Перед грозой

      Эмити чрезмерно возбуждена: глаза горят лихорадочным, почти болезненным янтарём, глубоким и острым; движения отрывистые, быстрые и резкие, как и её слова. Она ходит кругами по комнате, пытаясь рассказать Луз, что произошло, но Носеда слабо её понимает — чрезвычайно обрадованная чем-то Эмити то и дело срывается на смех, будто пытаясь рассказать шутку. Луз хочет сказать ей об этом, но боится и делает вид, что понимает её; Эмити, вероятно, замечая это, выговаривает впервые за ночь членораздельно: — Позови Форда.       Эмити чрезмерно возбуждена, но за время, что Луз искала Форда, она успела остыть. Пар, то ли сигаретный, то ли янтарный, уже не бушует в кабинете, осев, выжидая, в глубины стола; невозмутимость и вечная непоколебимость, какие обычно ложатся невидимой мрачностью на острое лицо, возвращается; взгляд хватается за кошек на стенах, пытаясь скрыть расплавленные потоки за целой стеной совсем без шрамов. У неё получается рассказать. Местами она торопится, иногда — тормозит, давая время обдумать. — Выедем сейчас, и на дилижансе доберёмся туда за дня два, если будем реже останавливаться. — Мисс Блайт, я очень извиняюсь, но, — Форд неловко поглаживает затылок, глупо, в попытке извиниться, улыбаясь. — мне кажется, лучше будет выехать следующей ночью. Мне нужно уладить кое-что в городе… — Следующей ночью? — и Эмити смотрит на Луз. Носеда не понимает, ищет ли Эмити поддержку. Стыд больно укалывает Луз вместе с рассветом, пробивающимся через чистое ночное небо. Луз тоже есть, что закончить.       Рассвет зажигается, и на небесах рождается яркая звезда. Несмелыми лучами она истребляет тени, делая вид Эмити будто более мягким, и медленно танцует на её лице и почти — между её пальцами. Что-то настолько же спокойное, почти что мёртвое пронзает стены, давя, душа мысли; Луз задумывается, всегда ли тут было так?       С едкими парами принятия, тяжёлыми и невидимыми, окружившими воздух вокруг, вцепившись в него, как цепи в каменные стены, Луз мирится со своей судьбой. Со своей судьбой, заплетающей свои волосы в потрясающий зелёный хвост. С той самой, которая, наверное, прямо сейчас ждёт её — Луз надеется, надеется всеми силами, всей жаждой, на которую способа, что именно её — возвращения, не роняя ни слова в опустевшее пространство кабинета, в его всепоглощающую бездну, не различающую людей и вещи, зло и что-то полезное.       Что-то меняется. В земле, в пентаграммах пыли, в облаках — всё меняется так сильно, что Луз не может заметить разницу. Небо, и цветы, и свет — вид из окна канцелярии остаётся внешне неизменным, но Луз знает, чувствует перемены. Чувствует склизкие, влажные, сырые перемены, текущие по нитям ветра. Она задерживает дыхание, лишь бы не пустить эту сокрытую угрозу внутрь, но Луз подводит себя.       Она вдыхает полную грудь чего-то, что на самом деле не знает.       Здание архива выглядит ничтожно малым по сравнению с канцелярией или даже с маленьким архивным помещением в ней. Жалкое, ссутулившееся, рассыпающееся, оно напоминает ей о чём-то; воспоминание о менее одушевлённом отвращением оседает на каждой её мысли, заползая слишком глубоко.       Луз видит кого-то в окне. Она знает это лицо, знает эти глаза — подёрнутые дымкой мыслей, разрушенных и утерянных, они никогда не моргают и не перестают пялиться, следить, ждать. Канцелярия — дыра в воздухе, как и то, что наблюдает за ней. Внезапно страшная мысль волной металла врезается ей в грудь, холодя горячую плоть, хранящую в себе такие важные кости, сухожилия, органы и мечты.       Кто выбрался оттуда? Кто около недели назад навсегда оторвал себя от этих стен, почти таких же мраморных, как стены университета, и с открытым пуще прежнего сердцем пошёл навстречу чему-то, что так на саамом деле и не узнал? Может быть, это была она. Луз надеется на это.       Она проскальзывает мимо архивистов, безмолвных, не издающих ни единого звука в пространстве, звуков лишённом, к кабинету, в котором они втроём каждый день трудились на благо империи, будто черви копошась в бумагах, как в земле; дверь скрипит, и Луз, крикнув, отскакивает — память растворяется, сцепившись с людьми, утягивая их в кипящий водоворот, противоестественный и совсем не сладкий.       Их кабинет стал чужим. Она не узнаёт полки, не узнаёт груды документов, не узнаёт тени и полоски света, сочащиеся из окна, будто их сожгли и собрали обратно из пепла. Вывернутые наизнанку, незнакомые и незнающие, они даже пугают её чем-то, что она не может разглядеть в тусклом свете. — Скара, привет! — Скара, не заметившая её прихода, чертыхается и вглядывается в темноту, силясь разглядеть посетительницу. — Ну ты чего, это же я! — А, Луз!.. Здравствуй, — Скара пододвигает к ней стул, но Луз, и не думая о нём, садится на стол. Единственно родное в обители незнания. Они молчат какое-то время, и неловкость цепляется за пылинки, выявляемые в мир полосками угасающего света солнца, заходящего за тучи. — Так… Как там с Мартином? — Он не появлялся здесь с того дня. И не пишет, — Луз рада своему вопросу — крайне неуместный и беспокоящий обеих, он на очередные несколько минут пресекает разговоры, давая её время на свои мысли. Она думает, что зря пошла в архив — Скара — хорошее воспоминание и должна была им оставаться. Они хорошие подруги, они хорошо понимают подруга подругу, но Луз не чувствует её как что-то, что могло быть частью её жизни. Не сейчас, не когда-либо раньше. Луз не узнаёт свои воспоминания, она не может назвать их своими, ей больно понимать, что она на протяжении двух лет гнила здесь, забытая и разлагающаяся. Она видит и Скару такой, и Мартина. Но упрёки притворные — на самом деле она не думает, что они были её друзьями. Они были вынужденной мерой, условием её заключения в архиве. И вот, когда она освободилась, «дружба» сыпется, молчащая, уродливая. — А у тебя как?.. — Да, — Луз вскакивает со стола, надеясь быстрее уйти отсюда. Заходить в архив было ошибкой. Луз с отвращением вспоминает свои недавние мысли про Скару и не понимает, как могла подумать что-то такое. Что-то настолько безобразное, предательское, неправильное. — Скара... Если что, ты всегда можешь мне написать.       Она почти бежит от архива, но спёртый воздух преследует её далеко за пределами залов, заполненных бумагами и мертвецами; она забывает не наступать на трещины, и каждая жалобно стонет под её ногами. Если бы только Луз могла их слышать. Если бы только она могла знать, почему всё так плохо, почему так плохо с самой ночи, почему так отвратителен ветер и почему святая земля уходит... Не уходит, а рвётся под ногами, ослабевшая, почти что несуществующая.       Она хочет, чтобы её не существовало. Хочет, чтобы не существовало архива, чтобы не существовало этой разлуки с Уиллоу, с Гасом... Она отчаянно хочет забыть об этом, убрать всё, что было до встречи с Богиней, но память неизменно следует за ней вместе с сожалением. Луз не хочет думать, что это была она — весёлая, смешная, она никогда не должна была становиться этой дырой в воздухе, этим жалким, ползающим под холодным дождём ничем, молящимся, лишь бы на голову упало меньше капель. Все те года, потраченные на пустое ничего... Она пытается добраться до чего-то хорошего.       Она добирается до чего-то хорошего, отправляя Джули сообщение с предложением встретиться.       Луз сидит за столиком Ртутной Саламандры, в ожидании Джули запивая плохие мысли сидром. Двери пропускают через себя группу ведьм, и Луз кажется, что она их знает, что ей знакомы эти лица или их выражения. Они садятся за далёкий столик у стены и достают карту, начиная что-то горячо обсуждать; Луз чувствует себя гораздо лучше здесь, хотя и не может до конца избавиться от растущей тревоги. — Луз! — Луз оборачивается и видит... Джули, но не ту, которую она могла бы узнать. Не такую, какой она была с ней. Некогда рыжие пряди теперь поглощают свет, тускло сияя чёрным; белая кожа чем-то инородным выглядывает из-за воротника чёрной рубашки, внезапно острая; замечая, что Луз разглядывает её скулы, Джули садится напротив и объясняет: — Они ненастоящие! Мне их рисуют. — Я уж было подумала, что наша экосистема пагубно сказывается на лисицах, — Луз улыбается своей шутке, пытаясь рассмотреть новую Джули детальнее. Она в этом похожа на небо, на доски, на пыль — меняется всё сразу, но ничего. — Тут такое дело... Меня не будет в городе на дней пять, я хотела попрощаться... — звучит паршиво. Луз отворачивается, вжимаясь в диванчик. Джули приносят стакан с янтарной жидкостью. — Луз, это очень... — Джули пытается подобрать слова. Носеда замечает, что Джули до сих пор, пытаясь продумать разговор, делает зарядку для глаз. — Это очень много для меня значит. — А? — Я имею в виду... — она глупо улыбается, вращая стакан в пальцах. — Что ты захотела предупредить меня. Я буду очень по тебе скучать, так что будь готова к неистовой вечеринке в честь твоего возвращения. — Джули... — Необходимые слова, которые так страшно произносить. Луз боится не того, как отреагирует Джули или чего-то подобного. Дендрарий для откровений, перестающих оказывать нужный эффект. — А ты помнишь наш первый конкурс талантов? — О, да! Мы их порвали, — Луз улыбается, чувствуя безопасность рядом с Джули. — Мы, блять, идеальные хищники, — они обе смеются и в порыве старого, давно забытого, но снова обретённого тепла берут подруга подругу за локти, как было раньше. — Мы совершенные хищники. — Слушай, — Джули заговорщически наклоняется к уху Луз, переходя на шёпот: — Крисси предложила мне этим вечером выступить у неё… Давай порвём всех ещё раз? — Я понятия не имею, кто такая Крисси, но мы, блять, сделаем это. — Вечером, ровно в девять, приходи сюда. Я тебя встречу, — Джули, наконец вспоминая про свой стакан, залпом, что явно неправильно, опрокидывает его содержимое в себя и, встряхнувшись, поднимается. — Помнишь ту свою странную песню про... Про очень хорошую жизнь? — Я знаю, что вы ненавидите меня, и теперь... — Да, да, она! Можешь порепетировать? И принести тот странный земной инструмент? — Конечно, Джули.       Луз возвращается в свой дом, но ей трудно узнать его. Только не своим. Здесь живёт кто-то другой — безответственный, отречённый, одинокий. Луз не одинока. У неё есть Скара, Джули, есть канцелярия. Есть Эмити. Луз достаёт гитару и, настроив, вспоминает, как играть любимую песню Джули.       В этом доме живёт кто-то другой — достаточно любезный, чтобы одолжить обиталище на пару часиков Носеде, и достаточно отрешённый, чтобы не терпеть её присутствие сколько-либо дольше. Может, поэтому Луз и стремится ночевать в канцелярии. Стремится оставаться в кабинете, забывая о проклятой зелёной амальгаме, чахнущей, ссохшейся, цветущей немым осуждением, порицанием. Последние вдохи.       И зелёная амальгама не даёт ей нормально репетировать. Она, недвижная, маячит перед глазами, хватаясь скрученными, безжизненными ветками за внимание. Луз улыбается, вспоминая про последний ящик в комоде. Она осторожно укладывает гитару на заправленную кровать и берёт вазу, огораживающую растение от ветра. Вблизи оно выглядит ещё более жалким, и Луз не может заставить себя смотреть на него. Она открывает последний ящик и кидает туда зелёное нечто; звон бьющегося стекла озаряет комнату, и Луз запирает осколки как можно дальше. — С глаз долой — из сердца вон, — Луз возвращается к инструменту, но амальгама покидает только глаза. Она уже давно проросла своими ветвистыми корнями глубоко в сердце, глубоко в память. Её семена въелись в мебель, в страницы, в струны, встали на место точек в святой земле.       Святая земля. Луз вспоминает, что совсем недавно Эмити была здесь, и они читали её святую землю. Самое важное, что происходило с этой книгой, сделало её самым хрупким в доме. Самое важное, что происходило с Луз, сделало её такой хрупкой... Сереющим, теряющим краски, но находящим новые дороги, им есть, куда идти. Порознь или вместе — не так уж и важно, пока книга на верхней полке, а у Луз есть Эмити.       Луз оставляет оборудование на хранение Джули; та возвращается вглубь Ртутной Саламандры, и Луз, имея в запасе ещё час, направляется к торговым рядам.       Дорога стелется под Лузом бесконечными ветвлениями, правильными и губительными, знакомыми и встречаемыми впервые. Она идёт, она шагает по трещинам, упиваясь движением. Упиваясь своей свободой — больше нет пыли, больше нет снега, нет мрамора — всё растаяло. Небывалая лёгкость жизни. Невозможная настолько, что Луз кажется, будто она попала в иной, третий мир. Но ей только кажется — всё те же птицы проносятся над её головой, мёрзнущие всё тем же ветром, и вся та же музыка живёт в наушниках. Но больше не тяготит.       В красную пыльцу всё так же опадает обкусанная с её губ кожа.       — Моя постоянная клиентка! Я уж начала волноваться, не померла ли ты, — Луиза действительно выглядит так, будто переживала за Луз. Может, она правда переживала. — Почему постоянная?! Меня сколько уж не было, ты чего! — Тебя не было столько же, сколько ко мне не заходил кто-нибудь во второй раз. — Луиза подмигивает Носеде и достаёт стакан. — Красная без сахара. Фиолетовую сделать? — Фиолетовую? — Луз впервые с ночи вспоминает про Эмити за пределами её стен. Она же осталась одна. Чувство предательства мерзко липнет к затылку. — Да, пожалуйста.       Ей сложно вспоминать что-то, не опираясь на канцелярию. Не опираясь на Эмити. Она стала центральной точкой, центром упорядоченности — Солнцем, вокруг которого плывут многие алхимические миры. Счастливый конец и грандиозное начало. Луз ступает в коридорах канцелярии, уже привычных, быстрыми и большими шагами. Эмити притягивает, и весь мир падает к её ногам; вместе с миром падает и Луз. И она не пытается бороться. Она знает, что не получится. Не получилось бы, даже если бы она захотела бороться. Может быть, у неё не осталось сил, как у спрятанной амальгамы, или она не замечала угрозу; но угрозы не было, и Луз наконец чувствует себя сильной. Способной поменять себя и повлиять на события, происходящие вокруг. Стать их результатом, а не событием. Как и должно было быть.       Но её Солнце не в своём кабинете, — верно, улетела создавать очередную галактику, — и Луз встречают только кошки, медленно закрывающие глаза. Она закрывает свои в ответ, доверяя им, доверяя кабинету, доверяя Эмити; начертив огненную глифу на бумажке на столе, она ставит на неё стакан с кофе. — Скажете ей, что это была Луз? — кошки, как всегда, не отвечают ей, лишь смотрят; с ширящейся улыбкой она уходит, оставляя их одних.       Рядом с Ртутной Саламандрой её уже ждёт Джули; они заходят через чёрный ход, и Луз понимает, как Джули не попалась ей на глаза в прошлый раз. Они заходят в гримёрку, и Луз, довольной своим видом, остаётся лишь ждать, пока Джули будет готова. Над ней кружится девушка, подозрительно знакомая Носеде, но лицо её постоянно ускользает, оставаясь неопознанным. Замечая её растерянность, Джули обьясняет: — Луз, знакомься, это — Крисси И, владелица Ртутной Саламандры! — Луз пытается не смеяться, думая о том, что есть ведьмы с фамилией «И», не желая терять лицо перед новой знакомой; Крисси приветливо улыбается, на секунду оторвавшись от внешнего вида Джули. — Очень рада познакомиться, Луз, — её голос звучит совсем не так, как когда она на сцене. Луз гадает, не звучит ли её голос на сцене по-другому?       Луз ощущает знакомую, хотя и запылённую, дрожь предстоящего выступления; она ставит усилитель на энергетическую глифу и подключает к нему свою гитару. Джули улыбается привычной реакции публики на потусторонний инструмент. Луз замечает в зале лица Форда и Пеш; они, кичась перед другими посетителями своим знакомством с выступающими, одобрительно посвистывают и хлопают. Луз пытается не думать о том, что с ними нет Эмити.       Громкие аплодисменты сотрясают Ртутную Саламандру; опьянённые, как раньше, триумфом выступления, Луз и Джули, хохоча и крича что-то непонятное, обнимаются. Луз с удивлением понимает, что лежит в руках Джули, кружащейся на сцене и заливающейся искристым смехом. Смущённая, Луз шепчет ей, что им пора, и Джули несёт её до гримёрки, только там опустив на землю. Не справившись с заразным весельем, они прыгают по ней, время от времени попадая в объятия. — Луз! — Мы чёртовы королевы Ртутной Саламандры! — Ага, — вспоминая, что Крисси тоже в гримёрке, они отходят подруга от подруги. — Выступление было очень хорошим. Особенно мне понравился твой инструмент, Луз... — Крисси окидывает изучающим взглядом Носеду, довольно ухмыляясь. — Сможете вдвоём поиграть завтра? — Прости, Крисси, но Луз не сможет. Да и я завтра занята... — Тогда... Поиграют Мудэз с Ридикулоном, не страшно, — Крисси, на прощание кивнув им головой, уходит; Джули с Луз снова обнимаются, глуповато хихикая. — Повторим, когда вернёшься? — Конечно.       Луз заходит в Ртутную Саламандру через парадный вход и ищет столик Форда и Пеш, однако сослуживцы находят её быстрее и подзывают к себе. Луз садится к ним и обнаруживает у себя в руках бутылку медовухи. — Луз, ты... — Потрясающе выступила! — Луз замечает, что ведьмы с картой всё так же сидят вдалеке, что-то обсуждая и дорисовывая. Луз хочет узнать, к чему им эта карта. — Спасибо, — Луз отводит взгляд, краснея. — А расскажешь... — С кем ты выступала? — Луз разглядывает Аннеке. Милая и чрезмерно высокая, она не вызывает никаких сомнений в своей доброте и преданности, но Луз не решается поделиться чем-то столь личным с ней. — Пеш, а ты можешь... Ну, отвернуться? — Пеш удивлённо хлопает глазами, но послушно отходит от столика, закрывая уши. Форд ещё с большим интересом наклоняется к Луз. — Помнишь, я упоминала, что проводила кровавый ритуал? — Луз немного неловко рассказывать об этом, но, благо, Форд не усугубляет. — Погодите... Вы были дикими ведьмами? — Форд! — извиняясь, он несильно отстраняется и забавно машет руками. — Мы были с ней очень близкими подругами и захотели... — она показывает ему свою левую руку. Между большим и указательным пальцами на тыльной стороне виднеется слабый шрам от пореза, с каждым годом тускнеющий, но вечный. — Оу... — Марк удивлённо качает головой, разглядывая ритуальный шрам. — Всем бы такую подругу, как Джули. — Всем бы подругу из ковена диких? — Луз, ну зачем так выворачивать?! — Луз смеётся над негодованием Форда, когда к ним возвращается Аннеке. Форд виновато буркает: — Прости... — Что заставили подождать. Прощаю, — Пеш выглядит немного расстроенной, и Луз, чувствуя ответственность за это, зачем-то щёлкает её по носу. Странным образом это работает, и Пеш действительно веселеет. — Было приятно с вами поболтать, но мне пора, — Луз встаёт из-за стола; вспоминая про недопитую медовуху, она опрокидывает её в себя и идёт к выходу. — Пока, Луз... — Носеда!       Луз остаётся одна. Триумфальная сладость победы отступает, и холодный ветер улиц отрезвляет. Луз решает посетить архив ещё раз, погружаясь в мысли.       Луз не может точно сказать, зависит ли всё произошедшее от Эмити или нет. Всё, что связано с Джули. Может быть, если бы Эмити взяла себе в секретаря кого-нибудь другого, Луз всё равно бы воссоединилась с Джули и начала восстанавливаться?       Именно это и происходит. Лёд отходит от берегов, давая волю буйному, мощному потоку; тает снег, и из-под него пробиваются красивые цветы, сияющие пуще золота; жизнь приходит в осквернённые руины, возвращается в треснувшие артефакты, восстанавливая их. Луз за все те годы, что провела в оцепенении, отвыкла от движения, и сейчас ей тяжело даётся её возрождение. Она понимает, что это и есть причина тревоги — отвратительное осознание потерянного времени и отвыкание от жизни.       Она думает, что причиной воскрешения является Эмити — Богиня, настолько горячая и могущественная, что плавит мерзкий снег, просто находясь рядом. Сложнее ей даётся понять причину замерзания — была ли то скука по настоящему дому… или расставание с Джули?       После небольшого раздумья она поправляет себя. Скука по на тот момент настоящему дому. Луз больно это признавать, но настоящий дом — это кабинет, затянутый мёдом; песчинка святой земли в руках у начальницы; просторные коридоры канцелярии, по которым циркулируют, будто в чьих-то жилах, её друзья; тоскливое и грозно нависающее над ней небо Кипящих островов; с натяжкой, но её формальный дом с мертвеющей амальгамой внутри.       Луз достаёт лист со снежной глифой, и он превращается в резко холодный снежок. Не ожидавшая холода, она роняет его; с раздражённо-умилённым стоном она создаёт ещё один. Это она. Это была она такое долгое время. Луз Носеда в её руках. Она сжимает снег в руках, пытаясь раздавить его, но вспоминает, зачем она шла к архиву. Она не попадает в окно; снежок, рассекая воздух, прилетает в стену. Луз создаёт ещё один и, суеверно подув на него, метает снова, но вновь промахивается. — Если ты не врежешься в окно, то ты пожалеешь, что я научилась ведьмовству и смогла породить тебя, — угроза действует, и снежок наконец врезается в окно. Довольная Луз рассматривает свою работу. — Так в самом деле лучше.       Она садится на высокий берег, слушая тихую песню страдающей реки. Одинокая, отяжелённая осевшим на дне пеплом, она заметно ослабела и замедлилась — поставь на ней гидроэлектростанцию, и не хватит даже на зарядку телефона. Луз улыбается слову из другой жизни, всплывшему в памяти, и топит его вновь. Та жизнь была чужая. Жизнь среди машин, техники, зелёных деревьев и нормальных дождей никогда не была для Луз. Не Луз была там. Не она была там четырнадцать лет. Луз Носеда существовала только в кипящих островах — сами звёзды встали в причудливый порядок, лишь бы Луз встретилась с Эмити. Это и есть единственное доказательство её существования — существует ли она для Блайт. Непреодолимо растущая жизнь сияет напротив сожжённого леса, изуродованного на всё оставшееся существование. Его можно будет вылечить, но ведьмы год за годом, десятилетие за десятилетием в цветущем лесу будут видеть цепляющиеся за любой шанс останки. — Луз? — Носеда поворачивается на звук голоса. Ей не нужны световые сферы или Луна, чтобы узнать её. — Привет, Эмити, — Блайт садится рядом, впирая взгляд в пепел напротив. Луз вздрагивает, ощущая её тепло, и невольно подсаживается ближе. — Ты закончила свои дела в городе? — Луз смотрит на Эмити. Спокойная, будто море перед надвигающимся штормом, она, ровно и глубоко дыша, начинает рассматривать чёрное небо. — Да, я готова, — Эмити поворачивается к Луз. Они смотрят подруга на подругу несколько минут, думая о преимуществах предночной темноты. — Как ты себя чувствуешь? — Очень хорошо, — Эмити водит плечом, удовлетворённо хмыкая. — Нанимала секретаршу, а получила докторшу, — они кратко смеются. Луз смотрит в её глаза — острый, безупречный, таящий в себе великую силу янтарь. Она не может вынести этот взгляд, не может преодолеть его. Она безотрывно смотрит в её глаза несколько минут, пока Эмити не поднимается. — Пойдём? — и Блайт подаёт Носеде руку.       Они идут по ночным улицам, и Луз увлечённо рассказывает ей про то, как провела своей день. Она удивлена тому, насколько простыми и важными стали их разговоры, но наслаждается этим. Луз разговаривает взахлёб, пытаясь не упустить ни секунды времени, что Эмити ей отвела, и она, как Луз кажется, увлечена не меньше. — После этого я посидела с Фордом и Пеш. Когда я уходила, они ещё были там, но сейчас, наверное, вернулись. — Ага. То есть, Форду нужно было уладить важные дела, и для этого он пошёл за выпивкой. Ага, — Луз хихикает, не до конца понимая, насколько Эмити серьёзна, и расслабленно выдыхает, когда слышит смех в ответ. — А ты что делала? — Я? — Луз готова поклясться, что её глаза странно блеснули. — Помнишь, я рассказывала, что мой отец скоро приедет?.. Он приедет через шесть дней. — Луз понимает, что Эмити хотела соврать. Луз не понимает, почему Эмити не смогла. — Я рыскала по архивам и… и пила твой кофе. — Тебе понравилось? — Луз! — Носеда уверена, что Эмити краснеет. — Да, мне понравилось. Спасибо… — Всегда рада помочь тебе! .— Не сомневаюсь. Каждый хочет, чтобы у него в должниках оказался Блайт, — Эмити нервно и кратко хохочет; Луз, подбоченившись, заграждает ей дорогу. — Да, Луз? — Желание! — Даже так? Слушаю. — Кошки в кабинете живые? — Эмити пару секунд не понимает, шутка это или нет, и, наверное, осознав, что ответ не так уж очевиден, отвечает: — Нет, Луз, они не живые. — Тогда как ты узнала, что это я принесла тебе кофе? — Эмити отворачивается и возобновляет шаг. Луз спешит за ней, вторя её темпу. — Потому что… Во-первых, только твой кофе так хорош. Во-вторых, только ты используешь эти странные руны для колдовства, — Луз снова кажется, что Эмити не смогла о чём-то соврать, но не может угадать, что именно из этого Эмити хотела утаить.       У дилижанса их уже поджидает Форд. — Вы пришли! Трогаемся? — Эмити оборачивается к отдалившемуся городу и глубоко вдыхает. — Да, Форд.       Луз и Эмити поднимается на крышу дилижанса; Блайт, опираясь на ограждения, смотрит куда-то в небо. Луз тоже смотрит на небо, но оно примерно одного с ней роста, немного выше. Форд, расположившимся на месте кучера, говорит с лошадьми, пытаясь познакомить их со своим палисманом-вороной. — Мисс Блайт! — А? — Эмити отвлекается от созерцания звёзд; оказываясь слишком близко к Луз, она чертыхается, еле удерживаясь на ногах. — Вороны едят лошадей? — Да, Форд. На завтрак и полдник. — Подержите её у себя? — в Эмити летит палисман, и она ловко ловит его и прячет во внутренний карман мундира.       Всю ночь они обсуждают ворон, пожирающих лошадей.