Убить Сано Манджиро

Солнце раздражающе светило в глаза, заставляя злостно жмуриться и натягивать кепку ниже, заодно скрывая опухшие от нескольких бессонных ночей мешки под нижними веками. Слабые потоки ветра едва ли могли развеять нависшую над головой Такаши грусть, спровоцированную самой неожиданной и острой, словно нож, новостью о заключении лучшего друга. Вокруг всё раздражало, выводило на эмоции, вызывало агрессию тем, что перемен совершенно не замечалось — устранение одного человека из общей картины Токио ничуть не меняло его, и это было больнее всего. Мицуя пихал руки глубже в карманы мешковатых штанов, пытаясь найти на дне кусочек отрады, но вместо этого мог найти только вибрирующий последние несколько суток мобильник, с рядом пропущенных от Хаккая. Это нервировало не меньше. Бесил сам факт того, что Шиба не может сообразить, что даже его капитану нужно отдыхать от него, что не все трудности можно решить словами и что пара утешительных не вытянет Доракена из-за решетки. Но как бы хотелось. Парень до крови закусывает свою нижнюю губу, возвращая себя назад в реальность. Сейчас не время раскисать — нужно действовать чего бы это не стоило. В конце концов, кто если не Такаши сможет помочь Кену в такой ужасной ситуации? Пусть даже не зная ни причины его заключения, ни имея постоянного заработка. Единственное важное на сегодняшний день — назначенная встреча с последним человеком на Земле, которого Такаши действительно хотел бы видеть. Майки появился на другом конце улицы в безобразно белом подобии кимоно, которое совершенно не вписывается в общее настроение парнишки, опустившего голову вниз, сверлящего асфальт. Мицуя негодующе впивается взглядом в обыденные сандалии главы свастонов, будто пытаясь прожечь их. Отчего-то сам вид Манджиро навеивает тьму положительных воспоминаний, что аж сердце пропускает пару тройку ударов, но дизайнер остается непреклонным — он сейчас видит вдали не идущего Сано, командира «Токийской свастики», старого доброго друга, который будет рядом и в горе, и в радости, а самый истинный источник проблемы, единственного, кого можно обвинить в происшествии с Доракеном, ибо как Майки мог не доглядеть своего заместителя и позволить ему пасть раненным буквально на пороге своего борделя. Манджиро устало поднимает голову, словно в знак того, что он чувствует обиду Мицуи за квартал, и вяло тянет краешки губ, находя это чем-то необходимым, пусть у последнего это вызывает скорее рвотный рефлекс, чем приятность от попытки невербальной поддержки. Неоднозначно машет головой из стороны в сторону и наконец немного ускоряет темп, чтоб поскорее заговорить со своим вторым капитаном. Атмосфера между двумя накаляется с каждым шагом главы, пусть он(Майки) этого и старательно не замечает. - Мицуя, выглядишь отвратительно, - первое, что приходит на ум, срывается с губ с лисьей ловкостью. Парни движутся дальше. Никто из них не обращает внимание на проходящих мимо людей, на палящее Солнце, на шум машин и даже на направление. Они молчат. Никто не роняет и слова, словно боясь, что любая мелочь сейчас может разорвать последнюю тончайшую ниточку их дружбы, тем самым лишив Доракена одновременно двух крепких мостов поддержки, которые, как правило, выступали вместе. Но держать затаившиеся мысли внутри своей головы и дальше кажется преступлением. По крайней мере, Такаши так считает. Он, исхудавшей от стресса, рукой снова поправляет свою чёрную кепку и шумно втягивает воздух в легкие, готовясь выговорить накопившееся, но вдруг оказывается перебит: - Кенчин проснулся сегодня ночью. Час назад его привезли в тюрьму, - голос Манджиро звучит непринужденно, обыденно. Это действует на нервы похлеще утренних выходок Луны из-за недосыпа, - навещать его можно будет только через неделю. Я собираюсь пойти вместе с Па. Мы хотим принести теплой одежды и ерунду для гигиены, - почему ты говоришь так, будто ничего не случилось? - но вдвоем нас не пустят, так что пойдет только кто-то один. Но ты же тоже захочешь пойти, поэтому я предлагаю создать график проведываний, чтоб каждый приходил, когда положено. Ветер разносил воздушные слова Манджиро, как лепестки сакуры — отчаянно и навсегда, так чтоб они наверняка долетели туда, куда хотели изначально. Модельер стискивает зубы, улавливая каждый слог произносимого, но никак не мог смекнуть, какого чёрта глава остается таким спокойным. Кровь приливала в голову, нервы начинали шалить, становилось трудно даже просто размерено дышать, но Такаши не был пока способен отвечать на услышанное. - Ещё я хочу принести Кенчину фотоальбом. Буду таскать таяки. Гляди ж ещё и позволят их ему передавать. Па обещал каждый раз пробовать отдавать собу и гёдза, хотя я думаю Кенчин будет сильно возмущаться, что тот тратится, - отчего же твой голос такой непоколебимый? Тебя совсем не цепляет происходящее? Взгляд Майки направлен ровно вперед, без шансов на оглядку. В его чёрных глазах-бусинах, кажется, не отбиваются даже лучи обеденного Солнца, а на его губах плясала напускная дежурная улыбка. Лицо побледнело в край — со стороны особо не было заметно разницы между его цветом и белизной кимоно. Мицуя, будучи поглощенным собственными эмоциями, не замечал этого. - Эма сказала, что сошьет Кенчину шарф. Я попросил, чтоб он был красным. Мне не терпится увидеть его реакцию, - какого чёрта твои большие глаза не наполнены слезами по самые края? - Если пойдешь первым, то попробуй отдать охранникам перекись и бинты, чтоб Кенчин мог менять повязку на голову, а я в следующий раз... - Ты не должен приходить, - холодно прерывает Такаши, леденящим взглядом одаривая младшего, - даже нет, не так. Не смей приходить. Манджиро останавливается так же резко, как и его глаза теряют последний блеск. Парень оборачивается за долю секунды, впиваясь кобальтовыми зрачками в искривленное злостью лицо Такаши напротив. Нить их дружбы натягивается. Кажется, Мицуя неосознанно взял в руки свои самые острые ножницы. - Что? - глухо вопрошает глава. - Не смей приходить к Доракену, Майки, - агрессивнее повторяет дизайнер, - никогда больше.