Не панда

Дома проплывали за окном, один за другим менялись кварталы, улицы. Автомобиль нёс меня навстречу к неизвестному, и чем ближе я к нему становилась, тем на душе было спокойней. Скоро я узнаю в чём со мной дело, и тема с пандой будет закрыта навсегда. Отныне не будет неизвестности – только истина, понимание и уверенность в себе. Где-то через пятнадцать минут папа остановил автомобиль на парковке, прилегающей к двухэтажному зданию из белого мрамора. Выглядело это дорого для обычного заведения, где лечат детей и подростков. — Приехали, — сказал папа, отцепил ремень безопасности и посмотрел на меня. — Не бойся. Мы в хорошем месте. Всё будет круто! — он показал палец вверх, и мне стало неловко. Попытки папы подражать молодёжи вызывали умиление, но это чувство всегда проходило через стыд. — Пап, — я неловко избавилась от своего ремня безопасности, который мне чуть не заехал по лицу железной лямкой, — как ты думаешь, я зря оставила панду? Папа открыл бардачок и начал что-то там искать. Наверное, это были мои документы, которые нужно было предоставить на ресепшене. Папа не быстро с этим справлялся, и я начала уже переживать о том, что он мог их забыть, и что нам сейчас придётся вернуться домой, и мы опоздаем на сеанс. Но в итоге папа нашёл их, положил в файлик и наконец-то дал мне ответ: — Память о прошлых делах служит для последующих дел, Мэйлин. — Что это значит? — Другими словами, я счастлив твоему выбору, потому что не хочу видеть тебя несчастной. Но не забывай, что нужно использовать то что имеешь, во время поисков чего-то лучшего. Опять загадки. Кажется папа намекал на то, что не нужно топтаться на месте и думать шире, за пределами своих загонов. Наверное, он имел в виду, что жизнь есть и вне моих переживаниях, и её там куда больше чем там, где я застряла со своей пандой. — Идём, — папа вышел из машины, закрыл за собой дверь и помахал мне рукой. Я бросила свой портфель на заднее сидение, выбралась и последовала за ним. Над входом в здание, висела большая мраморная табличка с надписью “Частная психиатрическая клиника”. Когда я это прочитала, мне стало не по себе. Я почувствовала себя и вправду какой-то сумасшедшей. — Не бойся, — папа почувствовал мою тревогу и взял меня за руку. — Пойдём. Мы с папой зашли внутрь и перед нами сразу предстал ресепшн с милой девушкой в салатовом халате. — Здравствуйте, — обратился к ней папа. — Мы записаны на пол четвёртого. Девушка посмотрела в блокнот и кивнула: — Здравствуйте. Мистер Джин и Мэйлин, верно? — Угу. — Пройдёмте за мной. Девушка вышла из ресепшена и повела нас по белоснежным коридорам. В проходах я натыкалась на всякие объявления и успела вычитать, что это было семейное заведение, рассчитанное на родителей и их детей подросткового возраста. А на картинках, что висели в коридорах, я часто встречала изображения мамы, папы и их ребёнка в кабинете психолога. — Садитесь, — девушка указала на свободную лавочку, а затем на дверь. — Это ваш кабинет. Подождите, немного и вас вызовут. — Спасибо, — папа измученно улыбнулся, и мы вместе сели на лавочку. Девушка развернулась и ушла обратно за ресепшн. Я начала вертеть головой, осматриваясь по сторонам. Помимо нас с папой были и другие родители с детьми. Они ждали своей очереди у своих кабинетов, и весело и непринуждённо что-то обсуждали между друг-другом, будто у них и не было никаких проблем. Наверное, на их фоне мы с папой смотрелись как самые грустные люди на земле. — Как себя чувствуешь? — поинтересовался папа. — Некомфортно, — честно ответила я. Моё внимание сосредоточилось на табличке возле нашего кабинета. Там было написано “Дафни Ковак – детский психолог и кандидат медицинских наук”. В смысле “детский”? Я что вам, ребёнок? Не прошло и двух минут, как дверь кабинета вдруг открылась, и я увидела моего психолога. Это была девушка лет около двадцати пяти. Она была одета в белый халат, на глазах у неё были очки такой же формы, как у меня, а взгляд у неё был весёлый и непринуждённый, будто я пришли с ней не в голове моей ковыряться, а играть в догонялки. И это меня, кстати, в некоторой степени успокоило. — Привет, Мэйлин, я Дафни Ковак – твой психолог, — она поздоровалась со мной так свободно, что мне хотелось повторить это с такой же лёгкостью: — З-здравствуйт-те, — но у меня получилось это произнести так, будто я здоровалась со своим палачом. — Здравствуйте мистер Джин, — она обратилась к папе. — Как поживает ваша жена? — Здравствуйте, Дафни. Всё нормально. — Она следует моим рекомендациям? — Угу, я за этим слежу. Папа и Дафни говорили друг с другом так, словно виделись уже где-то. Может они давние знакомые? Что вообще происходит? Кажется, психолог заметила моё непонимание и прояснила ситуацию: — Мэйлин, я дала твоей маме пару советов, которые помогут ей в вашей ситуации. “В нашей ситуации”? О чём она? — Вы говорили с моей мамой? — Да, а папа тебе не сказал? — удивилась девушка. Я посмотрела на папу, и тот неуклюже почесал затылок, будто провинился в чём-то. — А я и не знал, можно ли это говорить, — сказал он. — Конечно, можно, — закивала Дафни и обратилась ко мне: — Мэйлин, таковы правила. Если сеанс наедине с ребёнком, то перед этим я сначала говорю с его родителями. Ну тогда всё понятно. Значит до моего визита папа и мама успели побывать здесь. И, скорее всего они сделали это вчера, пока я была в школе. То есть получается, что маме пришлось опять переканопачивать расписание экскурсий, перебарывать себя и обращаться к психологу… и всё ради меня? Прости меня, мам. Я опять обуза для тебя… — Окей, давайте Мэйлин пройдёт в мой кабинет, а вы заедите за ней через часик. Идёт? — девушка открыла свой кабинет и жестом предложила мне зайти. — Идёт, — кивнул папа и положил руку мне на плечо: — Всё будет хорошо, дорогая. Не бойся. Обычно после таких слов мне наоборот становилось тревожно, но в этот раз слова сработали. Я чувствовала себя умиротворённо. — Спасибо пап. С этими словами я зашла в кабинет. Дафни закрыла за мной дверь и весело объявила: — Окей! Объявляю встречу открытой, Мэйлин. Садись куда душе угодно и как угодно, и тогда мы начнём, — она улыбнулась и указала на места, где можно было удобно приземлиться. Я осмотрела кабинет и не ожидала, что здесь будет так по-домашнему. С виду это было похоже не на кабинет, а на самую обычную комнату с мебелью, со шкафами и книжками, с двумя диванами, креслом и столиком, на котором лежали фрукты. И, в отличие от коридора, здесь не было той белизны, которая только и напоминала о том, что ты в клинике. В кабинете основной тон был бежевый, рыжий с редкими коричневыми тумбочками и стульями. Даже на потолке висела не строгая больничная лампа, а домашняя люстра с подсвечниками. Так, ладно, “садиться куда угодно”, говорите? Идёт! Я сняла обувь у входа, забежала в центр комнаты и заняла место на диване. Психолог села на кресло рядом со мной и мой сеанс начался. Так… и что мне делать? С чего начать? И мне ли стоит начинать? Девушка смотрела на меня с интересом, и кажется начала понимать, что я ничего не смыслю в том, что тут должно происходить. И правильно. Откуда мне вообще должны быть известны такие вещи? Мне тринадцать лет. Мне ещё рано вообще здесь появляться. — Не переживай, я сейчас всё объясню, — начала девушка и села поудобней, положив ногу на ногу. — Родители рассказали нам о твоей проблеме. Про “панду”, про ритуал, про особенности вашей семьи, про концерт, про ваши долги и про твоих друзей. Их позицию я услышала, но это ничто, пока я не услышала позицию от тебя. Поэтому можешь начинать с начала, и тогда уже с этим можно будет работать. — Вы знаете про панду? — сразу спросила я проследила за её реакцией. — Да. — И вы верите в это? — Верю, — она сказала это даже не моргнув. Может быть она не совсем понимала, о чём шла речь? — Я не могу обращаться в панду, — подчеркнула я и важно подняла указательный палец вверх. — По этой причине я и здесь. Мне было странно объяснять это человеку, который, скорее всего, даже не понимал, о чём я говорила. Она не видела этого. Как она могла мне помочь? А вдруг она меня в психушку с такими заявлениями отправит? И будет сидеть по соседству с синдромом Наполеона девочка с синдромом красной панды. Девушка взяла со стола блокнот и ручку. Теперь она мне напоминала офицера Эллу Кинг, только в белом халате. Но на этот раз все мои показания будут использованы ради меня, а не против (надеюсь). — Я знаю, что ты сомневаешься, что я смогу тебе помочь, — сказала Дафни, прочитав мои мысли, — но, пойми, что я тебе не буду помогать. — Как это? — удивилась я. — Тебе это не понравится, Мэйлин, но в моей профессии миф номер один “Психологи решат за вас все ваши проблемы”. Как бы это грубо не прозвучало, это не так. Проблемы решаете, вы – мои клиенты. Успех психотерапии во многом зависит от вас. Мы же, психологи, уделяем своё внимание в отношении улучшения вашего душевного здоровья. Мы находим и даруем вам ключи к вашим замкам. Другими словами, если человек не хочет лечиться, придумывает себе отмазки, страхи и другие предубеждения, чтобы не раскрываться, таким клиентам мы не сможем помочь. Поэтому, Мэйлин, отбрось все свои сомнения, иначе у нас ничего не получится. Никто: ни твоя мама, ни твой папа, ни полиция – никто не узнает о том, что ты произнесёшь в этих стенах. Будь со мной предельно честна. От этого зависит то, смогу ли я тебе помочь или нет. Поверь, ты не единственная, кто обращается ко мне с подобными проблемами. — Были и другие панды?! — от удивления мои очки чуть не слетели, и я с трудом успела прижать их к лицу. — А вот это уже личная информация, — улыбнулась Дафни. — Поняла. Окей, это прозвучало убедительно. Всё же стоит ей довериться, иначе я уйду отсюда с пустыми… лапами. — Итак, начнём, — сказала Дафни и вновь взялась за свой блокнот. — После какого события ты не можешь превращаться в панду? Недолго подумав над вопросом, мне стало неловко. Я не хотела говорить об этом и смотреть ей прямо в лицо. Может стоит отвернуться? Или… — Можно я прилягу? — спросила я и неловко добавила: — Как в фильмах… — Конечно, — разрешила Дафни и жестом предложила расположиться, как душе угодно. Теперь я поняла, почему в кино на приёмах у психолога люди лежат на диванах – проще говорить, когда не смотришь в глаза. Я легла на диван, уставилась в потолок и начала свой рассказ: — Это произошло, когда я вернулась с караоке с друзьями. Это был идеальный день, когда мне казалось, что меня и мою панду приняли все: и наши гости в храме, и мои друзья, и мама. Но когда я пришла домой, я поняла, что это не так. Моё окно разбили, а стены храма исписали желаниями моей смерти; они обвиняли в том, что я “монстр” и что мне здесь не место. И тогда во мне надломилось, и я больше не могла обращаться. — Как твоя мама отнеслась к этому? — спросила Дафни. — Она переживала за меня и отказалась от идеи рекламировать наши экскурсии моей пандой, — ответила я, не отводя взгляд от потолка. — Чья была идея рекламировать храм пандой? — Моя. — И твоя мама так легко согласилась на это? — Нет, мне пришлось её уговаривать. А когда она согласилась, вот чем всё закончилось. Меня возненавидели. Мне стало страшно. Я думала, меня… убьют… Поначалу я думала, что панда отказалась от меня из-за страха, но позже выяснилось, что это не так. — Продолжай, — с интересом сказала психолог, сделав несколько заметок в своём блокноте. Я сделала паузу. Сейчас мне нужно будет кое-что рассказать, но сделаю я это без имён. Имена тут не важны. — Позже я выяснила, что эти надписи оставил отец одного из моих друзей, на которого я в прошлом напала в виде панды. — Почему ты на него напала? — Потому что он меня выбесил своими словами в сторону моей мамы, нашей культуры и нашего храма. Я хотела надрать ему задницу! Ой, извините… — Не сдерживайся в выражениях, Мэйлин. Можешь ругаться, как хочешь, — разрешила Дафни и подмигнув, добавила: — Мать твою. Чёрт, а она мне нравится! Будь мы с ней одного возраста, мы бы могли вместе затусить. — Так вот… о чём это я? — мысли о ругани сбили меня на секунду. — Ах да… Я поставила на кон всё и отправилась к отцу друга. И сделала я это в тайне от мамы поздно вечером, захватив с собой подругу, которая в итоге вместо меня мирно уладила тот конфликт. Отец друга извинился, мы разошлись и казалось бы – всё, проблема решена! Но тогда почему я не могу превращаться в панду? — Что было потом? — дежурно спросила Дафни, добавив пару закорючек себе в блокнот. — Потом я узнала, что бабушка приедет ко мне на выходные и решит мою проблему с пандой, поэтому я отложила переживания и пыталась сосредоточиться на обычной жизни. Позже я узнала, что у всех моих подруг есть свои проблемы в семье. Одну из них утром пришла искать полиция ко мне домой. Мне пару раз пришлось соврать им, чтобы не сдавать подругу. И мне казалось, что этим я делаю только хуже. Я опять вру, а ложь – это плохо и бла-бла-бла. Каждый раз, когда я врала маме, мне казалось, что я отдаляюсь от неё и чувствовала вину. — Почему ты чувствовала вину? — Потому что это всё из-за меня. Долги на нашей семье – из-за меня. Я просто хотела пойти на концерт с подругами, и поставила на кон всё ради этого. И вот чем мне это всё обернулось. — Ты хочешь сказать, что маминой вины в этом нет? — Конечно, нет. Это я разбила её амулет. Это я её расстроила. Это она за мной пошла. Если бы я осталась дома, ничего бы этого не произошло. Я повернула голову чтобы посмотреть на Дафни. На этот раз она начеркала в своём блокноте больше обычного. — Хорошо, — она мило мне улыбнулась, — продолжай. Хм… странно. У неё было такое выражение лица, будто она всё уже поняла. И, если честно, мне так казалось ещё до того, как я зашла в кабинет. Ведь она говорила с моими родителями, поэтому, скорее всего, она и без того знала, в чём была причина. А я для неё так, скорее всего бонус, чтобы подтвердить её догадки. Но как бы там ни было, я добавлю и своих слов. Может они и правду помогут. — Потом произошёл полный бред, — я повернула голову и вновь уставилась на потолок. — Кто-то пробрался ночью на наш участок, сфоткал меня спящей, выложил это в интернет, начал писать посты о том, как он скучает по моей панде. Жуть! Я сначала подумала, что это какой-то маньяк, но это оказался ученик из параллели. Я попросила друга, чтобы он с ним поговорил, но вместо этого он ударил его по лицу так сильно, что у того синяк остался. Ненавижу насилие! И тут я возненавидела себя ещё больше. Это же я виновата! Даже когда панды у меня не было, она всё равно умудрялась делать всем больно. — Это всё? — спросила Дафни, отложив блокнот. Она будто знала, что мне уже больше нечего будет сказать. А я задумалась. Всё ли это? — Думаю… да… наверное, — неуверенно выдавила я и посмотрела на психолога. Дафни не переставала улыбаться, будто для неё всё это было весело. Мне же было плохо. Я вообще ожидала, что я тут расплачусь и сойду с ума, но пока что этого не началось. Я просто выговорилась. Сухо и безэмоционально. — Так, давай раунд второй, — девушка хлопнула в ладоши. — Я задаю тебе вопрос, а ты отвечаешь. Хорошо? — Угу. Вот! Сейчас начнётся! По идее она должна будет загнать меня в тупик и помочь выбраться оттуда. Так и происходит в фильмах! Мне стало немного не по себе. Тревожно. Я поёжилась на месте и незаметно схватилась правой рукой за подушку дивана просто чтобы хоть за что-то держаться. — Твоя мама – это самый близкий тебе человек. Она отвечает за твои поступки. Поэтому, когда ты напала на друга на его Дне Рождении, его родители говорили не с тобой, а с твоей мамой. Это как пример, подтверждающий мои слова о том, что она берёт ответственность на себя за твои поступки. Ты с этим согласна? Я поняла, что эту информацию она узнала от мамы. — Да, наверное… — согласилась я, не совсем понимая к чему она клонит. — Тогда почему ты берёшь ответственность на себя, когда дело касается разрушений на концерте? Почему именно в тот момент это правило, когда мать отвечает за поступки своего ребёнка, не работают? — Не знаю… Вот оно! Началось! Я уже со второго вопроса загнана в тупик! — Я объясню почему, — сказала Дафни мягким голосом и переложила одну ногу на другую. — Ты думаешь, что ты взрослая, а значит отныне ответственность за твои поступки на твою маму не распространяются. Но это не так. Тринадцать лет – это подростковый возраст, а ребёнком у нас считаются все, кому нет восемнадцати. Но я больше того скажу, твоя мама будет считать тебя ребёнком, даже когда тебе исполнится восемнадцать – это нормально для родителей переживать за своих детей. — Но если бы я не пошла на этот концерт, ничего бы не произошло, — не согласилась я. — Это моя вина. — Тогда почему ты так легко пошла в караоке с друзьями, оставив маму одну в храме? Господи, она знала всё! Откуда? — Вы это у мамы узнали? А как же конфиденциальность? — Твои мама и папа разрешили не скрывать от тебя ничего, если это потребуется для лечения. Я вновь повернула голову, чтобы посмотреть на Дафни. Мне казалось, что её вопросы задавались с агрессией, но как только я увидела её лицо, эта мысль отпала сама собой. Она смотрела на меня так, словно это я была её дочерью. Я поняла, что её бархатный голос не издевался надо мной, а хотел помочь мне. И что это было не давление, а просьба услышать и понять саму себя. Смотря на лицо Дафни, мне стало немного легче. Я приподнялась и села на диван. Раз мне проще смотреть и видеть эмоции моего психолога, значит так будет эффективней. — Напомнить вопрос? — спросила Дафни. Да, я понимала, что лучше ответить на любой вопрос, чем уйти от него. Иначе в какой был смысл сюда приходить? Нужно было вернуть мою панду, а поэтому в этих стенах я буду предельно честной и не буду юлить, как дома с мамой. Я неловко кивнула и психолог повторила вопрос: — Если то, что произошло на концерте – “твоя вина”, тогда почему ты пошла в караоке с друзьями, оставив маму одну в храме? — Потому что я устала от службы в храме. Я хотела верить, что всё будет хорошо. К тому же мама отпустила меня. А ещё она извинилась и сказала, что я ни в чём не виновата. Понимаете, я хотела во всё это верить, поэтому пошла в караоке. Но когда я увидела эти надписи на стенах храма, тогда всё изменилось. Моя надежда на то, что “всё будет хорошо”, рухнула… — Хорошо, я тебя услышала. Давай теперь вернёмся на ваш концерт. Как ты думаешь, что самое страшное произошло в тот день? — Не знаю… — я задумалась и поняла, что Дафни намекала на что-то определённое. — Страх от потери мамы? — Что ещё? Хм… это уже было похоже на какую-то игру. — Не знаю… — я быстро сдалась, чтобы психолог ответила за меня. — Ты ударила свою маму, Мэйлин. Её слова эхом отразились во мне. Я вспомнила тот момент, когда перешла границу и со всей скорости влетела лбом маме в голову. Она тогда упала на землю, разрушив конструкцию, на которой выступали Фор Таун. И когда я приземлилась на землю, я перепугалась так, как никогда прежде. Этот момент почему-то вылетел из моей головы. Может быть я не хотела об этом вспоминать? — Как ты говоришь, — начала Дафни и взяла со стола блокнот, — ты ненавидишь насилие, но ударила свою маму. Ты ненавидишь насилие, но использовала свою панду, чтобы напасть на своего друга на его же Дне Рождении. Ты об этом вспоминаешь только отдалённо и не берёшь ответственность на себя в полной мере за те действия, потому что это же панда сделала, а не ты. Но это ты, Мэйлин. Это полностью ты. Мне стало не по себе от её слов. Голос Дафни звучал очень добро, но то что я слышала, мне не нравилось. Я не хотела это принимать. Я не такая. Но разум начал мне подкидывать воспоминания о том, как я чуть не снесла голову Тайлеру, когда он надо мной ржал на физкультуре. И как я готова была разорвать его на части, когда он хотел меня шантажировать под трибунами. Всё это происходило по вине панды. Или по моей вине? Дафни продолжила: — Мэйлин, ты чувствуешь ответственность за свои действия, но неправильно её распределяешь. Поэтому получается каша, которую ни съесть, ни выкинуть. Ты перекладываешь ответственность туда, где её не должно быть, потому что тебе проще нести наказание за то, в чём ты не виновата, чем нести его по делу и признать себя той, кем ты являешься на самом деле. В тот день, когда ты пошла в караоке, тебе практически удалось себя обмануть. Но надписи, которые ты увидела на храме, в глубине души разбудили твою истинную совесть и заблокировали твою панду. Дафни произносила это максимально спокойной интонацией, но каждое её слово било меня в самое сердце. Теперь мне хотелось заплакать и убежать. И в надежде на то, что это заставит меня сдержаться, я прикусила себе губу. — А затем все эти проблемы… — Дафни на мгновение остановилась, заглянула в свой блокнот и из-за ненадобности быстро отложила его в сторону. — Проблемы которые посыпались на тебя одна за другой, лишь подтверждали твою теорию о том, что “панда делает всем плохо”. Панда ударила твою маму. Панда напала на твоего друга. Панда рекламирует храм, затем на этом храме пишут такие вещи. Мама стрессует и отказывается от твоей идеи. Из-за панды тебя кто-то преследует. Из-за панды твой друг подрался. “Не будь панды, этого всего не произошло бы?”. “Не будь панды, моя бы семья не ввязалась в эту долговую яму?” Ты об этом ты думаешь, Мэйлин? Я почувствовала, как слеза скатилась по моей правой щеке. Ну разумеется… куда уж без этого. Я сняла свои очки, положила их на стол, протёрла глаза и закрыла их ладонями. — Угу, — буркнула я, не открывая глаз. — Я думаю об этом всегда. Каждая неприятность, которая со мной происходит, так или иначе связана с этой пандой. И эти неприятности приходится испытывать моей маме. А чтобы она об этом не узнала, мне приходится ей врать, решать эти проблемы в тайне от неё, лишь бы она об этом не узнала и не подумала, что я жалею о своём выборе оставить панду. Я вспомнила, как шелестел бамбуковый лес, и как сквозь прочные стебли пробивался мягкий зеленоватый свет. На душе было спокойно. Я втянула и носом бодрящий свежий воздух, и спросила тогда Сунь Ий: “Я ведь не пожалею об этом, правда?”. Но она тогда не ответила и приняла мой выбор. Это был мой выбор. — Ты жалеешь об этом? — спросила Дафни. — Не знаю. — Это не ответ. — Я жалею! — выкрикнула я, не сдержавшись. — Вы это хотите услышать?! Да, я жалею, что я принесла столько проблем маме! Жалею! Жа-ле-ю! Я до сих пор закрывала глаза руками, поэтому не видела реакции Дафни, но я была уверена, что она даже глазом не моргнула. — А о себе ты когда думать будешь, Мэйлин? — спросила она таким же мягким голосом, которым говорила всё это время. — Твоя мама пошла тебе на уступки, дала свободу, а ты просто взяла и отвергла её милость. Будь благоразумной, используй это. Всю жизнь твоя мама вела себя эгоистично по отношению к тебе и поплатилась за это. Это она расплачивается за долги, а не ты. Это она не сдержалась и разнесла концертный зал, а не ты. Неси ответственность за свои действия, а не за мамины. Вы – два разных человека, а не один. Это надо разделять, иначе в твой же собственной жизни тебя не останется. Мама отдельно, ты отдельно, но это не помешает вам быть вместе. Перестань обманывать себя, свою маму и всех вокруг, и тогда ты станешь собой, Мэйлин Ли. Я жалобно всхлипнула и открыла глаза. За пеленой из слёз я увидела силуэт моего психолога. Голова горела, руки дрожали. Мне захотелось лечь на этот диван и просто уснуть. — Выпей водички, — сказала Дафни и протянула ко мне стакан с водой. Сквозь мутную пелену из слёз я нащупала стакан, выпила всё в один захлёб. Вода оказалась холодной, будто только из холодильника. Это ударило мне в голову и я немного успокоилась. Свободной рукой я вытерла слёзы и задала Дафни самый заветный вопрос: — Что я должна сделать, чтобы вернуть панду? Девушка улыбнулась, взяла у меня из рук пустой стакан и поставила на стол. — Мэйлин, проблема в том, что за свой выбор ты осуждаешь себя больше, чем кто-либо другой из твоей семьи. И пока ты не перестанешь это делать, панда не высвободится. Может ты и хочешь вернуть её, но на подсознательном уровне ты сама её боишься. Тебя пугает, что если ты обратишься в панду, то сделаешь остальным только хуже. Что ты ударишь друга или подставишь маму, когда вновь начнёшь привлекать людей своим видом. Или наживёшь врагов, что в мире людей, естественная история. — Несправедливо! — извергнула я не сдерживаясь, взяла со стола свои очки и надела их, чтобы лучше увидеть реакцию Дафни. — Ведь я уже приняла однажды свою панду. Почему я должна делать это второй раз? Я думала, что психолог не сможет ответить на этот вопрос, но и тут я ошиблась. Дафни будто знала меня, как облупленную, словно мы вместе провели с ней детство, а потом ходили в школу. За полчаса сеанса она знала меня уже лучше, чем мои подруги. — Ты хоть и ребёнок, Мэйлин, но быстро взрослеешь, — сказала Дафни. — Первый раз, когда ты приняла панду – это была Мэйлин-бунтарка, безответственная девочка, которая не хотела прожить всю свою жизнь под гнётом матери. И это нормально. “Действию всегда есть равное противодействие”, помнишь? Бунтарка-Мэйлин помогла прозреть матери и избавиться от гиперопеки. И что произошло потом? На тебя навалились все эти неприятности, ударили по голове, сбили с толку, обрели другой образ. Теперь эти проблемы исходили не от матери, а от общества. Это помогло тебе переключиться, взяться за голову и увидеть в себе новую личность – взрослую, осознанную, совестливую Мэилин. Но ты её не хочешь принимать, потому что панда тебе мешает это сделать. — Почему мешает? — Потому что ты решила, что в этом мире с ней невозможно жить. Ты уже ощутила это на себе. Как и твои близкие, которых ты ударила в виде панды. Помимо этого мир тоже неоднозначно реагировал на дар твоей семьи. — И что мне делать? — я уже начала путаться. Мне нужен был простой ответ. Дайте мне его пожалуйста. — Для тебя я вижу три варианта, — Дафни вырвала из блокнота пустой листок бумаги и под собственную диктовку, начала что-то туда записывать: — Первый вариант: к тебе вернётся панда, но ты принимаешь себя бунтаркой-Мэйлин, которой пофиг на всё, лишь бы каждый день переживать торжество свободной жизни. Второй вариант: ты примешь новую взрослую Мэйлин, остаёшься без панды и проживёшь совершенно обыкновенную жизнь, как и все люди. И третий вариант: ты принимаешь взрослую Мэйлин, но от всех, кого ты обидела, ты добиваешься прощения. Тогда к тебе вернётся панда, но с одним условием – что о ней никто не узнает кроме тех, кто уже знает сейчас. Другими словами, твоя панда должна стать секретом, а не достоянием общественности. Дафни положила передо мной листок бумаги с тремя вариантами: “Мэйлин-бунтарка”, “Мэйлин-взрослая” и “Мэйлин с тайной”. — Но почему мои эмоции не возвращают панду сейчас? — задала я логичный вопрос. — Раньше её ничего не останавливало. — Потому что вот кто ты сейчас, — Дафни ткнула пальцем на листок бумаги с надписью “Мэйлин-взрослая”. — Ты боишься своей панды, боишься последствий, поэтому ты сдерживаешь её неосознанно. Другими словами, перестань её бояться, и она появится хоть прямо сейчас. Я закрыла глаза и попыталась “перестать её бояться”. Как вообще это делается? Я посидела некоторое время с напряжённым лицом, затем открыла глаза и как обычно – ничего не произошло. Я всё та же девочка, которая “боится своей панды”. — У тебя не получится, — предупредила Дафни и указала пальцем на третий вариант “Мэйлин с тайной”, — пока ты не выполнишь условия: тебя должны простить все, кого обидела твоя панда. И ты не должна обращаться там, где тебя могут увидеть незнакомые люди. — Я должна попросить прощения у мамы и моего друга? — спросила я с надеждой. Если это так, то это будет легко. — Да, у всех кому ты навредила, — кивнула Дафни. — И сделать это ты должна искренне, а не потому, что хочешь вернуть панду. Насилие – жестокая вещь, Мэйлин. Многие относятся к этому без внимания, как к чему-то нормальному, как к способу воздействовать, убедить, запугать. Но это не нормально. Особенно для тех, кто испытал это на себе. Особенно, если это происходит в семье. У людей, которые пережили насилие, обида может храниться годами, а то и всю жизнь. За такие вещи нужно извиняться искренне, чтобы освободить их от той раны, которую ты им нанесла. Это может звучать неважно, но не для тех, кого ты обидела. Они не скажут тебе об этом и будут хранить это в глубине себя до тех пор, пока ты не раскаешься.

***

Как оказалось, с моей проблемой Дафни сумела разобраться за полчаса. Поэтому остаток времени до приезда папы, мы потратили на обычный разговор, за которым я узнала о себе много нового. Например о том, что у меня децидофобия – страх принятия решений. Из слов Дафни я поняла, что из-за этой фобии я могу не только накручивать себя перед выбором, но и также быстро принимать решения не думая, чтобы избавиться лишь от самого факта того, что передо мной есть какой-то выбор. Это объясняло, почему я так импульсивно решила встретиться с Лиамом Нгуен-Бейкером, а потом оказавшись перед ним, стояла, как вкопанная, потому что не подумала, стоит ли мне вообще это делать. Также получилось с Картером, когда я не думая “натравила” на него Тайлера, лишь бы поскорей закрыть эту тему. Я боялась, что у меня эта фобия будет прогрессировать и из-за этого у меня появятся серьёзные проблемы, но Дафни меня успокоила. Она объяснила, что эта… “штука” прогрессирует только у тех, кто не собирается взрослеть и боится ответственности. И раз мой выбор пал на “Мэйлин с тайной”, а не на “Мэйлин-бунтарку”, тогда мне не стоило переживать. Ещё Дафни сказала мне, что у меня чрезмерно развито чувство вины перед родителями за то, что я хочу жить своей жизнью. Именно поэтому в моей комнате до сих пор стоят эти кубки, словно трофей моей мамы, а не постеры моих любимчиков из Фор Таун. На вопрос, как избавиться от чувства вины, Дафни сказала, что над этим уже придётся работать не только со мной, но и с моей “мамой-манипулятором”, для которой я – это её “нарциссическое продолжение”, а отделение меня – это “ампутация её жизненно важных органов”. Дафни меня успокоила, объяснив, что при сеансе с моими родителями, она дала маме некоторые рекомендации (наверное о них она и говорила с папой, когда мы стояли в коридоре), и что “мне выпала честь разорвать этот порочный круг проблемы поколений”. А ещё Дафни сказала, что мама всё это делала не со зла, а наоборот, в каком-то смысле она действительно верила, что гиперопека – это единственный способ уберечь меня от бед, хотя на самом деле “в ней говорила её собственная тревога”. Вскоре приехал папа и Дафни отпустила меня в коридор, а папу позвала в кабинет. Не знаю, о чём они там говорили эти две минуты, но я доверяла Дафни и доверяла папе.

***

— Ну вот, видишь, совсем не больно, — сказал папа и начал напевать мелодию, которая доносилась из радио. Видимо, у него было хорошее настроение. — Угу, — кивнула я. Действительно не больно. Один раз всплакнула, правда, но это мелочи, мне не привыкать. Я вообще думала, что сеанс может пройти так плохо, что я забьюсь в уголок кабинета, буду рыдать и просить у психолога пощады. Но обошлось. Дафни молодец. Я уже хочу вернуться к ней в кабинет и просто поговорить с ней по душам. Может напроситься у родителей на ещё один сеанс? Папа выключил радио и стало тихо. За окном мелькали дома, детские площадки, люди… Мы возвращались на машине домой, где меня ждала мама и домашние хлопоты. Как только мы приедем, нужно будет успеть сделать уроки, очистить во дворе аквариум, навести уборку в храме, проверить график экскурсий, согласовать с мамой наши сценки для гостей, сбегать на рынок за овощами, а ещё… — Сегодня у нас выходной, — сообщил папа. — В смысле “выходной”? — не поняла я. — Сегодня же среда. — Вы с мамой проведёте этот вечер одни, хорошо? — Что? — Я с ней поговорил, она согласилась. Сегодня никаких гостей, только ты и мама. Приготовите что-нибудь на ужин вместе, посмотрите сериал, поговорите по душам, идёт? — А ты? — Я сегодня поработаю в лавке, приду на ужин, идёт? — Идёт. Я поняла, что всё это был план Дафни. Она поговорила с моей мамой, дала ей советы и сделала тоже самое со мной. То есть получается, что сегодня у меня будет целых два сеанса: первый с психологом, второй с моей мамой. — Вы давно с ней не говорили по душам, верно? — вдруг спросил папа. — Ага. Если подумать, он был прав. Не помню, когда мы последний раз говорили с мамой не по рабочим делам в храме, а о чём-то семейном, жизненном. Дафни сказала, что после произошедшего на концерте это нормально, и что маме в её возрасте будет тяжело изменить себя. Оставалось лишь пробовать, пытаться и верить. Только время сможет показать, получится ли у неё. Папа высадил меня у входа в храм, пожелал мне удачи и уехал открывать свою забегаловку. Я уставилась на красные входные двери – они были закрыты. На гвоздике висела табличка с надписью на китайском и английском языке: “Закрыто по семейным обстоятельствам”. Когда я это увидела, у меня опять ёкнулу в груди это чувство вины, и я тут же попыталась её задавить словами, которая мне говорила Дафни: “Ты не должна жертвовать своими интересами и желаниями ради желаний других. Это не эгоизм, Мэйлин”. Я посмотрела на каменные статуи “Барта” с “Лизой”, погладила их по животам, и это принесло мне некоторое облегчение. И перед тем как зайти в храм, я треснула себя по щекам и рявкнула сама себе: — Соберись! И открыла двери в храм и увидела маму. У неё был грустный вид. Она стояла посреди площади у бронзового котла и заменяла старые свечи на новые. Она меня не сразу заметила, но когда я подошла ближе к котлу, и она меня заметила, и её лицо тут же засияло. Как обычно, для мамы я была настоящим праздником. И это вновь ударило по мне чувством вины. Ей грустно без меня. — Привет, Мэй-Мэй! — она тут же бросилась ко мне с объятиями. — Как прошёл сеанс? Всё хорошо? Как панда? Вернулась? — Может пройдём домой? — предложила я. — Нужно спокойно сесть и обсудить это. — Да-да, хорошо, идём, — закивала мама, взяла меня за плечи и повела в дом, будто я сама не знала, как мне туда пройти. Мы сели за круглый стол на кухне друг напротив друга и тут начался мой второй сеанс. Но на этот раз я была одна, без Дафни, которая бы подсказала, как правильно себя вести, что и почему я чувствую, и как правильно донести свои эмоции до мамы. — Ну, рассказывай, как прошло? — спросила мама, наливая в чашку горячий зелёный чая, который она так любила. Я обратила внимание на стол и поняла, что она подготовилась к этому разговору заранее. На столе она разложила сладкие закуски, которые я любила, заварила чай, расставила чашки, ложки, сахар и всё это выложила на бамбуковый коврик. Выглядело всё это, конечно, красиво, но меня больше беспокоил разговор, который мне сейчас придётся пережить. — Ма-мм… — я тут же запнулась и случайно прикусила язык. Не могу смотреть ей в глаза, когда хочу сказать правду. Это нормально? Почему нельзя просто лечь на диван, как в кабинете у Дафни и, глядя в потолок, выплеснуть всё, что думаешь? — Я не кусаюсь, Мэй-Мэй, — мама настороженно пододвинула ко мне упаковку со сладостями. — Больше не кусаюсь. Пожалуйста, не надо меня бояться. — Я не боюсь тебя мам, — я из последних сил набралась смелости, посмотрела ей в глаза и сказала правду: — Мне тебя жалко, мам… — Жалко? — её это удивило. — Почему это? — Потому, что я не могу представить твою жизнь без меня… — почувствовав, что вот-вот заплачу, я прикрыла ладонью губы. — Я вижу, как тебе грустно без меня, и как ты радуешься, когда я дома. Мне стыдно, когда я оставляю тебя в храме одну, а сама гуляю с друзьями. И хоть ты мне всё это разрешаешь, я не перестаю чувствовать вину за то, что я… имела… наглость… этим… воспользоваться… И тут я не сдержалась и разрыдалась с такой силой, будто умер кто-то из моих родственников. Мне стало плохо. Очень плохо. Невыносимо… Я будто призналась в чём-то ужасном, хоть и понимала, что это… глупость, наверное. Ведь глупо, да, мам? Скажи уже что-нибудь, пожалуйста. Я уронила голову на стол и закрылась от мамы руками. Дыхание перехватило. Дышалось так тяжело, словно только что пробежала марафон или поднялась на Эверест. Вдох, выдох. Ещё раз вдох, выдох. Что со мной происходит? Неужели мне так трудно было в этом признаться? Почему я так испереживалась? Я чокнутая. Я просто чокнутая! Не знаю, сколько я в таком положении пролежала на столе, но вдруг я почувствовала, как мама положила руку на мою голову и погладила меня, как котёнка. — Мне так жаль, — её голос надломился. — Я не знала, что это так сильно тебя травмирует. Извини меня, — она наклонилась над моей головой и обняла меня. — Я не хотела. Мне жаль, что ты мне это говоришь. И в этом я виновата. Не ты, Мэйлин, а я. “Мэйлин”. Она впервые меня так назвала. Это меня так тронуло, что я заревела ещё сильнее. И всё это время, пока я плакала навзрыд, мама не отпускала меня из объятий и слушала всё это. Не знаю, как долго я просидела, уткнувшись в залитый слезами стол, но это было долго. Потребовалось немало времени, чтобы я успокоилась и наконец-то смогла поднять голову и увидеть маму. Вид у неё, конечно, был потрёпанный. Про себя я вообще молчу – всё лицо измазано в слезах и соплях, волосы взъерошены, а глаза, наверное, красные, как помидоры. — Держи, — мама достала из кармана платок. Я тут же его схватила вытерлась всю свою зарёванную морду, глаза, щёки, подбородок. Волосы я попыталась уложить руками, но поняла, что без расчёски тут уже не обойтись. Дыхание нормализовалось. Я поправила очки и посмотрела на маму. Её взгляд был добрым, но что-то в нём изменилось. Я больше не видела в её глазах того импульса, который раньше воспринимался для меня, как норма. В её взгляде не было давления. Она смотрела на меня без тени желания в чём-то упрекнуть. Я видела это. Неужели моё признание на неё подействовало. Мама положила мне руку на плечо, и прошептала: — Я слышу тебя, Мэйлин. Я больше не позволю быть себе такой неполноценной, а тебе страдать из-за этого. Это не значит, что я изменюсь сейчас, завтра или через неделю. Но я вижу тебя такой, меня это пугает. Мне не нравится, что ты страдаешь… из-за меня. Я буду стараться, Мэйлин. Я буду стараться. Мама сжала мой тамагочи, который висел у неё на шее, и я видела, как она хотела сдержать свои слёзы. — Прости меня, мам… — пискнула я. — За что, дорогая? Ты тут не при чём. — Прости за то, что ударила тебя… Это невыносимо… Не могу… Я сняла очки и чтобы вновь не заплакать, я взяла платок и протёрла глаза досуха, лишь бы не смотреть на реакцию мамы. — Ты всё правильно сделала, — вдруг сказала она. — Что? — я отбросила платок в сторону и посмотрела на маму. — Нет, не правильно. Психолог сказала, что нельзя в семье проявлять насилие. Никогда. — Я первая начала проявлять насилие, Мэйлин, — сказала мама. — С твоего рождения и на протяжении этих тринадцати лет я только этим и занималась. И никто не мог меня остановить, кроме тебя самой. Спасибо тебе за это… Ты спасла саму себя. Ты молодец, — она поднялась из-за стола, подошла ко мне и обняла. — Ты тоже меня прости. За всё. Я люблю тебя, девочка моя. Я обняла маму и всё, что мне удалось из себя выдавить, это заветное: — Я тоже люблю тебя, мам… Первый и один из самых счастливых дней в моей жизни произошёл на “пандаапокалипсисе”, когда я освободилась от стыда своих желаний. А второй сегодня – когда я перестала винить себя за свой выбор.

***

Остаток дня мы с мамой говорили о наших переживаниях, попутно занимаясь делами, которых у нас было предостаточно. Сначала мы приготовили мой любимый сладкий суп танъюань, вместе посидели на кухне, пообедали, затем переместились в храм, убрались там как следует, зачистили аквариум, покормили рыбок, распаковали новые сувениры от панды, книжки и расставили их в нашей лавке. Позже мы вернулись домой, разместились в гостиной на мягком диване и включили “Дневники Нефритового дворца” – сериал, который мы с мамой любили смотреть вместе. А когда наступил вечер, мы принялись за готовку ужина. Папа приехал немного раньше запланированного, поэтому он присоединился к готовке. Так мы и провели остаток этого чудесного вечера втроём – всей дружной семьёй. И все эти дела, что мы вместе сделали за сегодня, это был прощальный ритуал по временам, когда мы с мамой вели себя неправильно по отношению друг к другу. За сегодняшней рутиной мы с мамой достаточно выговорились друг другу о том, что у нас было на душе. Конечно, не всё, что мы услышали нам нравилось, но на этот раз это было честно, без агрессии и претензий друг к другу. Каждый мог быть чем-то недоволен и это нормально. Главное, не превращать эту проблему в слона и понимать, что наши вкусы – делают нас тем, кем мы являемся, и это не повод драться или спорить. Это просто мы и всё. Достигнув этого дзена, я впервые почувствовала свободу, которую мама подарила не из-под палки, а потому что она и правда считала это необходимым. Должно быть мои слёзы дали ей понять, какую глубокую печаль из-за чувства вины перед ней я скрывала всё это время. Но теперь этого не было. Мама освободила меня от этих оков, и мы вместе всей семьёй смогли впервые в жизни полностью насладиться своим обществом. Папа, мама, я вас люблю! На утро я проснулась счастливой девочкой. Поначалу мне показалось, что вчерашний вечер – это всего лишь сон. Но когда я оказалась на кухне и увидела маму, то поняла, что всё это было реально. А на сердце стало так легко и тепло, что я готова была прыгать от счастья! Куда проще, когда мама для тебя не Бог, а настоящий друг. Ведь Боги могу быть очень жестокими, а друзья – это прежде всего взаимное признание, доброжелательность и забота друг о друге. И это прекрасно.

***

Когда я пришла в школу, у входа меня поджидали мои любимые подружки. Они остановили меня и потребовали детальных подробностей из того, что вчера произошло на сеансе. И я рассказала им всё до мельчайших подробностей, не скрывая то, как мне это было тяжело, и как я потом рыдала от счастья в подушку перед тем, как легла спать. — Круто! — Мы рады за тебя, девочка! — Мы любим тебя, Мэй! Они как обычно поддержали меня и обняли так крепко, что мне хотелось остаться в их объятиях навсегда. — Спасибо, подружки. Я тоже вас люблю! Прошло три урока и настало время большой перемены. Наша великолепная четвёрка собралась в столовке, чтобы во время трапезы добить оставшиеся важные вопросы. — А что с твоей пандой? — поинтересовалась Эбби. Мы вчетвером отсели подальше от остальных, чтобы спокойно переговорить, достали свои готовые завтраки, и принялись их уминать и общаться с набитым ртом, как нас этому не учили. Я ответила на вопрос Эбби достаточно подробно, вспоминая каждое слово моего психолога о важных условиях для появления панды. По сути почти все они были выполнены: я извинилась перед мамой, избавилась от чувства вины, оставляла панду в секрете, так что дело оставалось за малым – извиниться перед Тайлером. — Извиниться перед ним?! — вскрикнула Эбби и залепетала что-то на корейском. Мириам и Прия даже не успели высказаться, как вдруг он опять появился у меня за спиной и спросил: — Извиниться передо мной? Тайлер без спроса запрыгнул между мной и Мириам, из-за чего девочкам пришлось подвинуться. — Эй! — вскрикнула я. — Опять подслушиваешь? — Нефиг скрываться от меня. Что вы тут забыли вообще? Зашкерились в самом углу столовки. — От тебя прячемся, — вставила Прия. — Но мы же часть одной команды! — возмутился Тайлер и девчонки даже не нашли, что ему ответить. Разве что Эбби шептала что-то на корейском. Возможно, проклинала мальчишку. Так, ладно… чтобы вернуть панду, нужно было выполнить последний пункт. Но… сейчас я не могла это сделать. Не перед девочками же! Мне будет стыдно и у меня ничего не получится. Нужно было выбрать подходящий момент, когда мы с Тайлером останемся наедине. Но как это сделать? В школе вряд ли получится. Тут везде шпионы и доносчики. — Ладно, что там у тебя с твоим… психологом? — поинтересовался Тайлер. — Ничего, — бросила я, — потом. — Опять секреты? — Нет, просто потом… После того, как мы расправились с трапезой, Тайлер сам собой отпочковался и ушёл в свой класс, а мы с девчонками наконец-то обрадовались, что он от нас ушёл. — И почему не извинилась? — сразу поинтересовалась Мириам. — Не подходящий момент, — сквозь зубы неловко произнесла я. — Может вам зажечь свечи? — предложила Прия. — Ну, сбацать там романтическую обстановку? — Фу! — брякнула Эбби. — Мэйлин и Тайлер? Фу-фу-фу! Ну вот… я, наверное, покраснела, но решила быстро перевести тему разговора и узнать, как вообще дела обстоят у моих подруг. Прия рассказала о том, что она всё-таки узнала, кем работает её отец. Раньше она думала, что он связался с мафией, потому что он неплохо зарабатывал, по ночам его подбрасывали подозрительные типы на длинной, чёрной машине, да и сам отец приходил домой весь помятый и грязный, будто после драки. Но потом Прия подслушала его разговор с мамой и поняла, что он устроился в ритуальных услугах и зарабатывал выкапыванием ям для гробов кладбищах. Это объяснило почему домой отец приходил такой грязный, почему его подвозил чёрный автомобиль, и почему он и мама скрывали это от дочери. Они думали, что это напугает Прию, что она будет бояться папу и не сможет после этого его обнять, но зря они переживали. Прия, как любитель всяких готических, мрачных штук, наоборот это оценила с достоинством и респектом. Когда дело коснулось Эбби, она порадовала новостью о том, что у неё появились продвижения по части убеждений отца отказаться от его старомодных взглядов и идей выдать её замуж за сына друга семьи по работе. Эбби пришлось надавить на маму, чтобы та открыто высказала отцу всё, что она думает по этому поводу и завязался скандал. К счастью он закончился на благополучной ноте, и теперь с отцом можно было вести на эту тему переговоры, что раньше не было возможно в принципе. Когда дело дошло до Мириам, та не особо хотела освещать проблемы в своей семье, но на фоне высказавшихся подруг, ей пришлось вставить пару слов. Рассказывать в общем ей было не о чем. Бракоразводный процесс запустился, её мама об этом не жалела, а Мириам была рада от того, что это просто наконец-то закончится и начнётся новая жизнь. Я была рада, что у девочек всё в порядке, и что даже у меня начали налаживаться дела. Но что касается панды, это дело ещё предстоит решить. И, кажется, это решение будет максимально неловким. После столовки я выждала момент, когда девочки займут свои места в классах, затем я незаметно вышла в коридор и отправила смску Тайлеру с сообщением, чтобы он сделал тоже самое. Вскоре он вышел из своего класса и нашёл меня на лавочке в углу коридора, где я недавно сидела с Картером и объясняла ему что “хорошо”, а что “плохо”. — Что-то хотела? — спросил Тайлер, плюхнувшись на место со мной. — Что это за смска странная? — Короче, слушай… Я думала ему рассказать об этом прямо здесь и сейчас, но потом поняла, что место было неподходящее. Кругом сновали ученики, подслушивали, подсматривали. Ну уж нет. Пускай это пройдёт в спокойной обстановке допустим у меня дома. — Ну так что? — Тайлер от скуки начал натягивать бандану на руку и играться со своей шевелюрой. — Придёшь ко мне домой после школы? — неловко спросила я. — Но так, чтобы девчонки не заметили. Сможешь? Тайлер отпустил резинку своей банданы и та с силой шлёпнула его по лбу. — Ты приглашаешь меня на свидание что ли? — он посмотрел на меня наигранным ошарашенным взглядом. — Дурак! — я ткнула его в плечо. — Поможешь панду мне вернуть. — А почему твоим подругам с нами нельзя? — С ними не получится. — Ну лады, приду, — без лишних вопросов согласился Тайлер. Прозвенел звонок. Ученики начали разбегаться по своим классам. Тайлер вскочил с лавочки и слился с этой толпой так быстро, что с трудом успела выкрикнуть ему вслед:. — Не забудь! — и тут же потеряла его из виду, так и не дождавшись ответа. Блин… надеюсь этот балбес не забудет.

***

После уроков я распрощалась с подружками и отправилась домой на трамвае, где я, как обычно, достала из портфеля свои тетрадки и начала разбираться с домашкой прямо по пути домой. Ну а что? Времени зря я не теряю! Когда оповещение в трамвае озвучило мою остановку, я быстро закинула обратно всё в рюкзак, выскочила на улицу и огляделась по сторонам в поисках Тайлера. Мы, конечно, не договаривались о конкретном времени, но вдруг он каким-то чудом оказался на моей остановке до меня? Но чуда не оказалось – Тайлера не было. Я увидела открытые ворота нашего храма, значит мама сейчас проводила экскурсии. Я перебежала дорогу, зашла в дом и попыталась поймать себя на чувстве вины, но не получилось. Вчера мама избавила меня от этого, доходчиво объяснив, что это её работа, и что для неё нет ничего страшнее, чем увидеть меня в том состоянии, в котором она увидела меня вчера. “Первым делом твоя жизнь, Мэйлин”. — Первым делом, моя жизнь, — сказала я вслух, стоя в прихожей. Судя по выключенному телевизору и пустой кухне, папа сейчас был в своей забегаловке, так что весь дом в моём распоряжении. Можно заняться уроками! Только я успела разуться, зайти в свою комнату и разложить тетрадки в том порядке, в котором я собралась их решать, как вдруг раздался стук в дверь. Я высунула голову из своей комнаты и увидела в маленьком окошке входной двери торчащую шевелюру. — Это я! — послышался знакомый голос. Я вышла в коридор, открыла дверь и увидела Тайлера. Он смотрел на меня с подозрительным взглядом, будто я что-то задумала. Так, в принципе, и было. — Фига ты быстрый! — я бросила первое, что пришло мне в голову. — Ну а что ждать? — энергично сказал мальчишка. — Давай вернём твою панду! — Заходи. Тайлер зашёл в дом, бросил свой портфель у входа и спросил: — А ты меня, случаем, не вышвырнешь, как тогда?.. Я поняла: он вспомнил тот день, когда я пригласила его домой на подстраховку, боясь упасть обморок. Тогда я так громко закричала и перепугалась, что мама застукает нас вместе, что нам пулей пришлось убежать из дома. — Нет, всё хорошо, — сказала я и неловко добавила: — Зайдёшь в мою комнату? — Эй, это точно не свидание? — он ещё с большим подозрением посмотрел на меня, и кажется, я начала его пугать. — Не обольщайся, — сказала я без эмоций, — не дождёшься. Проходи уже. — Зачем? — Да давай уже! — я схватила его за руку, отвела в свою комнату и поставила его рядом с моим рабочим столом. — Вот, стой здесь. Тайлер сначала перепугался и замер на месте, а потом с интересом начал осматривать всё, что попадалось на глаза. — Комната Мэйлин Ли, — сказал он нарочито загадочно. — Вау… — Да-да-да, — я нервно прокомментировала его “восторг” моими спортивными кубками, и протянула ему коробку. — Это что? — спросил он с настороженностью и поставил коробку на мой рабочий стол. — Это то, что я тебе должна. — Хм… Тайлер медленно открыл коробку и начал рассматривать то, что лежало внутри. Он достал оттуда майку с логотипом “меховой детки”, этикетки с изображением панды, ободок с ушками, хвост панды, различные брелки и фотки, которые мы успели сделать в школе. — Что это? — спросил он с недоумением. — Это извинение за то, что не пустила тебя на фотосессию, — неловко сказала я. — Ты, конечно, тогда не заслужил её, потому что был придурком… — А сейчас кто я? — перебил он, не переставая рыться в коробке, будто хотел найти там что-то интересное. — Сейчас?.. Не знаю… Тайлер вытащил из коробки лист с “прайсом панды” и начал зачитывать: — Такс, что тут у нас: “Обнимашки и фотки пять долларов, погладить десять долларов, покататься двадцать долларов”. — Ладно, ты всё ещё придурок! — не выдержала я, выхватила у него эту бумажку и положила на тумбочку. Мне было стыдно, а Тайлер рассмеялся мне прямо в лицо, и мне пришлось стоять и ждать, когда он перестанет ржать и выслушает меня. Хорошо, что последним условием по возвращению панды было не моё прощение, а его, иначе я бы с этим не справилась. — Всё, поржал? — спросила я, когда Тайлер наконец успокоился. — Ага, благодарю, — он любезно поклонился и мне захотелось треснуть его по голове, но я тут же избавилась от этой мысли. “Когда ты чувствуешь гнев, это что-то замаскированное” – эту фразу я вчера услышала от Дафни. Я тогда не поняла смысл этих слов, но переспрашивать я тогда не стала. Но если это не “гнев”, то что тогда? И не значило ли это, что “гнева” тогда в принципе не бывает? Бред же. — Так это, мы отвлеклись, — сказал Тайлер. — Как мы вернём твою панду? — Всё просто, — я решила не ходить вокруг, да около и сказала ему в лоб: — Ты должен простить меня. — Я? — удивился Тайлер. — Простить тебя? За что? — За то что ударила тебя на днюхе. — Ах это… Я увидела, как Тайлеру стало не по себе. Его раздражающая “весёлость” тут же пропала, и он опустил взгляд. Как и говорила Дафни о насилии: “обида может храниться годами” и что “многие относятся к этому без внимания”. И одним из этих “многих” была я. И Тайлер тоже. Не удивлюсь, если после моего удара Тайлер и решил опробовать этот метод Картере. Этот очень обидный метод. Очень “эффективный” и жалкий. — Ты простишь меня, Тайлер? — спросила я и мои глаза намокли. Я произнесла это искренне. Мне было жалко его. И мне было жалко себя за то, что я уподобилась этим низким чувствам и совершила глупость. Мне хотелось стереть эти воспоминания, но это было невозможно. Это характеризовало меня. Как и охарактеризует то, что я исправлюсь и больше не допущу таких ошибок. — Окей, — сказал он, — но при одном условии? Я вспомнила, как несколько недель назад мы стояли под трибунами и у нас была точно такая же сцена, но в этот раз не я выставляла условия. — Что ещё? — я попыталась перевести всё в шутку и добавила: — Двести баксов? — Дай бумажку, — сказал он и указал на тумбочку, где лежал “прайс панды”. — Зачем тебе? — я подумала, что он опять начнёт дурачиться. — Дай уже, ну! — сказал он серьёзно, и я повиновалась и протянула ему этот несчастный прайс. Тайлер с умным видом посмотрел на этот список и показал пальцем на “обнимашки”. — И всё? — обрадовалась я. — Это твоё условие? Тайлер не ответил и просто протянул мне руку. Ах точно, договор “Нгуен-Бейеров”. Я пожала ему руку, и он неожиданно притянул меня к себе и крепко обнял. Я от неожиданности чуть не упала, но Тайлер удержал меня и вдруг… Пуфф! Комнату заволокло густой розовой дымкой. Я почувствовала, как моя кожа покрылась красной пушистой шерстью. Мои габариты сильно изменились и появился хвост, которым я случайно задела кубки на тумбочке и уронила их на пол. Розовая дымка медленно рассеивалась, и мне с непривычки показалось всё таким маленьким. Она вернулась ко мне! Моя панда… Сколько времени прошло? Я думала, ты уже не вернёшься… Я скучала по тебе… Извини, что сомневалась в тебе… Теперь всё будет хорошо. Я больше никогда тебя не брошу! Огромная слеза скатилась по моей мохнатой щеке. Я, то есть пушистая, громадная, красная панда, стояла посреди своей комнаты и держала на руках Тайлера, словно котёнка, свернувшегося клубочком от испуга. И это было так мило! — Не бойся, — сказала я нежно, будто своему ребёнку. — Я тебя больше никогда не обижу. Тайлер в моих руках сел поувереннее и заявил: — Я боюсь? Это ты боишься! — Ага, — я улыбнулась до своих пушистых ушей и обратилась обратно в человека. Пуфф! Мы с Тайлером, держась за руки, приземлились на пол. Комнату вновь заволокло густым розовым туманом. И пока он не успел рассеяться, я притянула Тайлера поближе к себе и сказала простое и искреннее: — Спасибо. Тайлер ничего не ответил и ещё раз крепко меня обнял. Я замерла вместе с ним в розовом тумане. И, кажется, я была счастлива.