Мой новый ад

      Когда я открываю глаза и оглядываюсь, я почему-то лежу в своей постели, в комнате Эвера. Мы же вроде как уснули под столом? Кто нас сюда принес? Неужели Кейден? Черт. От страха я вскакиваю, а моя голова всё еще кружится, тело противно ломит, а пить хочется просто до смерти. Меня будто чем-то переехали, состояние было просто отвратительным. Я взглянул на соседнюю постель, но Эвера не было. Однако из ванной доносились звуки воды, а когда они прекратились, он появился в дверях, свежий, как ни в чем не бывало, с влажными черными волосами и этим надменным видом, который я на дух не переносил. — Эвер, что произошло? — О чем это ты? — Как мы здесь оказались? Скажи, что это не Кейден нас нашел. — Я тебя притащил. Ничего они не знают. Ты вырубился почти сразу. — Оу… — от удивления я аж сажусь обратно, — ого, спасибо. — Мы должны спуститься к завтраку. Сходи в душ, Бога ради, от тебя несет, как от кучи дерьма, — он кидает на меня этот фамильярный взгляд, подходит к шкафу и скидывает с себя полотенце. Ненадолго я задерживаю на нем свой взгляд, мое внимание привлекают длинные косые порезы на его спине, уже давно зажившие, но всё равно выглядящие как-то жутко. — Откуда у тебя эти шрамы? — Не твоё дело. — Почему ты не делишься со мной ничем? Мы ж с тобой братишки-соседи, эй. — И что? Это ничего не значит. — Я понял, ты снова превратился в говнюка, — я откидываюсь на спинку постели и потягиваюсь, глядя в окно на ранний утренний рассвет теплого летнего солнца, — знаешь, а вчера ты мне даже понравился. — Ага, здорово, отрадно это слышать, — он говорит это с нескрываемым сарказмом, а в моей памяти резко всплывает тот крик. — Эвер, кстати, ты вчера слышал крик? — Какой крик? — он смотрит на меня в зеркало так, будто проверяет что-то. — Я вчера слышал крик, будто кто-то из девчонок кричал. Громкий крик, жуткий, его сложно было не услышать. — Я ничего не слышал, — он поворачивается и говорит это так, будто он слышал, но не хочет это обсуждать. Но почему? — Врать ты не умеешь, засранец. Что это было? — Спускайся на долбанный завтрак и хватит меня расспрашивать! — Эвер повторяет мне, едва повышая голос, накидывает на плечи жакет и уходит из комнаты. Черт. Что он от меня скрывал?       Когда мы собрались всей семьей за завтраком, я сразу заметил, что Марлин отсутствовала. Ее не было с нами. Почему ее не было с нами? Я оглядываю остальных, прежде чем сесть за стол. Кейден сидит с чашкой кофе и сигаретой. Смотрит на меня этим привычным холодным взглядом, мне показалось, или он чем-то недоволен? Амелия легко улыбается мне и приглашает к столу. Братья Брэм и Брамс ковыряются в своих тарелках, лязгают вилками по посуде. Лея снова ест только овощи, а Айрис смотрит в тарелку и ни на кого больше, вокруг шеи у нее обмотан шарф. Не слишком ли жарко для сегодняшней погоды? — Где вы оба вчера были? — голос Кейдена прерывает гнетущее молчание, а мое сердце начинает колотиться от страха. Что, если он сейчас узнает, что мы стащили алкоголь? — А… мы… — я смотрю в его глаза и понятия не имею, что сказать. Меня словно переклинило. Я открываю рот и звука издать не могу, черт. — Мы были в конюшне. Я показывал ему лошадей, — Эвер говорит спокойно и продолжает насаживать на вилку свой салат с курицей и гранатом, а я мысленно благодарю его за то, что он заговорил очень вовремя. — Э, да, прекрасные животные, — я улыбаюсь напряженной улыбкой, а Эвер толкает меня ногой под столом, чтоб я заткнулся. Так я и делаю, в общем.       Остаток завтрака мы проводим в странном напряженном молчании. Не знаю, почему, но тут любой прием пищи проходил так. Во всех этих семейных сборах на завтрак, ужин и обед было что-то искусственное и жуткое. Словно эта традиция, которая никому не нравится, но избавиться от нее жалко. И всё же, где, черт возьми, была Марлин? Это ведь ненормально, что ее не было. Может, то был ее крик? Не зря ведь ее нет. Ее отсутствие за столом меня прямо угнетало и настораживало. — А где Марлин? — я всё-таки решился это спросить. — Марлин нездоровится, дорогой. У девочки слабое здоровье, — Амелия, в своей излюбленной привычке, каждую фразу заканчивает этой натянутой нарочито дружелюбной улыбкой, — выпей соку, дорогой.       После завтрака я решаю подняться в комнату девчонок и всё-таки узнать, что случилось с Марлин. Больна? По правде говоря, это не тот ответ, который я ожидал услышать. Это был ее крик, вчера на банкете, я в этом почти уверен. Хотя она редко говорила, может и не ее, черт. Я должен был ее проведать хотя бы просто из заботы, так ведь, вроде принято, в семьях? Хотя, мне почем знать. — Эй, Марлин? Привет, — я просовываю нос в их комнату, — я зайду? — Конечно, Фрэн, проходи, — она лежит в постели, окна открыты настежь, так, что ветер колышет шторы. Здесь пахнет полевыми цветами и детским кремом. Такой знакомый мне запах. Так пахла кожа Эвана. Невольно я вспоминаю о нем, и мне становится до боли печально. Как он там? Как все остальные дети, оставшиеся в «Последней надежде»? Черт, ну зачем я об этом вспомнил? — С тобой всё в порядке? Тебя не было на завтраке, — я сажусь на постель рядом с ней и бегло осматриваю ее.       Бледное лицо кажется еще белее, чем вчера. Хотя она всегда выглядела болезненно, я даже и не знаю почему, может, она вправду была больна? Но чем? Светлые волосы липнут к ее лицу, а она улыбается мне сдержанно, тоскливо. — Я плохо себя чувствую, Фрэн, такое бывает. Амелия говорит, что мне нужен покой. — Слушай, это странно прозвучит, — я наклоняюсь к ней ближе и спрашиваю почти шепотом, отчего-то у меня есть стойкое ощущение, что даже у стен здесь были уши, — я вчера слышал крик. Женский крик. Это ты кричала? — Крик? — ее серые глаза бегают из угла в угол, но потом она всё-таки отвечает мне: — а, это… хах, я вчера упала. Просто упала. Пыталась догнать Брэма.       Я не верю ни единому ее чертовому слову. То был крик не ребенка, который просто упал. То был крик человека, который страдал. Крик человека, которому причинили сильную боль. Протяжный, болезненный крик, умоляющий, почти безысходный. Не так дети кричат, когда падают, уверяю тебя. Она лгала мне, глядя в глаза, но почему? — Марлин, я не верю тебе, — я мотаю головой. — Я просто упала, хватит, Фрэн, — она смотрит на меня испуганным взглядом, вытаскивает руки из-под одеяла и пытается укутаться посильнее. Моё внимание привлекают ее руки. Руки, покрытые множественными синяками, словно от пальцев. Краснеющие, синюшные круглые пятна, будто ее с силой хватали за руки. Я беру ее за запястье и всматриваюсь, а она пытается выдернуть руку, а затем прячет ее под одеялом. — Марлин, откуда это? — Уходи, прошу. — Тебе сделали больно? — я всматриваюсь в ее глаза, а она лишь мотает головой и просит меня покинуть комнату, — кто это сделал, Марлин? — Пожалуйста, Фрэн, уходи. — Черт, скажи мне. Я вижу, что ты лжешь мне, но зачем? — Хватит выспрашивать. Уходи! — Это Кейден сделал? — Нет, уходи, умоляю, — она игнорирует мои вопросы, и гонит меня прочь.       Если здесь кто и может что-то знать, так это Эвер. Я снова иду к нему, не рассчитывая на адекватный ответ. Я нахожу его в конюшне, а когда он видит меня, то снова бросает на меня этот фамильярный взгляд и закатывает глаза, будто ему уже тошно от одного моего вида. Это взаимно, говнюк. — Ну чего тебе опять? — Слушай, я ходил к Марлин… — И что? — он спрашивает, пожимая плечами. — Ты видел ее руки? Она что-то скрывает. Она вчера кричала на банкете, я в этом уверен. Но она ничего мне не говорит, будто… боится, или вроде того. Что происходит? — Ну, кричала и что с того? — В каком смысле «что с того»? Ты руки ее видел? Они все в синяках. Кто-то что-то с ней сделал и… — И что дальше? — он спрашивает безразлично. — Да в смысле, что дальше… Эвер, ведь… — я пытаюсь подобрать подходящее слово, но у меня ни хрена не выходит. Вообще-то, если честно, я думал, что скажу ему это и он, вроде как, проявит любопытство, какой-то интерес, расскажет мне всё, что знает, и мы вместе с этим разберемся. Но вместо этого, он просто стоял и таращился на меня так, будто это я тут единственный выжил из ума, а со всеми остальными всё было в полном порядке. Какого черта? — Не смотри на меня как на кретина! Это раздражает. — Так ты и есть кретин. — Я знаю, что я видел и слышал. Ты мне не веришь? Ты же веришь мне, почему тебе плевать? Я не понимаю, — я приближаюсь к нему ближе и хватаю его за плечи, всматриваюсь в его стальные серые глаза, но они не выражают ничего, кроме раздражения. — О, Боже, ну чего ты такой душный? Отстань уже от меня. — Эвер, скажи мне, — я сжимаю его плечи еще крепче, — пожалуйста. — Просто не обращай внимания. Это не наше дело. Отцу это не понравится. — Что это значит? — Ты тупой, Фрэнсис? Я сказал тебе, не обращай внимание. И отстань уже от меня, — он отталкивает меня и садится на лошадь, а я задираю голову, гляжу на него, но всё еще ни черта не понимаю, что здесь происходит, и почему это надо было игнорировать.        В общем, Марлин и синяки на ее руках не выходили у меня из головы до самого ужина. Весь день я ходил словно сам не свой, а мне никто ничего не говорил. Ни Эвер, ни Айрис, ни все остальные. Амелия только и повторяла, как заведенная, что у Марлин не всё в порядке со здоровьем. Но разве была такая болезнь, от которой появлялись синяки на руках, как от чьих-то пальцев? Или ты тоже считаешь, что я просто спятил? У меня были даже мысли подойти к Кейдену и спросить лично, но мне было слишком страшно, чтобы сделать это. — Фрэн? — голос Кейдена разносится за моей спиной и у меня мороз бежит по коже. Почему его голос действовал на меня так? — что ты здесь делаешь? — Я… э… — я даже не совсем нахожу, что ему ответить, его появление всегда меня ставило в тупик, — решил… решил подышать свежим воздухом. В Рочестере не было такого воздуха.       В Рочестере находилась «Последняя надежда». Она располагалась на окраине города где-то у водоема, ведь каждый вечер оттуда доносились эти клокочущие звуки с озер, лягушачье кваканье и стрекот сверчков. И всё равно казалось, что в сравнении с Уилерс Пойнт в Рочестере небо было другим и звезды тоже, и воздух там пропах тиной и запахом болот. Была в том воздухе какая-то сырость, которой не было здесь. И звезды, казалось, здесь светили ярче, а трава пахла свежее. А эта тишина. Такой тишины там точно не было и в помине. Мне не хватало этой тишины всю мою жизнь. И теперь я каждый вечер выходил в небольшую беседку у поместья и буквально наслаждался ею, я упивался ею. Она была неповторима. — Скучаешь по «дому»? — Кейден садится рядом, достает сигарету из пачки, прикуривает. Я смотрю, с каким изяществом он держит ее между тонкими длинными пальцами. — Скучаю, но не по всему, что там было, если честно. Можно? — я указываю взглядом на тлеющую сигарету, мне страшно его просить об этом, но я ужасно хочу наполнить свою голову этой никотиновой легкостью. В «Последней надежде» это было нашей редкой радостью. — Держи, — он протягивает мне свою только что зажженную сигарету, а я беру ее, едва касаясь его пальцев, прикасаюсь к своим губам, и глубоко затягиваюсь. Я чувствую на ней кофейный вкус его губ, и моя голова идет кругом. — Спасибо, Кейден, — я выдыхаю кольца синего дыма и с ним словно уходит всё то напряжение, что скопилось во мне за весь этот день. — Ты давно куришь? — Года два может, — я пожимаю плечами, — многие из нас курят, в «Последней надежде» за этим не сильно следили. — Откуда вы брали сигареты? — он затягивается и смотрит на меня этим заинтересованным взглядом серых холодных глаз. — Верджил угощал нас сигаретами взамен на… — я запинаюсь, но не продолжаю. — Взамен на что? — а он наклоняется ко мне чуть ближе, его глаза блестят в свете низковольтных ламп, до безумия жгучий цвет. Я ловлю себя на мысли, что буквально не могу от них оторваться. — Взамен на… на всякое, — я затаиваю дыхание, когда он смотрит на меня. — Например, на что? — На… ну, знаешь… — я не знаю, как ему сказать это, мне ужасно стыдно и вообще, я не знал, куда себя деть в этот чертов момент. Зачем я вообще про это заговорил. Черт, надо было мне ляпнуть это дерьмо. Я уже пожалел об этом три сотни раз. Ну кто меня за язык тянул? — Ты можешь мне сказать, Фрэн, — его нежный голос окутывает меня, табачный дым кружит голову, я открываю рот, но где-то вдалеке я слышу голос Амелии. — Кейден, дорогой, ты мне нужен, это срочно!       О Боги, благословите эту женщину. Если бы не она, не знаю, что бы я сейчас делал. Кейден с нескрываемым раздражением смотрит на нее, затем тушит сигарету и направляется в ее сторону, а я остаюсь в беседке наедине с этим табачным головокружением, каким-то внутренним страхом, стыдом и облегчением от того, что мне не пришлось говорить это вслух.