и она пытается не обращать на них внимания, но все попытки отстраниться от сдавившей её тьмы лишь погружали её глубже в обесцвеченную твердь, неизбежно сыпящуюся под каждым шагом, даже самым лёгким и почти что несуществующим. — Итак, что ты собираешься делать? — Луз не хочет ни говорить с ним, ни делать что-либо ещё, но она больше не может вынести это отсутствие. Не сегодня. Не так. — Растения. Я чувствую, что они знают, кто это сделал, и я заколдую их на отслеживание улик, — он пожимает плечами, рисуя круг в воздухе. Тонкая струйка травы выстраивается в линию, и они идут за ней. — Наши «детективы» до такого не додумались, а на императорских я полагаться не хочу, поэтому выясню всё сам.       С укреплением плана надежда Луз меркнет. Рано или поздно Мартин выйдет на Эмити, и Носеда не может это допустить.       Но она не понимает, как могла допустить это. Как могла согласиться на это истребление, на этот ужас, цели которого она даже не знает? Луз уверяет себя, что Эмити не делает ничего просто так и на это зверство была причина, но эта причина крошечным огоньком ускользает от неё в сгущающейся темноте.       Она уже сделала очень плохо. Но она может не допустить зло к сотворению сейчас, остановив Мартина. Своего друга, коллегу, человека, которого она могла бы назвать близким.       Похоже, он близок ей недостаточно.       — Мартин… — он оборачивается на неё, отрешённо разглядывая и ожидания продолжения. Луз собирается с мыслями и, пару раз глубоко вдохнув, говорит так решительно, как только может: — не делай этого. — Что? — его лицо осветляется лёгким интересом к Луз, и он отвлекается от дорожки травы, останавливаясь. — Не ищи ничего, — Луз внезапно для себя ощущает в себе странную силу, которой в таком месте быть не должно. Может быть, это сила и не из этого мира? — Я не понимаю, — Мартин, опешивший, недоумённо разглядывает Луз, пытаясь понять, шутит она, боится или угрожает. — Уходи отсюда и никогда не пытайся найти того, кто это сделал, — Луз странно видеть Мартеля таким. Она разглядывает в нём удивление, решительность и что-то, что сейчас разливается в ней самой кипящими потоками магмы. — Луз, ты знаешь, кто это сделал? — несколько минут он ожидает ответ. Не получив его, он продолжает идти. — Я не могу отступиться. Я найду виновного.       С цветущей решимостью Мартина тусклая надежда Луз на мирное решение меркнет, теряясь в окружающем немом ужасе. Минута тяжёлого молчания, и Луз догоняет Мартина, хватая его за руку. — Дуэль, — Луз видит, как сильно ошарашен Мартель. Он пытается что-то сказать, но слова не выходят наружу. — Если я побеждаю, ты никогда больше не сможешь делать что-либо, что может раскрыть личность виновного. — Если я побеждаю, ты говоришь мне, кто это сделал, — Мартин приходит в себя. Луз видит в его глазах отчаяние и неприятие, которые наверняка отливаются сейчас и в её глазах.       Они расходятся, отмеряя десять шагов. — Сдавайся, тебе не победить, — Мартин достаёт свой палисман — неприметную мышку; Луз хочет сдаться, лишь бы не вредить своему другу, но уже поздно.       Носеда пытается застать его врасплох. Малиновка рассекает перед Луз круг, и большой столп огня устремляется в Мартина; сухие корни вырываются из-под земли, блокируя пламя. Из зелёно-коричневой стены вылетают шипы, которые Луз едва успевает отбивать своим палисманом; пару шипов она пропускает, и кровь стекает по её щеке и ладони.       Созданный Луз вихрь подбрасывает её над сухой шипастой стеной, и Мартин, замечая огненные стрелы сверху слишком поздно, спешно создаёт из речной воды ледяной купол; Луз слышит, как шипит вода, и вскоре барьер лопается, разлетаясь острыми осколками вокруг. Луз оказывается быстрее, и сильный порыв ветра бьёт Мартина в грудь, отбрасывая на несколько десятков метров. Она осторожно подходит к нему, слыша, как он кряхтит; ощущая странную вибрацию, она падает, не устояв на задрожавшем пласте земли. Мартель поднимается, и Луз еле успевает отреагировать на несущийся на неё большой кусок камня, создав из земли руки. Они обхватывают глыбу и кидают в Мартина; отвлечённый этим, он не замечает, как луз заходит ему за спину и чертит на земле взрывную глифу — несколько скомбинированных друг с другом огненных. Мартин падает на землю, и глыба не попадает по нему; Луз отступает, чтобы заманить Мартина в ловушку. Он осторожно сокращает дистанцию, тяжело дыша; когда его нога наступает на глифу, Луз создаёт перед собой ледяную преграду. Тяжёлый взрыв закладывает уши, но Луз быстро приходит в себя; место взрыва дымится, и она улавливает запах крови. Она не слышит движений или любых других звуков, сокращая дистанцию с Мартином; она слышит треск земли слишком поздно, и острые корни проходят сквозь её руку и ногу. Острая вспышка боли заставляет Луз обронить палисман; она падает, сильно стиснув зубы, и, нашаривая в карманах перчатки, надевает их. Она лежит несколько минут, переводя силы, и встаёт, когда слышит рядом шаги. Они встают друг напротив друга. Она — с рваными ранами ниже плеча и в бедре; он — весь в кровоподтёках и ссадинах. Они стоят так несколько минут, подготавливаясь к последним ударам. Мартин замахивается палисманом, но Луз оказывается быстрее. Щелчок. Руки, стремительно вырастающие из земли, оплетают Мартина, и тот роняет свой палисман. Попытки пошевелится лишь больше утомляют его, и он падает на колени, удерживаемый множеством рук. Луз возвышается над ним, пытаясь выравнять дыхание. Найдя свой палисман, она подбирает его и чертит круг перед Мартином. — Я проиграл, — Луз почти жалко слышать его голос таким обречённым. Она освобождает его, усаживаясь на берег, чтобы залечить свои раны. Носеда шипит, ощущая жжение выздоровления на ранах, и удивляется тому, что Эмити не издавала ни звука. Она слышит слабые шаги Мартина и чувствует, что ему хочется сказать что-то, оправдаться, но ей не нужно оправданий. Либо понимая это, либо не находя слов, Мартель идёт в город, прихрамывая.       Она остаётся одна. Этот мир оставляет даёт ей в одиночестве посидеть на берегу, свесив ноги вниз и обдумав происходящее. И Луз размышляет. Она понятия не имеет, зачем Эмити сожгла этот лес. Она никогда не упоминала его, как и не упоминала деревья или реки в частности. Никаких событий, предысторий или объяснений. Просто действие, неизбежное настолько же, насколько и непонятное.       Пьянящая радость победы уступает место сомнениям, странной игре света, тени и причин. Она замечает, как дорожка из травы, созданная Мартином, медленно превращается в прах, рассыпаясь, будто никогда и не существуя. Странный порыв заставляет Луз проследовать по этому пути. Она бежит, пытаясь обогнать смерть.       Она была здесь. Они были здесь. Это то самое место. Луз роется в земле, пытаясь отрыть оранжевый пепел, и через несколько минут он оказывается у неё в руках.       Воспоминания приходят с ним. Луз не может вспомнить своих мыслей. Вряд ли мысли тогда были. Были чувства. Была близость к Эмити, доверие, давно потерянное ощущение понимания, синхронности и помощи. Была сила. Стоя рядом с Эмити и помогая ей колдовать, она утонула в этой силе, что захлестнула всё её сознание и до сих пор не отпускает. Луз думает, что, наверное, не так уж и важно зависеть только от себя, когда совсем рядом стоит Эмити Блайт.       Луз думает, что не важны причины и последствия. Дело никогда не было в них. Уж точно не когда появилась Эмити.       Умиротворяющее понимание воцаряется в ней светлым туманом, и она, ещё несколько минут посмотрев на медленно текущие воды, идёт в канцелярию.       Поборов сильное и непонятное желание влезть в окно, Луз входит в вечернюю канцелярию. Она расстраивается мыслям о том, как сильно Мартин отвлёк её от работы. Мартин сам по себе очень расстраивает её, и она идёт к кабинету Эмити, надеясь не встречать Мартеля в коридорах. Кто-то определённо слышит её молитвы, и Луз без происшествий доходит до заветной двери, ведущей в кабинет, ставший почти домом.       Она задумывается — а не лучше ли этот кабинет её дома?       Ответ теряется за дверью. Луз заходит, замечая, что Эмити сидит на столе, приложившись к кружке. Получив её кивок, Носеда садится рядом с ней на стол, заглядывая в кружку.       Пахнет корицей. — Эмити Блайт, только не говорите мне, что это... — Глинтвейн, ага, — она улыбается; оторвавшись от кружки, она облизывает губы и протягивает её Носеде. Та немного дрожащими руками принимает подарок и несколько минут вдыхает давно потерянный запах. Луз замечает, что взгляд Эмити как-то странно переменился, но не может понять, почему; Эмити, заметив напряжение Луз, улыбается, показывая, что всё хорошо. Это срабатывает, и давно потерянное попадает внутрь. — обнаружив вашу с Мартином пропажу, мы с Фордом решили не отставать и тоже занялись важными делами, — Эмити кивает в сторону шоколада, вина и других прелестей зимы, расположившихся на столе, который кажется Луз всё более удобным. — Прости за то, что мы ушли без предупреждения, просто... — воспоминания о событиях, произошедших у леса, больно колет Луз в грудь, и она переключается на Эмити. — У нас были слишком важные дела. — Интересно, — Луз замечает, что не сняла перчатки, и, вернув кружку Блайт, прячет их в карманы. — И... Ты можешь попросить Форда, чтобы он уволил Мартина? — Эмити, удивлённая необычной просьбой, рефлекторно вскидывает брови; Луз завидует её глазным мышцам. — Да, могу, — Луз не хочет, чтобы Эмити спрашивала про них с Мартином, ведь не сможет не ответить. — Думаю, Форд не будет против вновь остаться в полном одиночестве. — Да брось! — Носеда хочет слабо ударить Эмити в плечо, но вместо этого просто поглаживает его, проклиная свои краснеющие щёки. — Он не будет один, пока у него с головы свисает эта синяя змея, — они смеются. Луз — забывая про лис, ворон и мышек, Эмити — слабо захлёбываясь глинтвейном. — И мне с ним ещё работать и работать, — Луз замечает, что щёки Эмити слишком красные. Нездорово красные. Подскочив за стола, она захлопывает окно, и, уперев руки в бока, становится перед Эмити. — Вот походили вы с ним и заболели! — понимание делает Луз ещё более простывшей, чем Эмити. Луз ложится на стол, почти задыхаясь от смеха, а Эмити с непривычки отворачивается, разглядывая кошек. — Как будем меня лечить? — Луз удивлена. Она поднимается и пытается заглянуть Блайт в лицо, но та продолжает рассматривать кошек на стенах.       Ночь перед Высоким Туманом они проводят, занимаясь лечением Эмити.